Великий нос и грандиозный зевок

Великий нос и грандиозный зевок
Сказка, рассказанная на ночь любимой внучке.

Записал метамонах Владимир, остров Буян в царстве славного царя Салтана.

10 ноября 2026 года

На залитых солнцем берегах пролива Хуан-де-Фука, где вода сверкала, словно тысячи рассыпанных золотых монет, а вековые сосны стояли навытяжку, будто часовые в зелёных мундирах, жил-был пёс поистине монументальных размеров — и ещё более монументального самомнения.

Звали его Джимми.

Джимми был не просто псом. По его собственному глубокому убеждению, он был философом, поэтом и — прежде всего — верховным хранителем самого примечательного носа во всём известном мире.

О-о-о! Это был действительно Нос. Нос такой сиятельной величественности, такой прохладной кожистой роскоши, что пролетавшие мимо чайки порой принимали его за небольшую, хорошо отполированную гору и пытались на него приземлиться.

В это самое утро на носу у Джимми восседала божья коровка.

Её звали Леди Точка. Она обосновалась на Носу по одной простой причине: оттуда открывался великолепный вид, дул чудесный морской ветерок, а сам Джимми, как ни старался, не мог скосить глаза достаточно сильно, чтобы её прогнать. Впрочем, Джимми и не пытался — он был невероятно добрым псом.

— Я — гора! — торжественно объявил Джимми проливу, гавкнув бархатным, глубоким басом, подобающим его почтенной породе. — Благородная, всеведающая Гора!

— Ты — нос на ножках, — поправила его Леди Точка, чопорно расправляя чёрные горошинки на алых крылышках.

И именно в этот момент Нос Джимми — именно с большой буквы, ибо он того вполне заслуживал, — что-то учуял.

Это было не печенье. И не сосиска. И, к глубокому разочарованию Джимми, даже не случайно оброненный Пьер-Полем сэндвич.

Это было счастье. Чистое, неподдельное, пропитанное утренней росой счастье, которое плыло над лугом, словно аромат из цветочной лавки, только что выигравшей главный приз в лотерее.

— Чувствуешь, Точка? — прошептал Джимми, и его усы задрожали от волнения.

— Я чувствую, что кому-то пора искупаться, — отозвалась Точка.

Но Джимми её уже не слышал. Он мчался — нет, летел во весь опор к лугу! Его уши развевались, как два восторженных флага, а хвост выбивал ритм, который можно было описать лишь как чистое ликование в размере четыре четверти из до-мажорной моцартианы.

И там, на самом верху высокого стебля тысячелистника — белого, как свежевыпавший снег, и мягкого, как перинка графини Илоны Эстерхази, — обнаружился источник этого аромата.

Его источала мисс Пиппин Фезервискер — мышка-малютка, профессиональная любительница сладко зевнуть и признанная королева безмятежного уюта.

Мисс Пиппин не спала. Но и не бодрствовала. Она пребывала в том редком и восхитительном состоянии, доступном лишь крошечным, горячо любимым существам: она была совершенно, упоительно пьяна цветочными ароматами.

Её глазки были прижмурены. Крохотные розовые лапки покоились на лепестках — точь-в-точь как дама в шезлонге. Шёрстка поблёскивала от росы, а из ротика — медленно, величественно, словно рассвет, воплощённый в звуке, — вырвался Величайший Зевок в истории луга.

Зевок был настолько грандиозным, что пролетавшая мимо пчёлка Белла замерла в воздухе, приподняла свою крошечную шляпку и почтительно поклонилась.

Джимми замер как вкопанный. Его огромный нос завис над мышкой, словно луна над сонной планеткой.

— Боже правый… — ахнул он. — Это… это прекрасно. Он подумал и включил в себе поэта, расточающего нежности романтики вокруг.

Мисс Пиппин приоткрыла один глаз.

— Если ты на меня чихнёшь, — произнесла она с невозмутимой уверенностью существа, которое весит четырнадцать граммов и абсолютно ничего не боится, — я буду очень сердиться.

Джимми, уже приготовившийся чихнуть с силой урагана, изо всех сил подавил чих и проглотил его целиком. Бульк! Чих проскочил внутрь с тонким писком и вырвался где-то у самого хвоста, который виновато звякнул: Пуффф! Конфуз.

