Хозяин взял

Хозяин взял

Гражданин, никогда не нюхавший сибирской урманной тайги дальше двадцатого километра от обкомовской дачи, обычно пребывает в святом и редкостном по своей нелепости убеждении, будто он пуп земли и законный венец творения. Дескать, раз уж мы дотянулись до космоса, расщепили несчастный атом и наворотили развитого социализма, то любая лесная тварь при виде двуногого обязана почтительно брать под козырек и строиться в две шеренги.

Это не просто глупость, а путёвка на тот свет в один конец. В тайге советская власть, равно как и любая другая, вместе с уголовным кодексом заканчивается ровно там, где глохнет мотор. Дальше, за кромкой вековых кедров, начинается суверенная территория с совершенно иными законами. Они были намертво вбиты в подкорку этого мира задолго до того, как вавилонский царь Хаммурапи нацарапал на столбе свои параграфы, и уж тем более до того, как кремлёвские старцы отбарабанили отчетные доклады на двадцать пятом съезде КПСС.

Бати не стало в девяносто третьем. Надорвался-таки старый партизан, не сдюжило сердце крушения великой державы и того залихватского бардака, что заварили на её обломках кремлёвские сидельцы. А я до сих пор, когда за окном начинает бесноваться дурной ночной ветер, просыпаюсь в липком холодном поту. Почти полвека утекло с той поздней осени восьмидесятого года, шутка ли. Мне тогда едва исполнился двадцать один год, возраст, когда море кажется по колено, а чёрт не брат. За плечами осталась честно отбарабаненная срочная в разведроте танковой дивизии, в кармане грел грудь комсомольский билет, а в башке гулял сквозняк, густо замешанный на некой наглости. Казалось тогда, дураку, что мир устроен просто и понятно, и если в руках проверенная тульская двустволка двенадцатого калибра, то и бояться на этой земле решительно некого. Но жизнь, дама суровая, быстро и доходчиво поправила мои юношеские заблуждения.

Ноябрь в тот год выдался ласковым, прямо-таки не по-зимнему, с этаким вывертом. В первопрестольной обыватели еще утирали сопли умиления, вспоминая, как под занавес Олимпиады улетал в эмпиреи резиновый косолапый Мишка, а у нас в таёжном леспромхозе мужики натурально сосали лапу. Ни копейки за душой. План катился ко всем чертям собачьим, а снабжение, как водится на Руси, заклинило намертво. Батя мой, Геннадий Петрович, мужик кряжистый, литой, из той самой коренной сибирской породы, из которых и слова-то лишнего клещами не вытянешь, только хмыкнул угрюмо, заглянув в пустую мошну, да сплюнул под ноги.

— Собирайся, — бросил он, не оборачиваясь. — За реку сходим. Мясо на исходе, да и пушнинку проведать надо. Зверь к зиме как раз по логам скатился, мех в самую пору вошел, созрел.

В высоких кабинетах это дело именовали благородным словом «промысел», хотя по совести и по закону таёжный вояж являлся чистейшей воды браконьерством, наглым и неприкрытым. Впрочем, закон — тайга, прокурор — медведь, а брюхо, как известно, не собор, молитвой не накормишь. Снаряжались всерьез, без дураков и без этой городской, туристической дури. В сидор полетел брезент, соль в холстине, сухари, спички, залитые парафином в жестянке из-под дефицитного индийского чая со слоном, кованый топор да прокопченный насквозь чайник. Словом, полный таёжный джентльменский набор, проверенный веками.

Никаких тебе новомодных рюкзаков с алюминиевыми трубками, от которых в чащобе грохот стоит, как от жестяного барабана. За плечами старая добрая поняга, деревянная рогулька с ремнями, к которой груз вяжется мёртвой увязкой. На ногах бродни из доброй кожи, подштанники с начёсом, а сверху серая суконка. Вещь в урмане незаменимая, в воде не мокнет, на морозе колом не встаёт, а главное, когда сквозь ельник лезешь, сукно о ветки не шуршит. Городские фраера в своих болоньевых куртках по лесу идут, так что за версту слыхать, будто стадо кабанов через сухой камыш ломится, а потом удивляются, отчего это зверь на выстрел не выходит.

Стволы мы взяли серьёзные, без дураков. У бати проверенный годами ИЖ-27, тугая, ладно скроенная вертикалка. Колодка у нее, правда, уже покрылась мелкой сыпью каверн, но бой оставался на зависть, кучным, резким, безжалостным. Мне же справно служил дедовский тульский ТОЗ-34, прикладистый, с характером. Патроны, ясное дело, крутили сами, так как покупной магазинной штамповке таёжник не поверит. Тяжелые латунные гильзы под центробой, старый проверенный «Сокол» с доброй горкой, войлочные осаленные пыжи собственного осаливания да картечь-семимиллиметровка. Чтобы в чоке не клинило и не разбрасывало, пересыпали ее по уму, сухим крахмалом. С таким аргументом в руках мне, молодому дурню, казалось, что можно смело и без доклада выходить хоть на африканского носорога, хоть на самого чёрта лысого.

