Тугарин Фёдоров атаман с былинным именем

Имя Тугарин встречается в источниках XV–XVII веков, и звучит оно странно для христианского человека той эпохи. Это имя некрещёное, книжное — оно пришло из былин, где Тугарин Змейевич носил недобрую славу, а в глубине памяти русского человека стоял ещё и половецкий князь Тугор-хан. Таких имён — «оберегов» — на Руси давали немало: чужое, грозное имя должно было уберечь ребёнка от злых сил. Судьба сургутского атамана Тугарина Фёдорова оказалась достоверна имени: служил он «на сибирской украйне» тридцать пять лет, воевал на Енисее и под Москвой, и воевал — как писал он сам в челобитной — «явственно».

Пелым и Сургут
Начало службы сам атаман датировал в челобитной, поданной в сургутскую приказную избу 11 ноября 1626 года: службу в Сибири он начал, по его словам, в 1591/92 году [web_15_0_0_2]. Историк Я. Г. Солодкин делает здесь оговорку, важную для честного чтения источника: в челобитных служилые люди могли преувеличивать срок службы — ведь от этой цифры зависел оклад. Пелым, об участии в строительстве которого Тугарин вспоминал, был заложен, вероятно, летом 1593 года отрядом воеводы князя П. И. Горчакова [web_15_0_0_2]. Так или иначе, к середине 1590-х Тугарин оказался среди казаков, которых государева служба вела в только что устроенные сибирские города: сначала Пелым — где он, видимо, служил в станице атамана Темира Иванова вместе с терскими, донскими и «сольскими» казаками, — а на следующий год, в 1594-м, Сургут [web_15_0_0_0][web_15_0_0_2].

В Сургуте он остался на всю жизнь. Здесь он стал атаманом конных казаков — и здесь же оказался в самой гуще дел, которые город «ставил» вокруг себя: грандиозная по масштабам работа по прикреплению к России земель Пегой орды, по Оби и её притокам, требовала людей, умевших и рубить острог, и говорить с князьками, и брать ясак.

Нарым и Кет
На рубеже XVI–XVII веков имя Тугарина Фёдорова связывается с двумя острогами на землях Пегой орды — Нарымским и Кетским. Записная книга Сибири сообщает, что в 1596 году атаман Тугарин Фёдоров «поставил» оба острога, а затем был в них приказным; по сибирской летописи первые воеводы присылались в остроги лишь в 1600–1601 годах [web_15_0_0_9]. Однако современная наука здесь осторжна: экспедициями, в ходе которых и заложены Нарымский и Кетский остроги, предводительствовали сургутский письменный голова И. И. Колемин и голова М. В. Лодыгин, а Тугарин, надо думать, состоял при них помощником — и именно как приказной человек «годовал» в этих острогах, сначала в Нарымском, затем в Кетском, где по Миллеровской редакции свода был предшественником воеводы Челищева, известного на кетской службе с 1614/15 года [web_15_0_0_2].

Разница между «основателем» и «приказным, годовым» — разница не формальная. Основателя помнят историки; приказной годовал безвестно, но именно на таких людях держалась вся сибирская колонизация: кто-то должен был зимовать в деревянном городке среди враждебной тайги, собирать ясак, отбивать нападения и ждать смены. Тугарин это делал — и, по-видимому, делал так, что его имя осталось и в приказной документации, и в позднейших летописных сводах.

На Енисей и к Томи
В челобитной 1626 года Тугарин перечислял свои походы как наглядные доказательства службы. Один из них — енисейский: «посылали меня, государь, холопа твоего, твои государевы воеводы князь Фёдор Тимофеевич Долгорукий да Олексий Иванович Голохвастов на Енисею. И я, холоп твой, есашных людей привёл под твою царскую руку и есак с них взял. А которые, государь, енисейские остяки твоего государеву указу не послушали и есак не дали, и мне, холопу твоему, велено их воевать и побивать. И я, холоп твой, по твоему государеву указу их воевал и многих побил, а иных князцов и лутчих людей в Сургут привёл» [web_15_0_0_0]. Именно сургутские служилые люди построили первый русский острог в бассейне среднего Енисея, как показал В. А. Александров [web_15_0_0_9] — Тугарин был в числе тех, кто это дело делал руками.

Другой его поход — «ис Тобольска в Томь через Тару», под предводительством которого сургутские казаки в начале 1599 года поставили первое русское ясачное зимовье на Томи — место, где позже вырос Томский город [web_15_0_0_0]. И здесь историки снова просят осторожности: основателем Томска (он поставлен в 1604 году) Тугарина считать нельзя; в его челобитной говорится лишь о посылке воеводой князем Лобановым-Ростовским «из Нарыму в Томской город», где атаман «есак взял» [web_15_0_0_2]. Но и без этого поход к Томи — дело в его послужном списке.