Джимми покраснел под шерстью до самых кончиков ушей. Он стоял, огромный и смущённый, и не знал, куда деть свой Великий Нос.

— Ну вот, — вздохнула Леди Точка, крепче вцепившись в Нос всеми шестью лапками, — а я предупреждала. Гора, называется. Гора с чихом.

— Прошу прощения, — проговорил пёс, склоняясь так низко, что Точке пришлось держаться изо всех сил. — Я Джимми. Я шёл за своим носом прямо к счастью. И он привёл меня к тебе.

— Что ж, — отозвалась мисс Пиппин, зевнув ещё разок (исключительно ради драматического эффекта), — у твоего носа превосходный вкус. Я — Пиппин. Я — профессионалка. Моя работа — сладко зевать среди цветов.

— А моя — всё нюхать! — радостно воскликнул Джимми. — Значит, мы почти коллеги!

Так завязалась самая неожиданная и самая замечательная дружба на всём побережье.

С того дня каждое золотистое утро Джимми приходил к стеблю тысячелистника, ступая осторожно, словно великан, заглядывающий в кукольный домик. Мисс Пиппин — с обязательными перерывами на зевоту — взбиралась ему на нос и устраивалась рядом с Леди Точкой. Точка для вида ворчала, но в глубине души была безмерно рада такой компании.

И сидели они втроём: Пёс, Мышка и Божья коровка — Нос, Зевота и Точка. Они смотрели на сверкающий пролив, разомлевшие от тепла, согретые солнцем и до смешного счастливые.

А однажды к ним пришёл и сам Пьер-Поль — с тем самым сэндвичем, который Джимми так и не учуял в то утро. Он сел рядом на траву, отломил корочку и сказал:

— Ну что, друзья, я смотрю, вы тут без меня уже всё счастье вынюхали?

И все трое — Нос, Зевота и Точка — рассмеялись. Даже пчёлка Белла, пролетавшая мимо, рассмеялась и чуть не уронила свою шляпку.

А если вам когда-нибудь доведётся гулять по этому берегу и вы услышите тихий гул, а затем сладостный зевок — не пугайтесь. Это просто наш Джимми старается не чихнуть. И Пиппин, которая старается не проснуться.

Спи сладко, малышка. А теперь и ты зевай, как Пиппин, и засыпай.

Конец.

Оригинальный перевод сказки:

The Great Nose and the Magnificent Yawn
A bedtime tale for our beloved little granddaughter.

Written down by Methamonk Vladimir, on the Island of Buyan, in the kingdom of the glorious Tsar Saltan.

10 November 2026

On the sun-drenched shores of the Strait of Juan de Fuca, where the water glittered like a thousand scattered golden coins, and the ancient pines stood at attention like sentries in green uniforms, there lived a dog of truly monumental size — and of even more monumental self-importance.

His name was Jimmy.

Jimmy was not just a dog. In his own profound opinion, he was a philosopher, a poet, and — above all — the Supreme Keeper of the Most Remarkable Nose in the Entire Known World.

Oh! And what a Nose it was. A Nose of such radiant majesty, such cool, leathery luxury, that the seagulls flying past would sometimes mistake it for a small, well-polished mountain and attempt to land upon it.

That very morning, upon Jimmy’s Nose, sat a ladybird.

Her name was Lady Dot. She had settled upon the Nose for one simple reason: from up there the view was splendid, a wonderful sea breeze was blowing, and Jimmy himself, try as he might, could not cross his eyes hard enough to chase her away. Though, truth be told, Jimmy never really tried — he was an incredibly kind dog.

“I am a mountain!” Jimmy announced solemnly to the Strait, barking in a velvety, deep bass befitting his venerable breed. “A noble, all-knowing Mountain!”

“You are a nose on legs,” corrected Lady Dot, primly smoothing the black dots upon her scarlet wings.

And it was at that very moment that Jimmy’s Nose — with a capital N, for it quite deserved one — caught scent of something.

It was not a biscuit. It was not a sausage. And, to Jimmy’s deep disappointment, it was not even the sandwich that Pierre-Paul had accidentally dropped.