Помимо стандартного боезапаса, на отцовском ремне в отдельном кожаном подсумке, потемневшем от пота и времени, всегда дремали четыре особых патрона. Неприкосновенный запас. Там вместо картечи сидели залитые парафином тяжёлые свинцовые пули Якана, или, как звали их в Сибири, «жаканы». Изрядная свинцовая чушка с экспансивной пустотой в головной части. При попадании в живую плоть эта дура разворачивалась в жуткий свинцовый цветок, выворачивая кости и оставляя дыру размером с хороший кулак. Это был наш последний, абсолютный аргумент на случай непредвиденного рандеву с Хозяином.

Переправились, значится, через реку на рассвете. Вода в протоке стояла чёрная, стылая, пахнувшая донным илом и гнилушками. Лодка, просмолённая плоскодонка, скрипела мерно уключинами. На том берегу просека кончилась через двести метров, и урман сомкнулся над нами, как тяжёлый золотой полог.

Отец шёл первым. Пятьдесят два года, а по бурелому двигался с грацией росомахи. Шаг мягкий, под сапогом ни сучок не хрустнет, ни мох не чавкнет, ствол ружья смотрит строго под правую руку, готовый к вскидке за долю секунды. Я же с непривычки ломился следом, как перепуганный сохатый, цепляя курткой за ветки и поминая недобрым словом таёжные топи. Батя даже не оборачивался, и лишь только плечом поводил: мол, не шуми, тайга шума не прощает, а дураков она отпевает быстро.

Лагерем встали у безымянного ключа. Заварили чай с листом брусники, сварили кулеш с тушёнкой. На второй день фарт пошёл такой, что у меня дух захватило.

Любой опытный промысловик знает твёрдо, как отче наш, когда лесной зверь сам без оглядки прёт под выстрел или лезет в петлю, это не удача. Это, брат, очень нехороший знак и повод держать ухо востро. Батя-то мой это понимал получше других, таёжный загривок у него сразу встал дыбом. Да только нужда, сука лютая, она пострашнее лесных призраков будет. Дома пустой погреб, в карманах свистит, а тут живой кусок хлеба сам в руки идёт. Вот старый охотник и наступил на горло собственной песне, понадеявшись, что проскочим на авось. А сам я-то был молодым балбесом, так что ничего в этом не понимал.

Два тяжёлых, смоляных соболя взяли в отцовы ловушки практически сразу. Следом с верхушек лиственниц сняли двух глухарей, старых, с сизыми зобами. На третий день отец поднял из лощины лисицу. Шкура у неё была чистая, уже с хорошим подшёрстком, редкая для этого времени года.

— Хватит, — буркнул батя вечером у костра, неторопливо и ловко снимая шкурку с лисицы острым, как бритва, ножом-самоделкой. — Лишку хапаем. Поперёк горла встанет. Не к добру такой фарт, ох не к добру.

— Да ладно тебе, бать, не нагнетай! — легкомысленно отмахнулся я, усердно начищая ветошью блестящий патронник. — Тайга кругом без края, считай, ничейная. Дичи этой самой просто завались. Сдадим пушнину в заготконтору, матери пальто на зиму справим, отличное, с воротником.

Отец отложил лису, посмотрел на меня тяжело, как-то из-под бровей. Глаза у него в отсветах пламени казались совсем выцветшими, серыми, точно два озерных катышка.

— Ничейного, сынок, даже в привокзальном сортире отродясь не было, — процедил он негромко, почти ласково, но так, что у меня внутри что-то ёкнуло. — У всего на свете свой хозяин имеется. Намертво это себе на носу заруби.

— Ты ещё про лешего мне вспомни, батя, — чуть нервно хохотнул я, подкидывая в костёр охапку сухого, стреляющего искрами лапника. — Конец двадцатого века на дворе, космонавты на орбите полгода торчат, а ты всё дедовские сказки травишь. Раз уж попёрла масть, то надо брать, пока фарт идёт и господь бог даёт!

Отец молча положил нож на плоский валун, не спеша вытер руки пучком сухого мха и медленно, как-то зловеще обернулся всем корпусом в сторону темнеющей лесной стены.

— Масть, говоришь? — негромко переспросил он. — Был тут у нас в пятьдесят шестом один такой… фартовый. Тоже после армии пришёл, грудь колесом, море по колено. Зашёл за Чёрную сопку, на чужие путики. Ему старики говорили: не жадничай, возьми сколько унесёшь на прокорм, а остальное оставь. Не послушал. Набил соболя столько, что поняга трещала. А по весне его нашли в полуразрушенном зимовье.

— Медведь задрал, что ли? — уже без прежней улыбки спросил я.

— Кабы медведь. Медведь, он зверь понятный, заломает да прикопает с душком. А этот сидел в углу, целый-невредимый, только седой весь, как лунь. Ружьё рядом, стволы узлом завязаны. Никакому кузнецу так не согнуть. И вокруг него все те шкурки собольи аккуратными стопочками разложены. До последнего хвоста. А у самого сердце разорвалось от страха. Вот тебе и космонавты, сынок. Тайга, она ведь не совхозный амбар, где можно грести в три горсти, пока весовщик моргает. Здесь у каждой пади, у каждого ручья свой присмотр. И фарт бешеный просто так не сыплется. Коли зверь сам под выстрел подставляется, значит, гонит его кто-то.

