На старте Периодическая таблица Варфоломеева Евген

На  старте Периодическая  таблица  Варфоломеева  Евгения  Павловича  как  программа  политических  партий.
Таблица Варфоломеева как партийная программа — тема на первый взгляд парадоксальная: лингвистическая система, выстроенная по аналогии с Менделеевым, и мир политических деклараций, где слова дешевле воды.
 Но именно на этом парадоксе можно поставить экзистенциальный вопрос: что происходит с человеком, когда он пытается разложить свой общественный мир на элементы?
Таблица на текучей почве
Евгений Павлович Варфоломеев (род. 1937, Борисоглебск) — тульский писатель, философ и афорист, автор «Созерцания выше знания» — сборника примерно из семнадцати тысяч прозаизмов — и центральной своей конструкции: «Периодической системы значений слогокорней и корнесловов». Суть её проста в изложении и радикальна в следствиях.
Слово не складывается из приставок, корней и суффиксов, как учит школьная грамматика, — оно собрано из слогокорней, минимальных «смысловых атомов»: «вод», «свет», «огн».
 Соединяясь, они рождают корнесловы — «молекулы смысла», значение которых не сводится к сумме частей.
 Вокруг этой главной таблицы выстроены ещё три: таблицы нот, цветов и темпераментов — так, будто язык, музыка, свет и человеческий характер суть разные алфавиты одного мира. vk.ru +1
Экзистенциальное прочтение этой конструкции начинается не с лингвистики, а с жеста.
Человек, стоящий перед бессмысленной бесконечностью, не ждёт, пока смысл придёт извне, — он ставит столб и говорит: здесь будет порядок.
Таблица Варфоломеева — такой столб, вбитый в текучую почву языка.
 И столб этот, стоит присмотреться, имеет прямое отношение к политике — к самой идее программы.
Периодичность как экзистенциальный ответ
У Менделеева таблица была свободой, а не клеткой: она предсказывала существование ещё не открытых элементов, оставляя пустые клетки как приглашение будущему.
 Варфоломеев переносит этот принцип в сферу смысла — и делает это не как лингвист, а как человек, который переживает хаос как личную драму.
 В основе его таблицы лежит отчаянная надежда: если у звука, цвета, слова, темперамента есть периодическая структура, то и у бытия она есть.
«Знай — во многом едины», — формула, которая звучит одновременно как научная гипотеза и как молитва.
Сартр писал, что человек осуждён быть свободным.
Варфоломеев, по сути, добавляет: человек осуждён быть словообразующим.
Каждый раз, соединяя смысловые элементы, он не выбирает из готового меню — он творит частицу мира.
В этом пункте его концепция совпадает с экзистенциализмом глубже, чем кажется: свобода — не выбор между этикетками, а конструирование того, из чего этикетки сделаны.
Программа как таблица: что берёт политика у Менделеева
Теперь — о партийных программах. Любая программа есть попытка того же самого рода: разложить общественную жизнь на элементы, присвоить каждому значение и предсказать, что получится при их сочетании.
Политик говорит: свобода, справедливость, порядок, благосостояние, вера, прогресс — это слогокорни политики, устойчивые смысловые ядра, которые сохраняются во всех словообразованиях партийной риторики.
А программы, платформы, идеологии — это корнесловы: сложные образования, чьё значение рождается не суммой частей, а их взаимодействием.
Либерализм — не «свобода плюс рынок», а именно взаимодействие этих элементов, дающее качество, которого ни один не имеет поодиночке.
Читая политическое поле через оптику Варфоломеева, мы получаем таблицу с двумя осями — как у него:
• горизонтальная ось (его «ряды») — базовые смысловые категории политики: природа, труд, власть, время, мера, преграда, закон;
• вертикальная ось (его «периоды») — уровни организации: от отдельного человека к общине, нации, наднациональным структурам и человечеству как целому.
Партия в такой оптике — это не обладатель истины, а определённая валентность: способность её ключевых элементов вступать в связи.
 «Рост» тяготеет к «риску» и «движению», «предел» — к «праву» и «пользе».
 Одни программы оказываются активными металлами — они вступают в реакцию почти со всем и потому требуют осторожного обращения; другие — инертными газами, политическими консерваторами таблицы: они не реагируют, но именно их присутствие делает возможными устойчивые соединения остальных.
Самая провокационная параллель — постулат последнего слога.
У Варфоломеева главный смысловой образ слова находится в его финальной части.
Перенесите это на программу партии — и получите вопрос, который политики обходят десятилетиями: чем заканчивается ваша программа?
Не чем начинается (лозунгом, спасением, указанием на врага), а чем заканчивается — каков её смысловой якорь?
