Продавец памятников

Глава 1. Монеты из дедова клада

Артур Фергюсон родился в Шотландии в 1883 году — в семье, где слово «театр» произносили шёпотом, как название чего-то неприличного.
Отец его был сапожником. Человеком он был честным до костной боли: чинил обувь, брал за это ровно столько, сколько стоила работа, и вечером возвращался домой с руками, пахнущими кожей и варом. Мать штопала бельё соседям, а по воскресеньям водила Артура в церковь — не потому, что так уж верила в Бога, а потому, что так было принято. В их квартале всё делалось «потому, что так принято».
А Артуру было тесно.
Тесно в маленькой квартирке с низким потолком, где над головой всю ночь топали соседи. Тесно в школе, где учитель монотонно диктовал даты шотландских королей, а Артур смотрел в окно и представлял, как стоит на сцене — в свете рампы, в бархатном камзоле, — а зал замирает.
Потому что зал замирал только ради одного.
Артур слышал об этом от старшего брата, который раз в месяц выбирался в Эдинбург, в настоящий театр. И возвращался оттуда с горящими глазами.
— Понимаешь, — говорил он, — когда он выходит на сцену, все как будто перестают дышать. Вот так просто стоит человек — и весь зал в его руках. Он говорит — и все слушают. Он молчит — и все ждут, что он скажет.
Артур слушал и понимал, что хочет именно этого. Не денег, не славы даже. А вот этого мгновения, когда весь зал в твоих руках.
________________________________________
В четырнадцать лет он пришёл в эдинбургский театр на прослушивание.
Он выучил монолог Гамлета. Он репетировал его месяц, перед зеркалом, отрабатывая каждое движение: как входит, как поднимает глаза, как сжимает кулак на слове «быть». Он пришёл за час до назначенного времени, в единственном приличном костюме, который ему одолжил брат, и стоял в коридоре, пока не вышел режиссёр.
Режиссёр был пожилым, усталым и торопился.
— Ну?
Артур начал монолог. Он вложил в него всё: дрожь голоса, заломленные руки, паузу перед «или не быть». Он чувствовал, как у него горят щёки. Он был уверен, что это лучшее, что он делал в жизни.
Режиссёр слушал его секунд двадцать. Потом перебил:
— Хватит.
Артур замолчал.
— Слушай, мальчик, — сказал режиссёр без злобы, скорее устало. — Ты стараешься. Видно, что стараешься. Но актёр — он не старается. Актёр — он живёт. А ты пока показываешь мне, как ты стараешься. Понимаешь разницу?
Артур не понимал.
— Иди домой, — сказал режиссёр. — Займись чем-нибудь другим. Право, тебе будет легче.
________________________________________
Он получил отказ в четырёх театрах.
В пятом ему сказали то же самое, но другими словами, и эти слова запали ему в душу глубже, чем он тогда готов был признать: «У тебя не лицо актёра. У тебя лицо человека, который знает что-то, чего не знают другие».
Артур шёл домой по мокрой от дождя улице и думал: а что, если это и есть комплимент?
________________________________________
Туристы приезжали в Эдинбург круглый год.
Они выходили из поездов с чемоданами и путеводителями, они щёлкали фотоаппаратами на фоне замка, они покупали открытки и пледы и шотландское виски в клетчатых коробках. Они были очарованы Шотландией до полной потери критического мышления — и, что заметил Артур, очарованы настолько, что были готовы купить почти всё.
Первые его монеты были настоящими.
Старый дед Артура, когда-то служивший на флоте, действительно привёз из плаваний горсть старинных монет — потёртых, потемневших, с неразборчивыми профилями. Они хранились у матери в жестяной коробке из-под печенья и никому не были нужны. Артур, роясь однажды в шкафу, наткнулся на них и принёс на базарную площадь.
Он разложил их на куске бархата — красивого, бордового, взятого из старого маминого платья. Он встал так, чтобы свет падал на монеты. И стал ждать.
Первый турист — полный англичанин в соломенной шляпе — остановился.
— А это что?
— Монеты, сэр, — сказал Артур. И тут же, сам не зная почему, добавил другим голосом, тише: — Настоящие. Старые.
— Насколько старые?
Артур посмотрел на него и вдруг почувствовал то самое, о чём говорил брат: он держал этого человека в руках. Он не знал, как это вышло, но человек перед ним замер и ждал — как зал перед актёром.
— Видите ли, сэр, — сказал он медленно, — это монеты из клада. Мой дед нашёл его много лет назад. На побережье. Он служил на флоте и копал однажды… — Артур на секунду запнулся, придумывая на ходу, — копал однажды яму, чтобы поставить палатку. И нашёл горшок. В горшке было это. — Он обвёл рукой бархат. — И ещё много чего, но остальное семья забрала. Мне оставили только эти.
Он сам не понимал, откуда это берётся. Он говорил и видел, как глаза англичанина становятся круглыми, как он забывает про жену, которая тянет его за рукав, как он наклоняется ближе, к самым монетам.
— Клад? — переспросил англичанин. — Настоящий?