Я тогда только плечами пожал. Ну, байки и байки, мало ли чего мужики под спирт в зимовьях наплетут.

Позже мы наломали елового лапника, сладили односкатный балаган, завалились спать. Ночью было тихо, только морозцем слегка прихватило.

А на четвёртый день мы вышли на ту самую поляну. Тайга с утра стояла прохладная, придавленная низким серым небом. Мы ломились через сплошной ветровал, когда лес вдруг кончился. Вот так просто. Шаг, и деревья расступились.

Мы замерли на краю абсолютно круглой поляны. Метров тридцать в поперечнике. Никаких тебе молодых побегов, никакого подлеска. Ровная плешина посреди векового урмана, будто очерченная гигантским циркулем. И тишина.

Знаете, в тайге никогда не бывает абсолютно тихо. Птица свистнет, бурундук цокнет, кедровка заорёт дурным голосом, ветка скрипнет под ветром. Здесь же стоял такой вакуум, что в ушах тонко и мерзко засверлило. Словно колокол медный на голову надели.

В самом центре поляны лежала сосна-выворотень. Корневище, чёрное, сплетённое с камнями и глиной, метра три в диаметре, торчало к небу. А под ним чернел зев провала. Берлога.

Отец медленно, плавно опустился на одно колено. Снял с плеча ИЖ, взвёл тугой флажок предохранителя. Движения его стали тягучими, как смола. Достал из кармана фонарик, щёлкнул. Луч пробил сумеречную пасть ямы. Пусто.

Ни тебе клочьев старой травы, ни запаха едкого медвежьего помёта. Каждый знает, что несёт от жилой берлоги за версту псиной и кислятиной. А здесь была чистая, выскобленная до камня земля. Будто кто-то вырыл эту нору, попользовался и ушёл. Или не ушёл, а просто бросил за ненадобностью.

— Бать?.. — шёпотом позвал я.

— Молчи, — одними губами процедил он.

Он поднялся, обводя поляну тяжёлым взглядом. И тут я рассмотрел то, от чего мороз продрал по спине снизу вверх.

Деревья по периметру круга не просто засохли. На каждом обломанном суку, на высоте человеческого роста и выше, что-то торчало.

Кости. Черепа. Их было много. Десятки. Лосиные, с тяжёлыми расколотыми лобными костями. Кабаньи, с жёлтыми загнутыми клыками. Острые морды волков, медвежьи лобастые черепа. Все они были насажены на сучья с какой-то извращённой, педантичной аккуратностью. Часть уже побелела от дождей, поросла седым лишайником, так что в пустотах успели свить паутину пауки. Но некоторые были свежими. На обломках челюстей чернело засохшее мясо, бурели мутные потёки.

Это не было стоянкой первобытного племени. Не было тут следов костра, не валялись обглоданные мослы. Это походило на коллекцию. На охотничий лабаз маньяка, выставившего свои трофеи на обозрение.

А потом мой взгляд упёрся в корявую лиственницу прямо напротив нас, где на толстом суку, пробившим основание черепа и вышедшем через раскроенную теменную кость, висел человеческий череп.

Нижняя челюсть отсутствовала. На левом виске темнела отчётливая вмятина. Кость была вдавлена внутрь аккуратным круглым проломом, будто по ней ударили обухом тяжёлого колуна. Жёлтая, старая кость. Пустые провалы глазниц смотрели аккурат на меня.

Кто это был при жизни? Беглый зэк из дальних колымских лагерей, рискнувший пойти в бега через глухой урман и сгинувший без вести? Таких «подснежников» по весне в сибирской тайге оттаивало немало, но их косточки обычно дочиста обгладывали волки да прожорливые росомахи. Или геолог-неудачник, отбившийся от своей партии? Старовер-схимник из потаённого скита? Теперь это не имело решительно ни малейшего значения. От человека, со всеми его великими планами, копеечными страхами, казёнными документами и бессмертной душой, остался только дырявый костяной котелок, нелепо торчащий на сухом сучке. Своего рода пограничный знак, межевой столб. И неписаная надпись на этом ведомственном столбе читалась без всякого переводчика: «Не влезай, пришибёт».

Отец глядел на эту инсталляцию секунд тридцать. Затем сплюнул сквозь зубы.

— Разворот на сто восемьдесят, — тихо произнёс он. — Шаг вслед. Ружьё на предохранитель, но палец со скобы не убирай. Пошёл.

— Пап, это что?..

— Пошёл, кому сказано! Задницей шевели, не спотыкайся. Тихо уходим.

Он так рванул меня за плечо, что куртка затрещала.

Я отступил в спасительную тень подлеска и не удержался, оглянулся. Ей-богу, лучше бы я этого не делал. Тот человеческий череп на суку… он не мог повернуться сам, потому что не было ветра. В воздухе стояла мёртвая тишина. Но он смотрел прямо нам вслед. Две чёрные дыры целились аккурат между моих лопаток.