Смута
Самый яркий эпизод его жизни — как писал Н. Н. Покровский — «относился не к Сибири, а к Центральной России» [web_15_0_0_8]. С 40 сургутскими казаками Тугарин был отправлен в Москву с ясачной соболиной казной [web_15_0_0_0] — и попал в самый водоворот Смутного времени. По его собственным словам, он под началом князя М. В. Скопина-Шуйского бился с изменниками под Калугой, «языки многие имал», а из-под Калуги со стольником В. И. Шуйским воевал у Лихвинской засеки [web_15_0_0_8]. Когда «царствующий град» оказался во власти поляков, «литвы» и русских воров, Федоров, по его челобитной, «дрался» с ними «явственно», находясь «с бояры без выезду», и «многажды» был ранен [web_15_0_0_8]. С освобождением Москвы он вернулся в Сургут [web_15_0_0_0].

Насколько далека эта страница от сибирской службы — и насколько она характерна для судьбы того поколения. Сибирский атаман, носивший соболиную казну в столицу, оказался втянут в московскую смуту и три года не мог вернуться к своим делам — но и там не отсиживался, а бился в земских полках. Тот же путь, что и у многих сибирских ветеранов: человек, посланный со служебным поручением, попадал в эпицентр истории и по собственной воле не выходил из неё, пока Москва не была очищена.

Авторитет старого атамана
После Смуты Тугарин вернулся к сургутской службе и служил в атаманах с самым высоким в городе окладом: 15 рублей, 15 четвертей хлеба и 3 пуда соли в год — вдвое больше, чем рядовые казаки [web_15_0_0_2]. Это был не просто оклад, это была мера уважения. К нему шли за советом, просили о помощи в разных делах, включая семейные разбирательства [web_15_0_0_0]. Когда в Москве решался вопрос, где ставить новый Кетский острог, к сибиряку обращались за консультацией «государевы люди» [web_15_0_0_0] — место для острога искали по памяти того, кто сам там годовал. Тот же мотив звучит и в московском распросе 1611 года, когда Тугарин вместе с казаком Первушей Колпашником «сказывали в роспросе» о местоположении Нарымского и Кетского острогов и предлагали перенести их на другие места [web_15_0_0_8] — память старого человека работала как источник при принятии государственных решений.

Отставка и последний поход
К 1626 году накопилось «многих служеб от ран увечен» — и Тугарин просил отставки, а на свой оклад — поверстать двадцатилетнего сына Петра [web_15_0_0_6]. Челобитная интересна и как отражение сибирской социальной механики: отец, выбившийся из служилых людей в атаманы, оставляет своё место сыну, приверстывая его в казаки. Но власти отставку отклонили — и, что показательно, не потому, что не верили, а потому, что без атамана с таким опытом гарнизон обходиться не мог: в 1626/27 году Тугарин всё ещё числился в окладной книге сургутского гарнизона в атаманах, а в 1630 году — по-прежнему с прежним окладом [web_15_0_0_2].

Умер он в 1639 году — об этом мы знаем не из его собственных бумаг, а из челобитной другого сургутского атамана, Кузьмы Горбунова, который осенью 1640 года, находясь в Москве, добивался себе того же денежного и хлебного оклада, какой был у покойного Фёдорова [web_15_0_0_0]. Иными словами, и через год после смерти имя атамана продолжало работать как образец — а его оклад стал мерой, с которой другие служилые люди сверяли собственную службу.

Ограничения источника
О каждом из этих эпизодов нужно помнить, что перед нами челобитные — самоописания человека, просившего у государя жалования, и позднейшие летописные своды, где фактура смешана с легендой. Наука XX–XXI веков давно работает с этой оговоркой: Солодкин показал, что Тугарина нельзя уверенно считать основателем Нарымского и Кетского острогов, где он скорее «годовал», а его причастность к строительству Томского и Енисейского острогов остаётся под вопросом [web_15_0_0_2]. И самое узкое место — отношение к Ермаку: источники позволяют лишь предположить, что Тугарин принадлежал к кругу ермаковских соратников, но прямых доказательств того не содержится [web_15_0_0_6]. Челобитная атамана служит началом его сибирской истории — это значит, что всё, что было до 1591 года, остаётся за пределами документации.

Вместо заключения
Тугарин Фёдоров — фигура, в которой сведены все характерные черты ранней сибирской колонизации: ратный труд без высоких чинов, служба «годовал» в острогах, ясак и походы к князькам, Смута, ворвавшаяся в жизнь сибиряка с московскими пожарами, и — наконец — глубокая старость в сургутском остроге с самым высоким окладом и самой высокой репутацией. Он не оставил сочинений, не основал городов, о которых писали бы хронисты. Но его имя стоит в записных книгах Сибири — и стоит там не напрасно: без людей вроде Тугарина Фёдорова ни один острог, ни один поход, ни одна «землица», приведённая под государеву руку, не состоялись бы.

Источники и литература

Челобитная сургутского казачьего атамана Тугарина Фёдорова от 11 ноября 1626 г. (Сибирский приказ).
Александров В. А., Покровский Н. Н., Солодкин Я. Г. — работы по служилым людям и атаманам ранней Сибири.
Солодкин Я. Г. Сургутский атаман Тугарин Федоров: к спорам о некоторых эпизодах военной и административной деятельности // Вестник археологии, антропологии и этнографии.
Пузанов В. Д. Сургутский уезд в конце XVI–XVIII вв. // Вестник угроведения.
Материалы журнала «Западная Сибирь» (вып. 10).