— Я бы не стал говорить, если бы не был уверен, — сказал Артур, и это была правда. Он вообще не любил говорить о вещах, в которых не был уверен.
Турист купил три монеты за пять шиллингов. Потом вернулся и купил ещё две. Жена тянула его прочь, но он не шёл.
Артур смотрел ему вслед и думал: дед, прости, но я, кажется, нашёл своё призвание.
________________________________________
Он врал им всё изобретательнее.
Иногда это был клад деда. Иногда — монеты, купленные у старого антиквара на Оркнейских островах. Иногда — римские денарии, найденные при строительстве железной дороги. Однажды он «нашёл» целый сундук в подвале разрушенного замка и продал его содержимое по частям трём разным людям, и все трое остались довольны, потому что каждый получил свою легенду.
Монеты он покупал у старьёвщика за пенни и продавал за шиллинги. Разница была приятной, но не в ней было дело.
Дело было в том, как они смотрели.
Артур любил этот момент больше всего. Когда человек берёт монету в руки и верит. Верит, что держит в пальцах кусочек истории — что где-то на далёком побережье, много лет назад, суровый шотландский дед копал яму под палатку и нашёл горшок с сокровищами. И вот теперь это сокровище у него, в кармане. И его жизнь на секунду становится больше, чем она есть — богаче, древнее, причастнее к чему-то великому.
А монета — монета была обычной монетой. Потёртой и недорогой.
Артур шёл домой с выручкой и посмеивался. Над простаками — над тем, как легко они верят. Над глупостью человеческой — над тем, сколько в ней доверчивости.
А потом, вечером, перед сном, смотрел в потолок и думал уже о другом.
Он думал о том, что монеты — это мелко. Копейки. Шиллинги. Он тратил свой дар на мелочь: на горсть потемневших кружочков для толстого англичанина в соломенной шляпе.
Он ведь мог продать им что угодно.
Нужно было только правильно выбрать, что именно.
________________________________________
Он ещё не знал, что через несколько лет выберет. И что выберет он — колонну адмирала Нельсона на Трафальгарской площади.
Но зерно уже проросло. В тот вечер, когда ушёл англичанин с пятью монетами, Артур впервые понял главное, что определит всю его жизнь:
Люди верят во что угодно. Надо только правильно это им преподнести.
А в том, как правильно преподнести, он, сын сапожника из Шотландии, не взятый ни в один театр, разбирался лучше многих.

Глава 2. Колонна адмирала Нельсона

В 1925 году Артуру Фергюсону было сорок два.
Он уже не торговал монетами. Монеты остались в далёком прошлом — как первая ступенька лестницы, по которой он поднимался всё выше и выше. За плечами у него было двадцать лет мелких и средних афер: фальшивые драгоценности, «наследства» от несуществующих дядюшек, «выгодные» вложения в предприятия, которых не существовало. Он ни разу не попался. Он был осторожен, обаятелен и, что важнее всего, — знал меру.
Но в тот год он почувствовал, что мера его больше не устраивает.
Артур стоял на Трафальгарской площади, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на колонну Нельсона. Серый лондонский день, голуби под ногами, кэбы на дороге — всё было обыкновенным. А колонна возвышалась над площадью, уходила в низкие тучи, и адмирал сверху смотрел на город с тем спокойным презрением, с каким смотрят на людей, которых уже ничем не удивишь.
Артур смотрел на неё долго.
А потом перевёл взгляд на человека, который стоял рядом.
Это был американец. Сразу видно — по костюму, слишком хорошему для лондонской погоды, по шляпе, слишком новой, по лицу, слишком открытому. Американец стоял, задрав голову, и смотрел на адмирала с таким восхищением, с каким дети смотрят на воздушный шар.
Артур подошёл.
— Простите, сэр, — сказал он мягко. — Вы, я вижу, ценитель?
Американец обернулся.
— О, это великолепно! — сказал он с искренним восторгом. — Просто великолепно! Я из Айова, мистер… простите, не знаю вашего имени. У нас таких вещей нет. У нас всё новое. А это… — Он снова поднял глаза на колонну и покачал головой. — Это настоящая история.
Артур улыбнулся.
— Да, — сказал он. — Настоящая история. Адмирал Нельсон, Трафальгарское сражение, тысяча восемьсот пятый год. Говорят, он стоял на палубе в парадном мундире, когда в него попала пуля. Нарочно надел — чтобы его видели матросы. — Он помолчал и добавил тихо: — Есть в этом что-то… возвышенное, не правда ли?
Американец смотрел на него с растущим уважением.
— Вы историк, сэр?
— Я? — Артур рассмеялся так естественно, что сам почти поверил в свою весёлость. — Нет, что вы. Я государственный чиновник. Служу при парламенте. Но историю люблю страстно. Просто страстно.
Они ещё немного поговорили. Американец оказался богатым человеком из Айовы, приехал в Европу впервые, восхищался всем без разбора. Его звали мистер Хартли — кажется, так, Артур не запомнил фамилию точно, потому что уже думал о другом.
Он смотрел на колонну, на американца, на голубей, на часы на башне.