Мы шли ходко. Так быстро, как только вообще позволяет таёжный урман, когда за плечами горбом висит добрых тридцать кило снаряжения, а под ногами коварный, выворачивающий суставы кочкарник. Батя задал такой бешеный темп, что уже через двадцать минут у меня напрочь пересохло во рту, а лёгкие жутко болели. Отец больше не выбирал удобную тропу. Он пёр по компасу строго на юг, к реке, напрямик срезая углы и даже не пытаясь уклоняться от хлёстких еловых веток, безжалостно лупивших по лицу.

Через час нас настиг запах. Это не была вонь падальщика, так как падаль пахнет предсказуемо, сладковатой гнилью. Здесь же тянуло чем-то тяжёлым, звериным, застарелым потом, кровью и болотным газом. Запах накатывал волнами, то пропадёт, то шибанёт в ноздри так, что желудок подкатывает к горлу.

А следом, чтоб нам совсем уж жизнь мёдом не казалась, за стеной деревьев начался хруст. Тот, кто ходко двигался параллельным курсом, больше не таился и плевать хотел на маскировку. Но и на рожон, вперёд, пока не лез. Неведомая тварь держалась метрах в сорока слева, в глухом, непроглядном ельнике, и шла точнёхонько с нашей скоростью, шаг в шаг. Мы ускоряли ход, и треск валежника становился чаще. Мы сбавляли шаг, и невидимый спутник тут же замедлял свои шаги. Это была мерная, жуткая, налитая сокрушительной мощью поступь существа, весившего никак не меньше тонны.

Отец вскинул руку, присел. Я ткнулся ему в спину, поднимая ствол своего ТОЗа. Минуту мы сидели неподвижно. Тишина. Только собственное сердце молотит в рёбра, как шальной поршень.

— Бать, — одними губами, стараясь не сорваться на позорный сип, выдохнул я, покосившись на глухую стену ельника. — Медведь-шатун, а? В ноябре-то самое оно… Отгулял, поди, своё, вот и лютует?

Отец не ответил. И это его молчание напугало меня стократ сильнее, чем чёртовы костяные котелки на мёртвой поляне. Шатуна, этого самого страшного и непредсказуемого таёжного кошмара, батя за свою жизнь брал дважды. Брал чётко, спокойно, без дешёвой паники и суеты. Один раз прямо на берлоге, подловив на выходе, а второй аккуратным, гроссмейстерским выстрелом в ухо метров с десяти. Медвежье племя старый таёжник знал досконально, от повадок и походки до последней анатомической косточки. Сейчас же лицо у отца стало землисто-серым, мертвенным. Так выглядят люди, внезапно заглянувшие в разверзшуюся пасть самой преисподней.

— Стой здесь, — шепнул он. — Ствол не задирай. Стрелять только в упор, понял? Если я крикну, то беги к лодке. На меня не оглядывайся.

Он скользнул в кусты бесшумно, как тень. Я остался один. Секунды капали, тяжёлые, как ртуть. Ствол в руках вспотел, ладони скользили по лакированному прикладу. Из чащи не доносилось ни звука. Потом ветки раздвинулись, и вернулся отец. Лицо его перекосило.

— Глянь, — кивнул он назад.

Мы сделали шагов двадцать вглубь ельника. На влажной торфяной проплешине чернел отпечаток.

След был похож на медвежий. Пятипалый, с когтями. Вот только в длину он был сантиметров сорок пять, если не полметра. Мой сапог сорок третьего размера утонул бы в нём целиком. Края следа сочились мутной жижей, так как мох был продавлен до самой коренной глины, а корни полувековой берёзы перебиты чудовищной массой. Но главное, когти. Они вошли в грунт на глубину ладони, изогнутые, как серпы.

— Матерь божья, это что за мутант?.. — вырвалось у меня.

— Языком лучше не мели. Дед мой, ещё до колхозов, по молодости встречал на Дальнем плёсе такую отметину. Старые охотники звали его «Медвежий Царь» или Лешак Поломатый. Рождается, дескать, раз в сто лет среди шатунов выродок, рогатый, с волчьей хваткой, урманом рождённый, урманом и вскормленный. Оружие его не берёт, а сам он ходит по границе человечьей, караулит тех, кто меру позабыл. Уходим, сынок. Ноги в руки и вперёд.

Мы почти бежали. Через полчаса вывалились к старой приметной осине, кряжистому дереву в два обхвата.

На белом стволе, на высоте никак не меньше трёх метров, кора была содрана широкими полосами. Четыре глубокие, сочащиеся соком борозды вошли в древесину на пару сантиметров. Ни один бурый медведь, даже встав на задние лапы и вытянувшись во весь свой рост, не достал бы до этой метки. Ни один.

У корней осины земля была перепахана, словно тракторным лемехом. А на острых щепках висели клочья шерсти, смоляно-чёрной, с редкой сединой, грубой, как конский волос.