It was happiness. Pure, unfeigned happiness, soaked in morning dew, drifting over the meadow like the scent from a flower shop that had just won first prize in the lottery.

“Do you smell it, Dot?” whispered Jimmy, and his whiskers trembled with excitement.

“I smell that somebody is in need of a bath,” replied Dot.

But Jimmy no longer heard her. He raced — no, he flew at full gallop toward the meadow! His ears fluttered like two delighted flags, and his tail beat out a rhythm that could only be described as pure jubilation in four-four time, straight out of a Mozartiana in C major.

And there, at the very top of a tall stalk of yarrow — white as freshly fallen snow, and soft as the featherbed of Countess Ilona Esterhazy — was discovered the source of that fragrance.

It was exhaled by Miss Pippin Featherwhisker — a tiny little mouse, a professional lover of sweet yawning, and the recognised Queen of Serene Coziness.

Miss Pippin was not asleep. But neither was she awake. She dwelled in that rare and delightful state available only to tiny, dearly loved creatures: she was completely, blissfully intoxicated by the scent of flowers.

Her little eyes were half-closed. Her tiny pink paws rested upon the petals — just like a lady in a chaise longue. Her fur sparkled with dew, and from her little mouth — slowly, majestically, like a sunrise embodied in sound — escaped the Greatest Yawn in the history of the meadow.

The Yawn was so grand that a little bee named Bella, flying past, froze in mid-air, lifted her tiny hat, and bowed in deep respect.

Jimmy stopped dead in his tracks. His enormous nose hovered above the mouse, like a moon above a sleepy little planet.

“Good heavens…” he gasped. “This… this is beautiful.” And he thought, and switched on the poet within himself, scattering tenderness and romance all around.

Miss Pippin opened one eye.

“If you sneeze on me,” she said, with the unruffled confidence of a creature who weighs fourteen grams and is afraid of absolutely nothing, “I shall be very cross.”

Jimmy, who had been preparing to sneeze with the force of a hurricane, suppressed the sneeze with all his might and swallowed it whole. Gulp! The sneeze slipped inside with a thin squeak and escaped somewhere near his tail, which jingled guiltily: Pufffff! How embarrassing.

Jimmy blushed beneath his fur, right to the tips of his ears. He stood there, enormous and embarrassed, not knowing what to do with his Great Nose.

“Well, there you are,” sighed Lady Dot, clutching the Nose tighter with all six of her little legs. “I warned you. A Mountain, indeed. A Mountain with a sneeze.”

“Forgive me,” said the dog, bowing so low that Dot had to hold on with all her might. “I am Jimmy. I followed my nose straight to happiness. And it led me to you.”

“Well,” replied Miss Pippin, yawning once more (purely for dramatic effect), “your nose has excellent taste. I am Pippin. I am a professional. My job is to yawn sweetly among the flowers.”

“And mine is to sniff everything!” cried Jimmy joyfully. “Which means we are practically colleagues!”

And so began the most unexpected and most wonderful friendship on the entire coast.

From that day on, every golden morning Jimmy came to the yarrow stalk, stepping carefully, like a giant peering into a doll’s house. Miss Pippin — with obligatory breaks for yawning — would climb up onto his nose and settle herself beside Lady Dot. Dot would grumble for appearance’s sake, but in the depths of her heart she was immensely glad of such company.

And there the three of them sat: the Dog, the Mouse, and the Ladybird — the Nose, the Yawn, and the Dot. They gazed out at the sparkling strait, drowsy with warmth, sun-kissed, and ridiculously happy.

And one day Pierre-Paul himself came to join them — with that very sandwich Jimmy had failed to sniff out that morning. He sat down beside them on the grass, broke off a crust, and said:

“Well, my friends, I see you have already sniffed out all the happiness here without me?”

And all three of them — the Nose, the Yawn, and the Dot — laughed. Even little Bella the bee, flying past, laughed, and nearly dropped her hat.

And if you should ever happen to walk along that shore and hear a soft rumble, and then a sweet yawn — do not be frightened. It is only our Jimmy trying not to sneeze. And Pippin, trying not to wake up.

Sleep sweetly, little one. And now you yawn, just like Pippin, and fall asleep.

The End.