И вдруг — как это обычно и бывает — идея пришла целиком, разом, во всём своём блеске.
— Мистер Хартли, — сказал он, понизив голос, — вы позволите мне говорить с вами откровенно?
— Конечно.
— Видите ли… — Артур вздохнул так, как вздыхают люди, которым приходится говорить неприятные вещи. — Британия сейчас переживает не лучшие времена. Вы, наверное, знаете о нашем долге перед Соединёнными Штатами — по военным займам. Он огромен. Просто огромен. — Он посмотрел американцу прямо в глаза. — Парламент ищет любую возможность, чтобы расплатиться хотя бы частично. И в связи с этим… было принято решение.
Он сделал паузу.
— Какое решение? — спросил американец.
— Вы только не смейтесь, — сказал Артур с грустной улыбкой. — Парламент решил выставить на торги часть национального достояния. Не всё, разумеется. Но кое-что. Чтобы покрыть хотя бы часть долга.
Американец переводил взгляд с его лица на колонну и обратно.
— Вы хотите сказать…
— Я хочу сказать, — мягко перебил его Артур, — что колонна Нельсона в настоящий момент как раз выставлена на продажу. И я, как уполномоченный представитель правительства, ищу покупателя.
Ветер на площади поднял в воздух обрывок газеты.
Американец стоял, открыв рот.
— Продаётся? — переспросил он. — Вот эта? Вся?
— Вся, целиком, — подтвердил Артур. — С колонной, статуей, пьедесталом. Демонтаж и доставка в любую точку мира включены в цену. Правительство берёт это на себя. — Он сделал паузу и добавил, будто только что вспомнил: — Разумеется, сумма немаленькая. Шесть тысяч фунтов. Но для человека вашего положения…
Он не договорил. Он умел не договаривать.
Американец смотрел на колонну. И Артур видел, как в его глазах колонна эта уже стоит — не на Трафальгарской площади, а посреди зелёного газона в Айове, между домом и яблонями. Как соседи приходят и ахают. Как он, мистер Хартли, стоит рядом и небрежно объясняет, что, мол, купил у англичан. Потому что может себе позволить.
— Я должен подумать, — сказал американец, но голос у него уже дрожал от нетерпения.
— Разумеется, — кивнул Артур. — Но боюсь, что времени мало. Есть ещё желающие. Один джентльмен из Нью-Йорка… впрочем, неважно. — Он посмотрел на часы. — Даю вам час на размышление. Мне нужно согласовать ещё пару формальностей с руководством. Встретимся здесь же, у колонны.
И он повернулся, чтобы уйти.
— Мистер! — окликнул его американец. — А как вас зовут?
Артур обернулся и улыбнулся.
— Фергюсон, сэр. Просто Фергюсон. Правительственный агент Фергюсон.
________________________________________
Он ушёл недалеко — в ближайший паб, где заказал стакан виски и просидел с ним час, глядя в окно на площадь. Он не готовил никаких бумаг. Он вообще ничего не готовил. Он знал, что если американец вернётся — а он вернётся, такие люди всегда возвращаются, — то всё решится само.
Через час мистер Хартли стоял у колонны. Он пришёл на десять минут раньше.
Артур подошёл к нему с озабоченным видом, как человек, который только что выдержал тяжёлый разговор с начальством.
— Хорошие новости, — сказал он. — Руководство одобрило продажу именно вам. Ваша репутация, мистер Хартли, ваша репутация. — Он достал из кармана сложенный лист бумаги, на котором заранее в пабе написал несколько строк. — Вот предварительное соглашение. Подпишите — и колонна ваша.
Американец подписал, не читая.
— А деньги? — спросил он. — Кому?
— Чек на предъявителя, — сказал Артур, — на имя казначейства. — И добавил, будто спохватившись: — Или можно на моё имя — я передам. Так даже быстрее. Бюрократия, знаете ли.
Американец выписал чек на шесть тысяч фунтов стерлингов.
Артур принял его с достоинством и поклонился.
— Поздравляю, сэр. Вы только что приобрели один из величайших памятников Британской империи. — Он вынул из кармана второй листок — с адресом. — Вот фирма, которая займётся демонтажем. Обратитесь туда завтра утром. Они в курсе. — Он ещё раз поклонился. — Имею честь, мистер Хартли. Приятно было иметь дело с настоящим ценителем.
И ушёл.
На этот раз — далеко. Он сел в первый же кэб и велел ехать к себе, на другую сторону Темзы. Всю дорогу он смотрел в окно и улыбался так, что извозчик пару раз обернулся.
________________________________________
На следующее утро мистер Хартли из Айовы явился по адресу, указанному на листке.
Адрес был настоящий. Там действительно располагалась строительная фирма, которая занималась сносом зданий. Он вошёл, представился, объяснил, что желает демонтировать колонну Нельсона с Трафальгарской площади и перевезти её в Айову.
В конторе повисло молчание.
— Простите, сэр, — наконец сказал старший клерк. — Что вы желаете демонтировать?
— Колонну Нельсона. Я её купил. Вчера. У правительственного агента Фергюсона.
