Глава 28

       Лицо Гвиды, прежде девически беспечное и розовое, теперь было бледным как слоновая кость, губы скорбно сжаты, шаг замедлен; но ясный спокойный взор и  волосы, убранные под чёрный креп чепца так тщательно, как только дозволяла их природная пышность, придавали всему её облику выражение привлекательного и торжественного благородства. Её лицо не выдавало знакомства с  постыдными тайнами жизни, но выказывало осознание жестокости жизни  и уязвимость перед болью, которую та несла.  Но прежде всего её лицо было бесстрашным, на нём не было печати греха; она вся была олицетворением Чистоты.
       Одно это громко утверждало её невинность, хотя бы она не сказала ни единого слова в своё оправдание. В глазах большинства людей, однако, её  искренность, основанная на вере в себя, лишь отягчала её вину и сгущала флёр таинственного скандала вокруг неё. Всё-таки её поведение внушало почтение некоторым, хотя её молчание отвращало от неё многих. Те немногие, которые, с огоньком любопытства в глазах, приходили предложить сочувствие, и в душе которых жалость мешалась с бессердечием, были каждый раз отстранены, горделиво и твёрдо, хотя и мягко.
       Так и случилось, что вскоре приходила только мэтресса Эмабль – она не задавала вопросов, не желала узнать никаких секретов, - да ещё Дорми Жамэ. 
       Дорми в последнее время захаживал на площадь Вир-Призн, и был единственным – помимо мэтрессы Эмабль – кого Гвида привечала. Неутомимое клак-клак его башмаков то и дело слышалось у порога её дома, иногда замирало и медлило там, иногда проникало за порог – тогда, когда ему взбредало в голову зайти внутрь. Он нёс охрану её дома бдительнее, чем Бириби; он старался услужить, как мог; он был молчалив и всегда бодрствовал. Почему он никогда не спал? Может быть, в его прошлом произошло нечто такое, от чего глаза его в ужасе открылись, и с тех пор уж не смыкались.
       Шевалье не было с ней, так как в день смерти её дедушки он как раз уехал в Сент-Мало, чтобы тайно повидать старого поверенного своей семьи. Он не знал о смерти друга и трудностях Гвиды. Что до Картеретты, Гвиде не хотелось, чтоб она приходила – ради неё самой.
       Мэтр Ранульф тоже не навестил её после похорон сьера де Мопра. Ужас свершившегося привёл его в ступор, и в голове его метался рой противоречивых мыслей. Перед ним стояли в полный рост ужасающие факты; но он, со свойственным ему упрямством, продолжал верить в её добродетель. О том человеке, что навредил ей, у него не было сомнений, и он  знал, что сделает в тот час, когда ему и Филипу д’Авраншу будет суждено встретиться. Пока что, избегая из чувства деликатности площадь Вир-Призн, он посещал мэтрессу Эмабль и постепенно узнал всё, что знала та о том, что случилось с Гвидой. Он и прежде делал многое для неё, без её ведома, посредством всё той же мэтрессы Эмабль. И всем на острове вскоре стало известно, что тот, кто при нём дурно отзывается о Гвиде, немало рискует. Вначале были такие, кто бранили его за это и называли негодяем, но как-то это наименование не вязалось с его обликом и поведением, к тому же всем было ясно, что он любит Гвиду теперь так же, как и любил прежде, и был бы рад сейчас же взять её в жёны. Сплетники упоминали имена Детрикана и Филипа в равной мере, но, наконец, все дружно указали на Филипа как виновника  ввиду имевшихся свидетельств очевидцев того, что происходило между ним и Гвидой в то время, когда он ещё оставался на Джерси. Небылицы мешались с крупицами правды и, наконец, была состряпана целая дикая история.
       Но Гвида, в своей отчуждённости, не обращала внимания ни на что.
       В тот день, когда она прошла мимо похоронной лавки, она ходила на могилу дедушки. Он умер, не ведая правды, и её сердце ожесточилось против него, навлёкшего на неё это несчастье. Вернувшись в коттедж на площади Вир-Призн, она достала письмо, которое Филип написал ей в тот день, когда впервые встретил графиню Шантавуан. Неделю назад она получила его. Она медленно перечла его, слегка вздрогнув раз или два. Потом взяла бумагу и принялась за ответ.
