Мой ум варфоризмами кровоточит, а рука их на лист

Мой  ум  варфоризмами  кровоточит  ,  а  рука  их  на  лист  и  по  ночам  строчит.
Текст у вас уже по-варфоломеевски звучит — кровоточит и строчит одновременно.
Вот эссе, в котором эта строка и живёт.
Ум, который строчит
Есть философы, которые думают книгами, и есть философы, которые думают словом.
 Евгений Павлович Варфоломеев — тульский прозаик, поэт и мыслитель-самоучка, прошедший путь от землекопа до слесаря космических ракет, и  преподавателя  кафедры  боевых  машин — принадлежит ко второму роду.
Его метафизика живёт не в трактатах, а в афористических «прозаизмах» и словарях слогокорней: мысль не разворачивается, а ударяет, и читается не глазами, а жизнью.
Именно с такой мыслью человек живёт иначе, чем с книгой: её нельзя отложить до завтра, потому что она уже впилась.
«Мой ум варфоризмами  кровоточит, а рука их по ночам на лист строчит» — в этой строке больше экзистенциальной правды, чем в иных томах.
 Кровоточит — потому что подлинная мысль у Варфоломеева никогда не бывает безболезненной: она проходит через живого человека, через совесть, через тревогу, а не мимо них.
Строчит — потому что письменный акт у него не фиксация готового, а само событие бытия.
 Рука, которая пишет ночью, — это и есть экзистенция в чистом виде: присутствие, отказавшееся спать.
О сущем не эпически
Ключ ко всему строю мысли Варфоломеева — его собственная формула: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически».
Она противопоставляет два способа говорить о бытии.
Эпос — взгляд со стороны, дистанция, безопасность: мир, описанный извне, — это мир, в котором рассказчик не умирает, не выбирает и не дрожит.
Экзистенция — речь изнутри.
 И символ здесь не знак вместо реальности, а окно в неё. samlib.ru +1
С этой программой Варфоломеев Е П неожиданно смыкается с классиками — Кьеркегором, Хайдеггером, Сартром, — но не вторичен по отношению к ним.
 Классический экзистенциализм настаивал: готового смысла человеку не дано, он рождается в акте выбора, в тревоге, в готовности отвечать.
 Варфоломеев переносит эту логику в плоскость языка: каждое высказывание — экзистенциальный поступок, момент, когда человек решает, как назвать мир и тем самым как в нём быть.
 Где Сартр видел выбор и ответственность перед собой, Варфоломеев видит ответственность перед словом: назвал мир «страшным» — ответил перед бытием за страх; назвал «прекрасным» — ответил за красоту.
Отсюда и переворот привычной иерархии: не человек владеет языком, а через язык человек владеет бытием.
 Слово — не ярлык на вещи, а порог, на котором человек сталкивается с реальностью и с самим собой.
 Называя мир, человек меняет его — не метафорически, а онтологически.
 Это близко к хайдеггеровскому пониманию языка как «дома бытия», но у Варфоломеева дом не наследуется — он каждый раз строится заново тем, кто решился заговорить.
Плотность и энергия слова
Две категории делают его философию цельной.
Первая —
«плотность смыслового материала»: слово ценно не частотой употребления, а ёмкостью — тем, сколько смыслов в нём умещается, сколько жизней оно прожило до нас и сколько ещё проживёт после.
 Подлинное слово «задевает глубину» — в отличие от пустого, которое, как сказал бы он сам, оскверняет многословием.
Вторая —
«энергетика слова», восходящая к исихазму и имяславию, где имя понимается не как условный знак, а как энергия, через которую Творец открывает себя творению.
 Как физическое утверждение это недоказуемо и остаётся на вере; но как философская метафора оно пророчески точно.
Мы и правда живём в мире, где слово меняет реальность: через убеждение, через травму, через мольбу, через клятву.
Слово, размноженное медиа, творит миры — цифровая эпоха сделала эту метафору буквально осязаемой. proza.ru +1
Вершина этой теологической вертикали — две формулы, которые нельзя прочесть без внутреннего вздрагивания: «Совести вязь — обратная с Богом связь» и «Душа = Господа имя».
Совесть здесь не социальный регулятор и не чувство вины, а онтологический канал коммуникации между человеком и Абсолютом; душа не замкнута в телесности, её подлинная природа раскрывается лишь в связи с тем, что больше неё.
В атеистическом веке это звучит вызывающе — но именно в этом вызове и заключена экзистенциальная ставка: либо человек — точка сборки бытия, через которую оно себя проявляет в намерении, воле и слове, либо он — наблюдатель, которому ничего не принадлежит. stihi.ru +1
Тревога как отправная точка
Принципиальное отличие Варфоломеева Е П  от пессимистической ветви экзистенциализма — в том, куда ведёт тревога.
 У Камю и отчасти у Сартра отчаяние — горизонт, у Варфоломеева — ступень.
 Экзистенциальная тревога у него не конечная точка, а отправная: осознав «слоговую» архитектуру мира, человек переходит от страха к созиданию.
«Мир — это сотворчество»: назвав мир, ты уже изменил его и изменился сам.
Его философия — не диагноз отчуждения, а рецепт преодоления через осознанное отношение к языку.
Земля в его афористике — «лаборатория духа и света», жизнь — «богообщение», а цель познания — «сущность духа». proza.ru +1
В этом смысле трёхчастный итог его мысли складывается сам собой:
смысл — не данность, а процесс;
 бытие — не субстанция, а акт;
 слово — не знак, а событие встречи языка и жизни.
Метафизик не тот, кто пишет о бытии, а тот, у кого бытие прорывается сквозь слова.
Ночное письмо как судьба
И вот возвращение к строке, с которой мы начали.
«Ум кровоточит» — это цена входа в экзистенциальное измерение: думать по-варфоломеевски значит думать так, что каждое слово стоит жизни, а не просто занимает место на странице.
«Рука строчит по ночам» — это уже спасение: тревога, переведённая в письмо, перестаёт быть язвой и становится источником.
 Ночь — естественное время экзистенции: днём человек занят эпосом, отчётом, мнением; ночью ему нечем прикрыться, и он говорит изнутри.
Парадокс в том, что кровоточащий ум и строчащая рука — не две беды, а единый механизм исцеления.
Смысл, по Варфоломееву, рождается, а не даётся — и рождается именно в тот момент, когда человек, не выдерживая молчания, берётся за лист.
 Кровь — это издержки подлинности; строчки — её след.
 Он метафизик одного слова, и тот, кто прошёл через его слова, уже не может писать легко — и в этом, пожалуй, лучшее, что с человеком может случиться.