Клерк смотрел на него очень долго. Потом позвал хозяина. Хозяин слушал ещё дольше, а потом сказал:
— Сэр, я вынужден вам кое-что сообщить.
________________________________________
Колонну Нельсона мистер Хартли так и не увидел в Айове.
Узнал он об этом, находясь в одном из отделений Скотланд-Ярда — куда его доставили после того, как он устроил в строительной конторе буйство и перебил три окна. Он требовал найти «правительственного агента Фергюсона» немедленно, сию минуту, потому что он, мистер Хартли, заплатил шесть тысяч фунтов честно заработанных денег и имеет право получить то, что купил.
Полицейский инспектор слушал его с каменным лицом, делал пометки и в конце спросил, не сохранился ли у мистера Хартли адрес или приметы продавца.
Адреса не было. Приметы были общими: среднего роста, приличный костюм, лицо… приятное.
— Приятное, — повторил инспектор и вздохнул. — Ну разумеется, приятное.
Мистер Хартли из Айовы вернулся домой на пароходе и всю дорогу ни с кем не разговаривал. Жене он сказал только одно: что англичане — нация, которая давно должна была потерпеть крах.
________________________________________
А Артур Фергюсон в это время уже стоял на другом конце Лондона.
Он смотрел на Биг-Бен, на Вестминстерское аббатство, на Тауэр — и в голове его одна за другой складывались истории.

Глава 3. Распродажа Англии

Шесть тысяч фунтов — это была не просто удача.
Это был сигнал.
Артур Фергюсон вернулся домой в тот вечер, сел за стол, положил перед собой чек и долго смотрел на него. Не на сумму — на сам факт. Взрослый, богатый, уважаемый человек из Айовы купил у него колонну с Трафальгарской площади. Не монету. Не безделушку. Колонну.
А значит, можно было продать всё остальное.
Он достал лист бумаги, обмакнул перо и начал писать. К полуночи список был готов. В нём значились: Биг-Бен, Тауэр, Вестминстерское аббатство, Букингемский дворец, собор Святого Павла, Трафальгарский сквер целиком, несколько фамильных имений английской знати, которые он видел в иллюстрированных журналах, и — на всякий случай — мост Ватерлоо.
Он перечитал список, вычеркнул мост и дописал его снова.
Утром он взялся за дело.
________________________________________
Метод у него теперь был отточен до блеска.
Он не подходил к туристам на улице. Улица — это для мелких. Он теперь работал в фойе дорогих отелей, в ресторанах на Пикадилли, в курительных комнатах клубов, где английские джентльмены в тишине читали «Таймс» и не задавали лишних вопросов. Туда же заходили богатые американцы — посмотреть, как живут англичане. И там, за чашкой чая, среди кожаных кресел и запаха сигар, история про «распродажу национального достояния» звучала уже не абсурдно, а почти правдоподобно.
Он никогда не давил. Он скорее печалился.
— Поймите меня правильно, сэр, — говорил он, глядя в сторону, будто ему было стыдно за свою страну. — Я сам не в восторге. Но долг есть долг. Парламент пошёл на крайние меры. Некоторыми объектами приходится жертвовать.
— И какими же?
— Ну, — Артур задумывался, будто вспоминая, — вот Биг-Бен, например. Разумеется, без башни. Башню парламент оставляет себе — это символ. А сами часы, механизм, колокол — пожалуйста. Тысяча фунтов, и они ваши.
Американец смеялся.
— Биг-Бен? Продаётся?
— Всё продаётся, сэр, — отвечал Артур с грустной улыбкой. — Вопрос лишь в цене.
На этого клюнули через два дня.
________________________________________
Дальше пошло как по маслу.
Тауэр «ушёл» за тысячу фунтов — покупателю объяснили, что воронов, разумеется, вывезут отдельно, в специальных клетках, но за это доплата. Букингемский дворец, со всеми «Их Величествами» в придачу — то есть с мебелью, картинами и правом называть себя хозяином, — обошёлся новому владельцу в две тысячи. За эту же сумму Артур «продал» Вестминстерское аббатство, причём покупатель долго уточнял, входят ли в стоимость похороны в стенах аббатства для членов его семьи, и Артур, не моргнув глазом, ответил, что да, входят, но только для членов семьи, а не для друзей.
Он брал только задаток.
Это было его ноу-хау, его золотое правило. Не брать всё — брать часть. Полная сумма вызывает подозрение, аванс — нет. Аванс кажется естественным: «Вы внесите залог, а остальное — при оформлении». А оформление всё не наступало и не наступало — то документы не готовы, то парламент на каникулах, то юристы тянут. К тому же времени, когда покупатель начинал что-то подозревать, Артур уже был далеко.
За полтора месяца он «продал» всю Англию. И не по одному разу.
У Вестминстерского аббатства оказалось три хозяина. Букингемский дворец — два. Колонну Нельсона он «продал» ещё раз, уже в другой редакции истории: теперь он говорил, что первый покупатель не смог собрать всю сумму, и колонна снова поступила на торги. Это звучало почти как правда — и именно поэтому работало.