       Миновал первый кризис её жизни. Она столкнулась с горчайшим разочарованием. Она, такая честная, постигла всю глубину бесчестности человека, которого полюбила. Смерть явилась в её дом, принеся с собой горе и незаслуженный позор. Но её душевное величие и мужество стали ей опорой. Из пропасти несчастья она проложила тропинку наверх, к свету, и на эту тропку уж никогда не вступит нога Филипа. Она много думала и пришла к решению. За один месяц она постарела на годы. Горе дало ей опыт; её природные сила и добродетель вновь воспряли. Поднявшись выше личных обид, она приобрела новое понятие о том, что значит быть женщиной, поняла своё истинное место в мире и свои насущные потребности. Она не любила больше, но Филип оставался её законным мужем, и, так же как раньше, в пору их жениховства и женитьбы, она раскрывала перед ним своё сердце и разум, так и теперь она поступит так же. Ещё раз, в подтверждение их связи, чтобы полностью объяснить то, на что решилась, она изольёт душу своему мужу, но это уж в последний раз! Она утаит только две вещи – смерть дедушки и кое-что ещё. Потому что они относились теперь лишь до неё одной.
       «Нет, Филип д’Авранш, твоё письмо опоздало. Всё, что ты мог бы сказать и сделать, должно было быть сказано и сделано давно, в том прошлом, в которое я больше не верю. Я не спрошу тебя, почему ты поступил со мной так, как поступил. Слова теперь ни к чему. Когда-то я верила тебе, и это письмо, которое ты прислал мне, рассчитано на эту мою веру. Неужели ты и вправду думаешь, что я так глупа, что поверю и теперь? Наверно, у тебя были основания так считать, ведь ты же знал, как я верила тебе раньше. Подумать только! Я тебе верила!
        Какой же ты плохой! Несмотря на все свои обещания, несмотря на то, что я полностью доверилась тебе, ты, презрев правду и честь, отверг меня – осмелился на это, в то самое время, когда писал мне своё письмо. 
       Ради мирских искушений и благ ты отступился, вначале втайне, потом открыто, от той, кому поклялся в вечной любви. То сердце, в котором читал как в открытой книге, ты бросил в пыль. «Конечно, у тебя нет жены?» – спросил тебя герцог де Берси перед штатами Берси. «Конечно, нет!», - ответил ты.  Как безжалостно ты солгал!
       Неужели ты настолько слеп, что не мог увидеть последствий? Настолько безрассуден, что осмелился играть в смертельную игру с жизнью женщины, с душой своей собственной жены? Вот что ты сделал! Как ты не понимал этого? Или ты настолько порочен, что тебе всё равно? Я знаю, что ещё прежде, чем ты написал мне письмо, и после, когда тебя сделали принцем и наследником герцогства, герцог Берси открыто называл графиню Шантавуан твоей будущей женой.
       Так узнай же правду. Я теперь всё знаю и всё поняла. Я уж больше не та наивная доверчивая девушка, которую ты вырвал из её простой жизни ради такой жестокой судьбы. Вчера я была ребёнком, сегодня же… Да неужели же ты думаешь, что я прощу тебя за то, что ты убил мою веру и всю радость моей жизни? Ты лишил меня моего законного права на всё, что есть радостного и доброго в жизни. Мне нет и двадцати лет, но я чувствую, что мне – шестьдесят. Как ты осмелился так меня ограбить? Украсть то, что принадлежало мне по праву Божескому и мирскому, и взамен не дать ничего – ничего! 
       Помнишь, как я умоляла тебя не заставлять меня выходить за тебя? Но ты заставил, потому что я любила тебя и доверяла. А как я просила не делать брак тайным? Но ты настоял, потому что я любила тебя. А как ты клялся мне расстаться со мной у алтаря и не видать меня до тех пор, пока не вернёшься и не объявишь всем открыто о нашем браке, не назовёшь меня своей женой перед всеми? Но ты разбил свою священную клятву. Помнишь ли, муж мой?