Отец сорвал клок, помял пальцами, понюхал. Лицо его скривилось в брезгливой и страшной гримасе.

— Засёк нас, — сказал он. — Территорию метит. Предупреждает.

— Да кто, батя?!

— Хозяин, — отрезал отец и посмотрел на меня так, что вопросы застряли в глотке. — Мы в его урочище со своими петельками влезли. Зверя его побили. Без спроса взяли. Понимаешь своей пустой головой?

— Так давай всё бросим! — дёрнул я пряжку рюкзака. — Скинем мешки к чертям! Пушнину, мясо, птицу! Налегке до реки за два часа долетим!

— Поздно, — покачал головой отец. — Он не за мясом идёт. Он за нами идёт. Ему не жратва нужна, ему отчёт подай, кто такие и по какому праву. Шагай давай. До темноты к реке не успеем, заломает в буреломе. Ночевать придётся здесь.

— Ты в своём уме, батя?! — сорвался от ужаса у меня голос на фальцет. — Какая, нахрен, ночёвка?! Пойдём в темноте, с фонарями! До протоки вёрст восемь осталось, доползём как-нибудь!

Отец шагнул ко мне, ухватил за грудки суконки и легко, будто щенка, встряхнул. В его глазах стояла такая ледяная жуть, что я мгновенно заткнулся.

— Слушай сюда, сопляк, — жёстко, почти по слогам произнёс он. — Побежишь в потёмках, ноги в буреломе переломаешь через сто саженей. А главное, покажешь, что ты дичь. Заяц бежит, волк гонит. Понял? А если мы мешки скинем, он решит, что мы воры паскудные, которые нашкодили и сдрейфили. Тогда точно конец. Тут одно спасенье, показать, что мы люди, а не тварь дрожащая.

Он отпустил мою куртку и с характерным щелчком переломил свою вертикалку. Вынул патроны с картечью, сунул их в карман и достал из подсумка те самые пулевые патроны.

— Перезаряжай на «жаканы», — скомандовал он, протягивая мне две тяжёлые латунные гильзы. — И молись.

— Кому молиться?

— Если комсомольский бог у тебя имеется, вот ему и молись.

Ночёвка посреди тайги, когда по твоему следу идёт нечто, не укладывающееся в рамки советского учебника зоологии, удовольствие ниже среднего.

Отец выбрал место грамотно, по всем правилам фортификации. Это была небольшая сухая гривка, со всех сторон просматриваемая метров на двадцать. Сзади выворотень, спереди костёр. Но не таёжная «нодья», дающая мало света, а нормальный, жадный костёр в три бревна смолистого сухостоя, взметавший пламя на два метра к чёрному небу.

Мы сидели спина к спине. Ружья лежали на коленях, взведённые, стволами в темноту. Жрали холодную тушёнку прямо из банки, не чувствуя вкуса жира, запивая водой из фляжки.

— Бать, — не выдержал я, когда тайга вокруг окончательно утонула во мраке. — Та поляна… С черепами. Что это было?

Отец чиркнул спичкой, прикуривая «Беломорину». Огонёк на секунду выхватил глубокие морщины у его рта.

— Кладовая, — неохотно ответил он. — Или алтарь. Говорю же тебе, что старики сказывали, ещё до революции тунгусы в эти верховья не совались. Говорили, что там Хозяин сидит, старше тайги, старше камней. Кому он зверь, кому чёрт лесной. Он добычу не просто жрёт. Он её считает. Память у него такая. На сук насадил, значит, в книгу записал.

— А человек? Тот череп?

Отец выпустил струю сизого дыма прямо в пламя.

— А человек тоже добыча, если берегов не видит. Видать, нашёлся грамотей в своё время. Думал, с ружьецом да с гонором он тут царь природы. Вот Хозяин ему корону-то и поправил. Смекаешь?

Я сглотнул. Разговаривать расхотелось.

Нервы казались натянутой струной, пальцы на цевье затекли до судорог. Жаканы в стволах казались слабым утешением. В темноте, за границей кострового тепла, что-то глухо, натужно треснуло, будто сухостойный ствол лопнул от набиравшего силу мороза. Логика говорила, что это просто дерево, но палец сам собой, без приказа из башки, нажал на спуск.

В ночной тишине тульский тозовский чок рявкнул так, что заложило уши. Тяжёлая свинцовая чушка ушла в темноту, с хрустом и треском выкашивая кусты. Эхо покатилось по падям, а из глубины урмана, далеко за пределами светового круга, в ответ донёсся звук. Это не был рёв или утробный рык. За стеной деревьев кто-то коротко и нагло захохотал мерзким, сухим, совершенно нечеловеческим смехом, от которого дыбом встали волосы.

Как только этот смех резко оборвался, в следующую секунду я словил такую зубодробительную затрещину, что в глазах заплясали костровые искры. Отец бил наотмашь, жёстко, как бьют за позорную глупость на передовой.