________________________________________
Он вёл учёт.
В его записной книжке, спрятанной за батареей в съёмной квартире, были аккуратно выписаны: дата, объект, сумма задатка, имя покупателя. Итог за полтора месяца — двенадцать тысяч фунтов. Немыслимые деньги. За всю жизнь он не держал в руках столько.
А потом в записную книжку добавилась строчка, которой он не писал, — она появилась в газетах.
«ПОЛИЦИЯ РАЗЫСКИВАЕТ ЧЕЛОВЕКА, ПРОДАЮЩЕГО ЛОНДОН»
Статья была небольшая, помещённая на третьей полосе, с насмешливым подзаголовком: «Американские туристы уверяют, что приобрели Букингемский дворец». В заметке говорилось о некоем «человеке, выдающем себя за правительственного агента», и полиция просила всех, кто мог его видеть, сообщить в Скотланд-Ярд.
Артур прочитал статью два раза, сложил газету, допил чай и посмотрел в окно.
Скотланд-Ярд. Настоящий.
Он смотрел на улицу и чувствовал, с одной стороны, страх, а с другой — совершенно неуместную гордость. Он попал в газеты. О нём писали. О его выдумке. Его спектакль дошёл до такой точки, где о нём начали говорить вслух.
Зал не переставал дышать.
________________________________________
Ещё неделю он продержался — с большей осторожностью, чем раньше, меняя отели и не останавливаясь подолгу на одном месте. Но настроение у него с каждым днём портилось. Улицы, на которых он работал, стали казаться слишком узкими. Люди в котелках — слишком внимательными. Полицейские на перекрёстках — слишком часто оглядывавшимися ему вслед.
Он понимал: если он останется, его возьмут. Не потому, что он был неосторожен, а потому, что суммарно он был уже слишком заметен. Двенадцать тысяч фунтов — это не горсть шиллингов. Это след, который невозможно замести.
И тогда он принял решение, которое через несколько лет приведёт его к славе большей, чем все английские аферы вместе взятые.
Он поедет в Америку.
Там — простор. Там у людей деньги, доверчивость и, главное, отсутствие привычки к старинным памятникам. Английские достопримечательности там знают плохо. Американцы смотрят на Лондон снизу вверх — и потому не заметят подмены. А если он переключится с Лондона на что-нибудь местное, американское, — там и подавно никто не поверит, что такое возможно, а значит, никто и не заподозрит.
Он собрал чемоданы. Дописал в записную книжку последнюю английскую строчку — «Тауэр, повторно, 1000 ф.» — и вычеркнул её, чтобы не было лишних следов. Спрятал книжку на дне саквояжа. Выехал из Лондона ночным поездом в Саутгемптон.
На причале, перед отплытием, он обернулся. Город был далеко, туманы затянули его, ничего не было видно. И всё же Артур почувствовал, что прощается с чем-то большим, чем город. С собственной молодостью, быть может. С тем временем, когда монеты в жестяной коробке казались ему сокровищем.
Потом он поднялся по трапу и больше не оглядывался.
________________________________________
На пароходе он быстро сошёлся с несколькими пассажирами. Один из них, техасский нефтяник, долго расспрашивал его об Англии и о том, как теперь тяжело приходится старушке-Британии.
— Да, — сказал Артур со вздохом. — Британия сейчас продаёт всё, что плохо лежит. Поверьте мне, сэр, я знаю, о чём говорю.
— А вы, простите, чем в Англии занимались?
— Я? — Артур помолчал, глядя на океан. — Я был агентом по особым поручениям. Правительственные дела. Ничего интересного.
Он улыбнулся и добавил про себя: пока.


Глава 4. Белый дом в аренду

Нью-Йорк встретил его шумом.
Артур сошёл с парохода на причал Манхэттена и остановился, оглушённый. Над головой громоздились дома, которых он не видел даже на картинках: каменные, высокие, уходящие в небо так, что шея уставала смотреть. Внизу гремели трамваи, сигналили автомобили, кричали газетчики. Воздух пах бензином, горячим асфальтом и деньгами.
Фергюсон постоял минуту, принюхался и улыбнулся.
— Ну, — сказал он сам себе, — тут есть на что ловить.
________________________________________
Он снял номер в приличном отеле, купил себе новый костюм — серый, с иголочки, — и шляпу, которая стоила как два обеда сапожника в Шотландии. Потом сел в кресло у окна и стал думать.
Думать нужно было хорошо.
В Англии он работал по старинке: памятники, колонны, аббатства. Но здесь, в Америке, памятников было мало, и все они были новыми. Продать американцу Статую Вашингтона было бы слишком грубо — он повидал её вчера на площади и знал, что она никуда не денется. Нужно было другое. Что-то большее. Что-то, во что американец поверит не потому, что поверит, а потому, что ему нужно поверить.
Он думал всю ночь. А наутро, за завтраком, взял газету — и ответ пришёл сам.
На первой полосе была статья о бюджете. О том, как дорого обходится правительству содержание президентской семьи, как спорят об этом в конгрессе, как кто-то из сенаторов намекает, что «страна не должна оплачивать личные расходы».