 Программа, которая начинается со свободы и заканчивается властью, читается Варфоломеевым с конца — и тогда её настоящее имя видно сразу.
Это и есть критический инструмент его метода: смысл не в том, что декларируется первым, а в том, к чему всё подтягивается в финале.
Третье состояние и лекарство от «мозгового ожирения»
Варфоломеев настаивает на интенсивном, а не шаблонном мышлении — и называет клишированный ум «мозговым ожирением».
Для политического языка это диагноз точный до жестокости.
 Программные тексты веками живут в бинарной оптике: свои — чужие, за — против, государство — рынок.
Экзистенциально бинарность — это бегство от свободы: двухполюсный мир не требует выбора, выбор уже сделан за тебя. А таблица, построенная как система валентностей, предлагает третье состояние — не «да» и не «нет», а позицию, определяющуюся взаимодействием. В ячейках такой таблицы не компромисс-половинка, а новое качество: не «чуть больше рынка и чуть больше государства», а смысловое соединение, у которого есть собственное имя.
Тёмная сторона таблицы
Но у экзистенциального взгляда есть обязанность: смотреть не только на светлую сторону проекта. Таблица, которая претендует разложить всё на элементы, опасна там, где встречается с властью. Варфоломеев, надо отдать ему должное, сам делает этот шаг — в его проекте «Мир как единое плановое государство» глобальное управление мыслится не как результат политического договора, а как проекция универсальной структурной закономерности, обнаруживаемой в языке и праве.
Здесь экзистенциализм обязан возразить.
Если общество — периодическая система, то человек — элемент.
А элемент не спрашивают, хочет ли он занимать свою клетку.
Ссылка на объективную структуру, на «закономерность», на машину — классическая форма бегства от свободы, о которой писал Сартр: виноватый — не я, виновата система, алгоритм, таблица. Программа, построенная как периодическая система, может превратить гражданина в атом без остатка: всё, что в человеке не разложимо на слогокорни, — совесть, страх, любовь, непредсказуемость — объявляется примесью, которую нужно очистить.
Всякий, кто строил общества по таблицам, рано или поздно начинал вычистлять несоответствующие элементы.
В этом смысле таблица — не нейтральный инструмент: она всегда чей-то акт власти над смыслом.
И второе возражение — научное, оно же экзистенциальное.
Критики честно фиксируют: членение слова на слогокорни субъективно, постулат последнего слога противоречит классической морфологии, строгой верификации система не прошла.
Но — и это важно — возражение это не убивает проект, а определяет его статус.
 Таблица Варфоломеева не догма, а инструмент поиска; её ценность — не в доказательной строгости, а в эвристической силе.
 Так же обстоит дело и с программой как таблицей: она не может быть «научно доказана», как не может быть доказана вера в справедливость.
Программа — не открытие, а обязательство.
 Не описание мира, а принятие на себя ответственности за него. stihi.ru +1
Программа как экзистенциальный выбор
И вот итог, в котором все линии сходятся.
Если периодическая таблица Варфоломеева — это проект, то партийная программа, прочитанная сквозь неё, — тоже проект в экзистенциальном смысле: не каталог обещаний, а способ сказать «да» определённой структуре мира, взяв на себя риск, что структура эта может не состояться.
Тогда хорошая программа отличается от плохой не перечнем обещаний, а тремя свойствами, которые таблица Варфоломеева подсвечивает:
1. Прозрачность смысловых узлов.
2. Каждый элемент программы — субъект, действие, объект, условие — должен быть назван явно; обещание, которое нельзя разложить на смысловые атомы, есть не программа, а туман.
3. Честность последнего слога.
4. Программа обязана показать свой смысловой якорь — то, к чему она подтягивает всё произнесённое раньше. Если свобода в начале служит вектором к власти в конце, таблица это увидит раньше, чем избиратель.
5. Валентность вместо непогрешимости.
6. Партия должна признать себя элементом среди элементов — способным к реакциям и неспособным реагировать с некоторыми вещами в принципе.
7. Это скромнее и честнее, чем мессианство.
Смысл, по Варфоломееву, не хранится в слове как в коробке — он рождается в момент соединения. Применительно к политике это значит: справедливость не лежит в готовом виде в программе ни одной партии — она рождается или не рождается в живом соединении слова, человека и поступка.
Таблица не может написать программу за нас.
Она может лишь сделать невозможным вранье о том, из каких элементов мы её составили.
И в этом, пожалуй, её высшее экзистенциальное достоинство: она не освобождает от выбора, а делает выбор неизбежным.

------------------------------------------------