— Сдурел, щегол сопливый?! — яростным полушёпотом прошипел он мне в самое ухо, утирая пот со лба. — В никуда шмаляешь? Бесов пугаешь, комсомолец хренов? Если он на этот выстрел сейчас пойдёт, я тебя самого вместо бруствера положу. Перезаряжай ствол, дурак. И не дай бог тебе ещё раз пальцем дёрнуть, тогда сам башку откручу, до Хозяина не доживёшь.

Я молча утёр нос рукавом суконки. Возражать было нечего, Настоящий таёжник стреляет только тогда, когда видит цель в прорези прицела, а палить со страху в темноту, это чистой воды приглашение на собственные поминки.

Батя потом долго сидел неподвижно, уставившись в самую гущину багровых углей. По его лицу ползали капризные отсветы пламени. Наконец он шумно выдохнул, вновь достал из кармана измятую пачку «Беломора», прикурил прямо от головешки и заговорил, не спеша, веско, роняя слова, точно полновесные золотые целковые:

— Ты вот, комсомолец, искренне веруешь, будто мир устроен просто, как устав караульной службы. Наворотили, дескать, развитого социализма, натыкали по релкам буровых вышек, и вся недолга, шапки долой, природа-матушка… А хрен тебе во весь макияж. Дед мой говаривал, что у нашей тайги, особенно туда, к Васюганским гиблым хлябям, двойная подкладка имеется. Настоящее двойное дно. Сверху холст серый, привычный, по которому совхозные архаровцы трактора гоняют да планы по кубометрам закрывают. А снизу изнанка. Вековая, нетронутая хмарь. Попасть туда живому человеку по своей воле, задача из разряда ненаучной фантастики, но вот коли рубеж кровью прольётся или жадностью безмерной землю потревожишь… изнанка эта, сынок, наружу и вывернется. И вот там, на той стороне, действуют совсем иные параграфы.

Батя затянулся, так что бумага «Беломорины» яростно затрещала, и сощурился на непроглядную черноту за костровым кругом.

— Я ведь, когда помоложе тебя был, в шестьдесят седьмом, как раз у тех Васюганских болот калымил в изыскательской партии. Дурной был, наглый, в чертей не верил, пока самого припекать не начало. И занесло меня как-то в глухой, богом забытый скит раскольников-поморцев. Официально на картах его, понятное дело, не существовало, но советская власть туда и не совалась. Пуп развяжется по тем топям экспедиции слать.

— И чего?

— В общем, жила там женщина одна. Крепкая была баба, литая, из тех кержачек, что взглядом сохатого на бегу останавливают. Звали её Алёна Савельевна, а в урмане уважительно величали Хозяйкиной дочерью или просто, Ведуньей.

— И что, батя, из этих… со скрытных была? — подался я вперёд, напрочь позабыв про недавнюю затрещину.

— Бери выше, — хмуро буркнул отец. — Муж у неё был, покойный к тому времени, Лисицин. Ох и непростой был дед, скажу я тебе. Из бывших офицеров. В германскую подпоручиком окопы нюхал, а при советах инженером в Ленстрое числился. Так вот они в тридцать пятом году вдвоем из такой переделки живыми выскреблись, что у министерского начальства в Москве инфаркт бы случился в трёх чтениях. Они этот самый рубеж, изнанку таёжную, насквозь прошли, когда их партию лесной дьявол по брёвнам раскидал. Тётка Алёна мне перед своей смертью такие вещи рассказывала, что трудно было поверить.

— Про что?

— Рассказывала про Змеиную матушку, что в глухой тайге прялку свою тёмную крутит и из чужаков нити жизни вытягивает. Про Тюсяма-перевёртыша, который голоса мёртвых товарищей крадёт, чтоб живых на острые базальтовые камни заманить. Про латунных птиц Клёкотниц, у которых вместо клюва трёхгранный штык.

— Так и что с ними стало?

Батя медленно повернул ко мне лицо, и глаза его, серые, точно озерные катышки, заставили меня поёжиться.

— Да ничего. Нарожали детей, обустроили быт по старым законам и жили тихо, края видя. А тварь, что сейчас вокруг нашего костра круги нарезает, думается мне, что это пёс дворовый у той самой изнанки, страж рубежей. Мы соболя его без спроса хапнули, черту переступили. Вот он нас теперь на своих весах и взвешивает. Проверяет, сука мохнатая, дрогнем мы или нет. Завизжишь, побежишь в темноту, и привет горячий, запишет в покойники досрочно. Сиди ровно и не дыши. Нам до рассвета дотерпеть надо, человечье лицо удержать. Для него это единственный знак, что перед ним люди, а не падаль напуганная.

Около полуночи тайга окончательно сдохла. Пропал даже шелест верхушек кедрача. А затем начался обход.

Он не нападал, нет. Он просто ходил вокруг нашего костра, ровно по границе светового круга. Шаг. Пауза. Хруст обломанной ветки. Снова шаг. Чавканье болотной жижи. И тяжёлое, утробное дыхание, такое мощное, словно где-то в темноте мерно работали кузнечные меха.

Я вцепился в цевьё своего ТОЗа так, что пальцы побелели. Руки мелко, предательски дрожали.