Артур прочитал статью медленно, от начала до конца. Потом отложил газету, отпил кофе и сказал вслух:
— Белый дом.
Он сам испугался того, что сейчас сказал.
________________________________________
Банкира звали мистер Поттер.
Фергюсон нашёл его через своего знакомого, которого встретил на пароходе, — тот дал адрес «одного очень серьёзного человека, который любит всё большое». Поттер был действительно серьёзным: немолодой, с тяжёлыми челюстями, с кабинетом, в котором стены были обиты дубом, а на столе лежала стопка бумаг толщиной с кирпич. Он был из тех людей, которые всю жизнь копили и теперь не знали, куда девать накопленное.
Фергюсон вошёл в кабинет с портфелем, в новом костюме, с лицом человека, который представляет не себя, а государство.
— Мистер Поттер, — начал он, садясь, — я уполномочен вести с вами переговоры чрезвычайной важности. — Он выдержал паузу. — И конфиденциальной.
Поттер поднял брови.
— Я вас слушаю.
— Речь пойдёт о Белом доме.
Поттер моргнул.
Фергюсон говорил следующие полчаса так, как не говорил ещё никогда в жизни. Он рассказывал про огромные долги правительства, про то, что содержание президентской семьи обходится налогоплательщикам в сумму, которая никому не снилась, про то, что конгресс ищет выход и выход найден. Он говорил то мягко, то с искренним возмущением, то почти шёпотом — про «щекотливое положение», в котором оказалось правительство. Он упомянул нескольких сенаторов по именам — назвал их наобум, но уверенно, и Поттер кивал. Он упомянул «соглашение, которое готовится с одной нью-йоркской фирмой», и Поттер кивнул снова.
А потом Фергюсон сказал главное.
— Правительство США, — сказал он, — готово рассмотреть вопрос о передаче Белого дома в аренду частному лицу. Срок — девяносто девять лет. С правом выкупа. Сумма аренды — два миллиона долларов.
В кабинете стало тихо.
Поттер смотрел на него.
— Белый дом, — повторил он.
— Белый дом, — подтвердил Фергюсон.
— В аренду.
— Совершенно верно.
Поттер откинулся в кресле и долго молчал. Фергюсон не торопил его. Он знал: если человек молчит и не прогоняет тебя — он уже согласен наполовину.
— Два миллиона, — сказал наконец Поттер. — Многовато.
— Сэр, — мягко ответил Фергюсон, — это Белый дом. Он стоит дороже. И подумайте сами: вы входите в историю. Не в газеты, заметьте, а в историю. О вас будут писать в учебниках. Первый человек, который владеет Белым домом.
Поттер молчал ещё немного.
А потом спросил то, чего Фергюсон боялся больше всего:
— А как это будет оформлено? Документы?
Фергюсон выдохнул про себя.
— Документы, — сказал он, — будут оформлены через моего коллегу, который специально приедет из Вашингтона. — Он достал из портфеля папку и положил её на стол. — А вот это — предварительное соглашение. Можете подписать сейчас. — Он помолчал и добавил как бы невзначай: — Только, мистер Поттер, дело это щекотливое. О нём не должна знать ни одна живая душа. Ни пресса, ни конкуренты. Ни даже ваша жена, простите. Пока всё не будет готово.
— Разумеется, — сказал Поттер. — Я человек дела.
Он подписал.
Фергюсон взял у него чек на два миллиона долларов — чек, от которого у него на секунду закружилась голова, — и, аккуратно сложив бумаги в портфель, поднялся.
— Мистер Поттер, — сказал он, пожимая ему руку, — я вам завидую.
І вышел.
________________________________________
На улице он остановился на углу и закурил.
Два миллиона. Два миллиона долларов. Он стоял на углу Пятой авеню, среди грохота автомобилей и криков мальчишек с газетами, с сигаретой в пальцах, которая подрагивала, и смотрел на каменные дома напротив. Внутри у него всё пело. Это было даже не чувство обогащения — это было что-то большее. Он только что продал американцу его собственную страну. И тот заплатил. С радостью заплатил.
— Ай да Артур, — сказал он себе. — Ай да молодец.
Он затушил сигарету, поправил шляпу и пошёл в отель.
По дороге он видел, как на перекрёстке полицейский регулирует движение. Полицейский махнул ему рукой, пропуская, и Фергюсон улыбнулся ему в ответ так искренне, как мог.
Он уже понимал, что в эту игру в Америке он играет по-крупному. И что остановиться уже не сможет.
________________________________________
На следующий вечер, сидя в номере, он перечитывал в записной книжке свою последнюю строчку:
«Белый дом. Аренда 99 лет. 2 000 000 $».
Строчка была красивая.
А рядом, сам собой, в голове возник вопрос, от которого он тогда только отмахнулся:
— А что, если попробовать что-нибудь больше?
Статуя Свободы медленно проступала в его воображении. Она стояла в гавани, огромная, зелёная, недосягаемая.
Пока недосягаемая.