       Помнишь ту ночь в саду, когда с моря задувал ветер? Помнишь, как ты обнимал меня? И пока я слушала твои нежные успокаивающие слова, ты тогда … о, какой ужас, какой стыд! После, пытаясь понять, что случилось, в своей слепой беспомощности, я повторяла себе «Но ведь он же любит меня!» и пыталась оправдать и простить тебя. Наверно, со временем мне это удалось бы, ведь тогда я не знала, что ты за человек. Но теперь, зная о тебе то, что я знаю, я чувствую, что в тот ночной час умерла моя любовь. А когда я узнала, что ты отрёкся от меня, я похоронила свою любовь.
       Ты ещё поплатишься за то, что сделал; я расплачиваюсь уже сейчас. Когда обрушилось на меня это несчастье, я думала, что мне нужно умереть. Зачем мне жить? Зачем не умереть? Море рядом, оно похоронит так глубоко. Я подумала о всех людях, что живут на огромной земле, и я сказала себе, что душа одной бедной девушки не считается, что моя смерть касается только меня одной. Мне стало ясно: я должна умереть и покончить со всем этим.
       Но ночью я услышала голос, который сказал: «Принадлежит ли твоя жизнь тебе, чтоб ты могла распоряжаться ей по собственному усмотрению?» Я не подумала это, а услышала. Моей душе было сказано, что смерть от собственной руки – позорна; тогда я поняла, что для обретения покоя, нужно заставить себя идти дальше ради доброго имени и памяти тех, кого я любила. Я подумала о своей матери. Если б ты помнил о ней, возможно, ты бы сохранил мой дар любви и не растоптал бы его. Я вспомнила о матери, и поэтому я живу.
       Я должна идти дальше одна, не имея ничего, что делает жизнь переносимой; ты же продолжишь подниматься вверх, при помощи своей страсти к почестям, своей силы и своего обмана. Но всё же думаю, что – как бы высоко ты не поднялся – мира в душе ты не обретёшь. Ты меня никогда не забудешь, как бы ни пытался. Для меня ты не будешь отныне существовать, даже в воспоминаниях. Но с тобой я всегда останусь – в твоём мозге, в сердце, в душе. Мысль обо мне будет преследовать тебя в твой смертный час. Твоя страсть и твоя трусость лишили меня всего; и Бог накажет тебя, не сомневайся.
       Остаётся сказать ещё немногое. Я никогда больше тебя не увижу, если это будет зависеть от меня. Да и ты не захочешь увидеть меня. Несмотря на уверения твоего красноречивого письма, что лежит передо мной, я знаю, что ты и тогда не хотел меня видеть. Я всего лишь твоя законная жена, а что тебе закон! К тому же, закона тебе нечего опасаться, чему ты можешь радоваться. Спешу сообщить тебе, почему.
       Прежде всего, никто здесь не знает, что я – твоя жена. Твое письмо до дедушки не дошло, а я тайну хранила. Священник, что обвенчал нас, в плену во Франции, а приходская книга церкви Св. Михаила украдена. Единственный свидетель, мистер Шорхэм, твой лейтенант, ушёл с тобой на «Араминте» - по твоим словам. Так что ты можешь отрекаться от меня безопасно. Что до меня, я выдержу все пытки мира, но не назову тебя своим мужем.  Я твёрдо решилась жить независимо, по своей воле и с Божьей помощью. Теперь я увидела, что там, за Оградой.
       Твой путь понятен. Ты не можешь пойти на попятную. Ты слишком далеко зашёл. Твои почести и титулы были добыты ложью. Сознаться в этом – значит, погубить себя, ибо весь свет знает теперь, что капитан Филип д’Авранш флота его величества – приёмный сын герцога де Берси. Несомненно, Дом Берси имеет причину ликовать, при первом наследнике – слабоумном, и втором – предателе!
       Я возвращаю пятьдесят фунтов, что ты мне послал – ты не спросишь, почему… Итак, всё кончено. Мы должны проститься навек.
       А помнишь, что ты сказал мне тогда на Экрео?
       Если я обману тебя, пусть я умру позорной смертью, одинокий и покинутый всеми. Это будем мне по заслугам, если я обману тебя, Гвида.
       Вспомнишь ли эти свои слова, на вершине своего триумфа?
                Гвида Ландресс де Ландресс»