— Не вздумай опять палить, — не поворачивая головы, предупредил отец. — Это его только разозлит. Шкура у него в три пальца, под ней сало да жилы. В темноте только подранишь. А подранком он нас обоих на эти сосны намотает. Сиди и жди.

— Чего ждать?

— Решения его ждать. Он сейчас прикидывает. Взвешивает нас на своих весах.

— Мы же люди, пап… — прошептал я пересохшими губами. — У нас оружие…

— Здесь мы с тобой, сынок, просто двести килограммов тёплого мяса на двоих, — с какой-то горькой, страшной иронией усмехнулся батя. — И железки наши ему, только в зубах поковыряться. Он проверяет, дрогнем или нет. Завизжишь, дёрнешься бежать, тогда сразу сомнёт. Сиди смирно. Дыши ровно. Не показывай ему страх свой.

Я потянулся было к фонарю, но тяжёлая, как чугунный утюг, ладонь отца намертво припечатала моё запястье к колену.

— Свет зажжёшь, глаза спалишь, а ему только позицию покажешь.

И тут тучи над поляной разорвало. Ноябрьская луна, круглая, холодная, белая, как полированная кость, вывалилась на чистое небо, заливая окрестности мертвенным фосфорическим светом. И я внезапно увидел его.

Оно стояло метрах в двадцати пяти, между двумя расщеплёнными ударом молнии лиственницами.

Это не был медведь. Да, масса была медвежьей, чудовищный. Покатый горб, широченная грудина, мощные лапы, толщиной с туловище взрослого мужика. Чёрная свалявшаяся шерсть свисала клочьями.

Но морда… Морда была вытянутой, узкой, клиновидной, напоминавшей гигантского, выродившегося волка из доледниковой эпохи. А надо лбом поднимались рога. Не ветвистые, как у благородного оленя, а кривые, асимметричные костяные наросты, тёмные, заскорузлые, как древние сталагмиты. Один торчал косо вверх, другой был обломан у самого основания. И оно не шевелилось. Оно смотрело на нас.

Глаза у твари не отражали лунный свет, а фосфоресцировали изнутри тусклым, тяжёлым, янтарным пламенем. В этом взгляде не было ярости зверя, защищающего берлогу. Не было голода. Там было нечто куда более страшное. Древний, абсолютный, холодный разум существа, которое знало, что мы никуда не денемся.

Секунд десять мы глядели друг на друга через стену дыма и огня. Я забыл, как даже дышать. Мир сузился до этих янтарных щелей. Существо медленно, плавно приподняло верхнюю губу. Без рыка. Без звука. Обнажились зубы, длинные, игольчатые, совершенно не похожие на резцы обычного хищника.

А затем набежала следующая туча, луна погасла, и граница тьмы снова сомкнулась. Существо пропало, растворившись в этой темени.

До рассвета мы не сомкнули глаз. Мы не перемолвились ни единым словом. Отец подбрасывал дрова каждые полчаса, поднимая снопы искр, и пламя гудело, разгоняя замогильный таёжный холод. Но ощущение чужого, придавившего нас к земле взгляда не отпускало ни на секунду.

Утро приползло сырое, седое от густого тумана. Костёр истлел до белых углей. Я поднялся, пошатываясь на затёкших ногах, подошёл к рюкзакам, брошенным у корней выворотня, и взялся за клапан. В нос сразу же шибануло так, что я отпрянул, согнувшись пополам от спазма в желудке.

— Отец… — прохрипел я.

Он подошёл, молча откинул брезент своего мешка. Там лежали кости. Не обглоданные, начисто выбеленные, лишённые малейших следов плоти. Глухариные скелеты с раскинутыми сухими рёбрами. Череп лисицы с оскаленными зубами. Аккуратные позвоночные столбики соболей, без шерсти, без мяса, без жира. За шесть часов холодной ноябрьской ночи дичь превратилась в сухие анатомические препараты, будто пролежала в муравейнике лет пять. Лисья шкура, которую я собственноручно привязал сыромятным ремнём к раме рюкзака, исчезла. Сам ремень остался затянут на мёртвый узел, но под ним не было ничего.

Отец медленно завязал тесёмки. Лицо его было спокойным, но это было спокойствие человека, только что чудом сошедшего с эшафота.

— Взял своё, — тихо бросил он. — Забрал оброк.

— Батя, как это?.. За ночь?..

— Молчи, дурак, — не зло, а как-то устало оборвал он меня. — Ружьё на плечо и пошёл к реке. Скажи спасибо, что нами побрезговал. Мог бы и наши черепушки на сучья пристроить. Видать, не голодный был. Или закон чтит.

— Какой ещё закон? — спросил я, глядя на пустые птичьи скелеты. — Лешего?

Отец коротко, зло хмыкнул и сплюнул под ноги.