Глава 5. Статуя Свободы, или Предел человеческой глупости

Два миллиона долларов — это была не просто удача.
Это было головокружение.
Фергюсон понял это на третий день после сделки с Поттером, когда поймал себя на том, что сидит в номере, смотрит в окно на город и не может вспомнить, зачем он вообще здесь. Деньги были. Деньги были такие, что можно было тихо вернуться в Европу, купить дом где-нибудь на юге Франции и до конца жизни играть в карты с такими же стариками на террасе. Никакой полиции. Никакого риска. Никаких больше афер.
Он так и не вспомнил, зачем он здесь.
Потому что не было никакой «зачем». Была привычка. Было то самое чувство, которое он знал с юности, — чувство сцены. И был голос, который шептал по ночам: а слабо?
Слабо было.
________________________________________
Статую Свободы он присмотрел сразу.
Она стояла в гавани, огромная, с факелом, и была, пожалуй, единственным американским памятником, который знал весь мир. Продать её — это было уже не про деньги. Это было про то, чтобы доказать самому себе, на что он способен. Колонна Нельсона — разминка. Белый дом — хороший этюд. А статуя Свободы — это финал. Это занавес.
Покупателя он нашёл быстро.
Австралийский миллионер, приехавший в Нью-Йорк по делам, — грузный, обстоятельный человек с трубкой и медленным взглядом. Такие люди не верят на слово. Такие люди сначала всё проверяют. Но именно поэтому они и были для Фергюсона лакомым куском: если такой человек поверит, он поверит до конца.
Они встретились в ресторане отеля. Фергюсон представился агентом правительства, отвечающим за «реорганизацию национального имущества». История была та же, что и с Поттером, только теперь она была отрепетирована до блеска: долги, конгресс, необходимость расставаться с символами, «щекотливое положение».
Австралиец слушал молча, попыхивая трубкой.
— Сколько? — спросил он наконец.
— Пятьсот тысяч, — сказал Фергюсон. — Задаток. Остальное — по факту передачи.
Австралиец кивнул.
А потом сказал то, чего Фергюсон не ждал:
— Мне нужно её осмотреть. Лично. И распилить.
Фергюсон моргнул.
— Распилить?
— Ну конечно, — сказал австралиец спокойно. — Я не могу перевезти её в Сидней целиком. Слишком большая. Я договорился с одной верфью — её разрежут на части, погрузят на корабль и соберут уже на месте. — Он посмотрел на Фергюсона поверх трубки. — Так что давайте так, мистер Фергюсон. Я заплачу задаток после того, как инженеры осмотрят статую и подтвердят, что её можно распилить без повреждений. И — прошу вас — подготовьте все бумаги к завтрашнему утру.
Фергюсон улыбнулся и кивнул.
Внутри у него всё оборвалось.
________________________________________
Он продержался два дня.
Два дня он тянул, ссылался на «согласование», на «юристов», на «непредвиденные обстоятельства». Но австралиец был не Поттером. Он звонил каждый день. Он был вежлив, настойчив и непреклонен. И на третий день он сделал то, что делают все обстоятельные люди, когда им что-то кажется странным: он пошёл и спросил.
Сначала у администрации статуи. Ему ответили, что статуя не продаётся и не продавалась.
Потом — в полицию.
Полиция, надо сказать, отреагировала на его заявление с некоторым сомнением. Но когда австралиец предъявил подписанное «предварительное соглашение» с подписью «агента Фергюсона, правительственного уполномоченного», сомнение сменилось интересом. А когда в участке сверили фамилию с теми заметками, которые ещё в Лондоне пришли из Скотланд-Ярда, интерес сменился действием.
Фергюсона взяли на следующий день.
Он как раз сидел в ресторане отеля — том самом, где встречался с австралийцем, — и допивал кофе. К столику подошли двое в штатском, вежливо приподняли шляпы и попросили пройти с ними.
Фергюсон посмотрел на них, потом на кофе, потом на улицу за окном.
— Разумеется, господа, — сказал он. — Позвольте только допить.
Ему позволили.
________________________________________
Суд был шумным.
Пресса ждала его давно. За две недели до процесса газеты вышли с заголовками: «ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПРОДАЛ БЕЛЫЙ ДОМ», «АФЕРИСТ ИЗ ШОТЛАНДИИ ИЛИ ПРИЗРАК?», «СКОЛЬКО СТОИТ СТАТУЯ СВОБОДЫ?». Публика требовала зрелища, и Фергюсон был готов его дать. Он всю жизнь мечтал о сцене — и вот наконец получил её. Правда, зал был не театральный, а судебный, и вместо аплодисментов грозили решёткой.
Он вошёл в зал в хорошем костюме, с гордо поднятой головой, и публика приветствовала его так, как приветствуют актёра, который вышел на поклон.
Судья оказался человеком усталым, но не лишённым чувства юмора.
— Мистер Фергюсон, — сказал он, — вам вменяется в вину мошенничество в особо крупных размерах. По совокупности эпизодов вам грозит пожизненное заключение. Что вы можете сказать в своё оправдание?