— Тайги закон. Он простой, как топор, и без параграфов. Не ты эту лавочку открывал, не тебе в ней правила устанавливать. Мы лишнего хапнули. Он у нас это лишнее взад забрал, под чистую. Своё вернул, оброк снял, но нас не тронул, потому как мы на рожон первыми не полезли и мешки со страху не скинули. Оружие не бросили, человеческое лицо держали. Для него это знак. Пришли люди, а не воришки позорные и не падаль напуганная. А людей он уважает, пока они края видят. Переступили бы черту, сейчас бы наши черепушки на сучьях аккуратными стопочками сохли, и никакой кремлёвский съезд КПСС нас бы не спас. Всё, кончай сопли на кулак наматывать.

До реки мы долетели за два часа. Шли молча, не чуя под собой ног. Тайга вокруг снова пела, свистела птичьими голосами, шелестела. Короче, обычный, родной, понятный сибирский урман.

Тропа огибала старую замшелую кочку. Отец перешагнул её первым, а я прошёл следом. Под сапогами была чистая, сухая прелая хвоя. А когда я уже ступил на прибрежный песок и машинально обернулся, на этой самой кочке, прямо поверх нашего свежего, только что вдавленного следа от каблука, лежал тот самый костяной котелок. Жёлтый, старый, с расколотой теменной костью и круглым проломом на левом виске. Без нижней челюсти.

Ошибиться было невозможно. Это был именно он, с той круглой поляны, до которой по прямой оставалось добрых восемь вёрст сплошного непролазного урмана. Череп не мог прилететь по воздуху, его не мог подбросить человек. Мы шли на пределе собственных сил, не останавливаясь ни на секунду. Но он лежал там, на мху, и пустые провалы глазниц целились мне прямо в переносицу.

Хозяин не просто проводил нас до реки. Он принёс свой межевой столб с собой и положил перед самым нашим носом. Наглядно, без лишних слов. Посыл читался чётко: бегите в свой посёлок, стройте там развитой социализм, но твёрдо помните, чья сила держит вас за шкирку.

Отец тоже замер. Посмотрел на кочку, и лицо у него на секунду стало бледным. Материться или креститься он не стал. В тайге от этого проку никакого, только воздух сотрясать. Батя просто молча ухватил меня железными пальцами за рукав суконки и так рванул к воде, к плоскодонке, что я едва не пропахал носом речную гальку.

Мы столкнули лодку в воду. Отец сел на вёсла. Он грёб мощно, загоняя просмолённый нос плоскодонки в быструю речную струю. На середине реки он бросил вёсла, достал из кармана плоскую фляжку, отвинтил крышку и сделал долгий, судорожный глоток чистого спирта. Протянул мне.

Я выпил. Спирт обжёг горло, упал в желудок огненным комом, но хмель даже не коснулся мозгов.

Отец посмотрел назад, на тёмную, непроницаемую стену тайги на том берегу, снял шапку и еле слышно, так, чтобы не услышала даже река, произнёс:

— Спасибо, что отпустил, Хозяин.

***

Я давно живу в городе. Охоту бросил в тот же год. Отец тоже в тайгу больше не ходил ни разу, а сам до самой смерти пробавлялся огородом да мелкой плотницкой работой.

Иногда по телевизору показывают бородатых учёных или лощёных охотников с импортными карабинами с оптикой. Они рассуждают о контроле популяции, об экосистемах, о том, что человек хозяин планеты. Я смотрю на них и криво усмехаюсь.

Смешные люди, ей-богу. Человечество вообще страдает манией величия в самой запущенной форме. Нагородили бетонных коробок, опутали землю проводами, запустили на орбиту спутники и искренне поверили, что купили эту планету со всеми потрохами. Нам кажется, что мир познан, размечен на квадраты топографических карт и занесён в справочники. Что стоит только взять карабин подороже, нацепить камуфляж да сесть в гусеничный вездеход, и любая глухомань ляжет под тебя, как девка гулящая.

А на деле вся наша хвалёная цивилизация, это просто тонкая плесень на теле непостижимого мира. Шагни за околицу, отойди от асфальта на день пути, туда, где гниют вековые буреломы и чернеют бездонные топи, и с тебя вмиг слетит вся городская спесь. Там, в зелёном безмолвии урмана, время течёт совсем иначе. Там до сих пор живут те, у кого нет латинских названий в учебниках биологии. Они старше нас, они мудрее нас своей первобытной, нечеловеческой мудростью. Они терпят нашу мышиную возню с лесопилками, вышками и дорогами только до тех пор, пока мы соблюдаем неписаный договор. Пока не наглеем сверх меры.

Я прожил долгую, не самую праведную жизнь. Видел своими глазами, как с грохотом рушатся великие империи, как в одночасье меняются деньги, разноцветные флаги и говорливые вожди. Всё это, просто пустая суета, тлен и придорожная пыль. Настоящее, страшное и вечное, оно навсегда осталось там, за чёрной, ледяной водой безымянной протоки, в мертвенных ноябрьских сумерках восьмидесятого года. И когда очередные лощёные знатоки из телевизионного ящика со знанием дела вещают, что в сибирской тайге, окромя косолапого мишки, и бояться-то решительно некого, я просто молча переключаю канал. Спорить с клиническими дураками, согласитесь, занятие преглупое и бессмысленное. Они ведь просто никогда в жизни не заходили за ту самую черту, в отличие от меня.