Фергюсон помолчал.
Потом сказал:
— Ваша честь, я хочу быть с вами совершенно откровенен. — Он обвёл взглядом зал. — Я занимался тем, чем занимался, не ради денег. Деньги были лишь средством. Меня влекло не богатство, а исследование. — Он выдержал паузу. — Я хотел узнать, где лежит предел человеческой глупости.
Зал замер.
А потом — это было видно по лицам присяжных — зал усмехнулся. Не зло, а с невольным восхищением. Потому что фраза была дерзкой, точной и в чём-то даже честной.
Судья постучал молотком.
— Мистер Фергюсон, — сказал он сухо, — у вас, я вижу, талант к формулировкам. Однако суд интересует не философия, а факты.
________________________________________
Фактов было много.
Прокурор перечислял их один за другим: колонна Нельсона, Биг-Бен, Букингемский дворец, Вестминстерское аббатство, Тауэр, Белый дом, статуя Свободы. Каждое название вызывало в зале шёпот. Каждый обманутый свидетель выходил и рассказывал свою историю — про обаятельного человека с приятным лицом, который говорил так убедительно, что невозможно было не поверить.
Американец из Айовы, мистер Хартли, рассказал про колонну.
Банкир Поттер, который сидел в зале с каменным лицом и не смотрел на подсудимого, рассказал про Белый дом. Он был единственным, кто не улыбнулся фразе про предел глупости, и это было заметно.
А австралийский миллионер сказал коротко:
— Я хотел распилить. Он тянул. Я спросил. Я не люблю, когда тянут.
________________________________________
А потом произошло то, чего не ждал никто.
Защитник Фергюсона поднялся и сказал, что у него есть свидетель. Женщина из Техаса, вдова фермера. Она приехала в Нью-Йорк сама, на свои деньги, и попросила слова.
Судья разрешил.
Женщина вышла — немолодая, в простом платье, с руками, привыкшими к работе. Она сказала, что два года назад её ферма сгорела. Она осталась без ничего — без дома, без денег, с детьми на руках. И в тот момент, когда ей казалось, что жизнь кончена, к ней пришёл человек. Он представился гонконгским принцем, который путешествует инкогнито, и дал ей денег. Много денег. Все, что у него было с собой.
— Он сказал, что я должна начать заново, — тихо сказала женщина. — Я поверила. Я до сих пор верю. Мне всё равно, принц он или нет. Он спас меня.
Зал притих.
Фергюсон сидел, глядя в столешницу перед собой, и впервые за весь процесс ему было нечего сказать. Он не помнил эту женщину. Он вообще не помнил Техаса. Но он знал, что это правда, потому что такие вещи нельзя выдумать.
Судья посмотрел на него. Потом на присяжных. Потом на прокурора.
— Суд удаляется на совещание.
________________________________________
Приговор был мягким.
Пять лет. По совокупности эпизодов, с учётом смягчающих обстоятельств — «проявленного подсудимым в одном случае подлинного милосердия» — и с учётом того, что обманутые лица принадлежали к категории граждан, «располагающих достаточными средствами для покрытия убытков».
Публика в зале встретила приговор с явным облегчением.
Фергюсон выслушал его стоя, с тем же спокойным достоинством, с каким слушал всё остальное. Когда конвой повёл его к выходу, он обернулся — и, найдя глазами австралийского миллионера, слегка поклонился ему, как кланяются партнёру по сцене после удачного спектакля.
Австралиец не ответил на поклон. Но и не отвёл взгляда.
________________________________________
Он вышел через пять лет.
Была весна, было тепло, и Нью-Йорк показался ему чужим. Он постоял у ворот тюрьмы, посмотрел на улицу, на людей, на автомобили — и понял, что больше не хочет ничего продавать. Не потому, что испугался. А потому, что больше не было в этом ни азарта, ни радости. Предел человеческой глупости, который он так хотел найти, оказался где-то очень далеко — дальше, чем он мог дойти. А может быть, его и вовсе не было.
Он переехал в Лос-Анджелес. Снял маленькую комнату. Жил тихо, на то немногое, что у него осталось, и почти ни с кем не разговаривал. Иногда, по вечерам, он выходил на бульвар, садился на скамейку и смотрел, как над городом зажигаются огни.
Он умер в 1938 году — в бедности и одиночестве.
Газеты написали о нём коротко: «В Лос-Анджелесе скончался Артур Фергюсон, человек, который в двадцатые годы продал американцам и англичанам полмира». Три строки. Маленькая заметка на последней полосе.
А в это время где-то в Европе, а потом и в Америке, один за другим появлялись новые мошенники. Они продавали Эйфелеву башню на металлолом, они продавали мосты, они продавали вокзалы, они брали задатки и исчезали. И многие из них, готовясь к своим аферам, перечитывали старые газеты двадцатых годов и находили там одно и то же имя.
Они учились у него.
А он, где бы он ни был, наверняка посмеивался над ними — так, как посмеивался когда-то над англичанином в соломенной шляпе на базарной площади в Эдинбурге, держа на ладони горсть потемневших монет из дедова клада.