Созерцание выше знания опыт народного богословия в

«Созерцание выше знания»: опыт народного богословия в жанре прозаизма
Зачем писать об этой книге
Есть книги, которые устроены как трактат: тезис, доказательство, вывод.
Есть книги, которые устроены как молитва: не доказывают, а вглядываются.
 «Созерцание выше знания» Е. П. Варфоломеева — из вторых.
Формально это сборник «прозаизмов» — коротких афористических миниатюр, в которых автор пытается «осмыслить и правильно построить жизнь».
 Книга выходила в Борисоглебске и Туле, в серии с говорящим названием — «Кропотливый поиск Истины».
И если читать её не как сборник остроумных сентенций, а как духовное пособие, она неожиданно разворачивается в цельную систему: мини-богословие, написанное не на языке кафедры, а на языке устной народной мысли. samlib.ru +1
Сам заголовок — уже философская программа.
 «Созерцание выше знания» — это, по сути, свёрнутая в четыре слова вся апофатическая традиция: от Псевдо-Дионисия до Григория Паламы.
Знание расчленяет, именует, доказывает; созерцание — целостно и молчаливо.
ациональное знание упирается в предел там, где начинается предельное.
 У Варфоломеева эта мысль проговорена почти буквально: «В области разума, Свет, доказательств Бога нет».
 Бог не выводим из посылок — потому что посылки принадлежат этому миру, а Бог не есть «одна из вещей мира».
 Отсюда и весь жанр книги: автор не доказывает, а созерцает вслух.
Экзистенциальная точка отсчёта: человек между смертью и вечностью
Экзистенциальная философия XX века — Хайдеггер, Ясперс, Марсель — начинала с одной и той же интуиции: человек есть существо, брошенное в бытие и знающее о своей смертности.
Именно эта встреча со смертью пробуждает вопрос о смысле.
 У Варфоломеева тот же исходный пункт, но развёрнутый в православную перспективу: «Смерть многое прощает. Но разум смерть не вмещает».
Формула точнее, чем кажется при первом чтении.
Смерть не вмещается разумом — она не является логической задачей, она является судьбой.
Поэтому ответ на неё нельзя получить вычислением; его можно только прожить.
Отсюда дуализм, который проходит через всю книгу красной нитью: «Жизнь бренна — душа самоценна». Бренность — это не приговор, а условие задачи: если жизнь коротка, то бессмысленно копить её; смысл может лежать только в том, что не кончается, — в душе.
 И дальше автор делает шаг, который роднит его с христианской антропологией: «Земля это лаборатория духа и света», «человека цель — найти из материи щель».
 Мир — не место жительства, а место испытания; тело — «орудие души», а не её тюрьма.
Это чисто экзистенциальная постановка: не «что есть человек», а «чем человек станет».
Свобода у Варфоломеева потому и тяжела, что от неё зависит всё: «Свобода воли — опыт, не более» — но этот опыт и есть единственное содержание человеческой жизни.
Совесть как «обратная связь» с Богом
Самая сильная часть книги — этическая.
Там, где профессиональная философия морали выстраивает системы обоснований, Варфоломеев даёт формулу поразительной ёмкости: «Совести вязь — обратная с Богом связь».
 Совесть здесь — не «интернализованная норма общества» (как сказал бы социолог) и не «сверх-Я» (как сказал бы психоаналитик), а канал связи: живой провод между человеком и Творцом.
Эту же мысль автор разворачивает подробнее: «Совесть, братия, орган нравственного восприятия», «Совесть вроде от Бога исходит», «Совесть всегда бывает — она не погибает».
Это очень старая богословская идея — совесть как голос Бога в человеке, — но переведённая на язык техники XX века («обратная связь»), и от этого она парадоксально современнее.
 Получается система, в которой совесть не требует ни церквей, ни аудиторов: «Суд вскорости по закону совести».
 И здесь книга соединяется с Кантом почти незаметно для себя: его категорический императив тоже был голосом внутри, который нельзя подкупить и нельзя обмануть.
Разница в одном: у Канта это закон разума, у Варфоломеева — голос Того, Кто дал человеку этот разум.
Против разума — не враждебность, а трезвость
Легко было бы объявить автора иррационалистом: он и сам подыгрывает этому («Не доверяй ни разу своему разуму и уму», «Спасайся, на разум не полагайся»).
Но в контексте книги это не отказ от мышления, а отказ от его абсолютизации.
 Интеллект, по Варфоломееву, — «служебное оружие»: оружие, а не хозяин.
Разум хорош как инструмент — и гибелен как бог.
Против «холодного рассудка», который «стать смог как электронный мозг», автор выставляет сердце: «Сердце, дочка, соприкосновение неба, земли и преисподней точка».
 Это не сентиментальность, а точная антропология: человек — существо, в котором соединяются всё, и потому познавать его можно только всем собой, а не одним рассудком.
Отсюда и различение двух модусов речи, которое автор даёт сам и которое звучит как готовое методологическое предисловие к его книге: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически».
 Не «эпически» — значит, не рассказами о мире «в третьем лице»; экзистенциально — изнутри жизни; символически — потому что в видимых вещах просвечивает невидимое.
 Это, по сути, формула того, как работает язык религиозного сознания: он всегда говорящий о quotidienne, но имеющий в виду вечное.
Троичность, соборность, личность: конспект православной догматики
Если присмотреться, в прозаизмах проглядывает и догматическое ядро — огрублённое, но узнаваемое. Триада «разум, воля, чувства» — три координаты человека, три ипостаси, «делающие друг друга», — отсылает и к тройственному составу человеческого духа, и к троичности как образцу всякого единства. Соборность — «единство в любви» — цитата почти дословная из русской религиозной традиции. Строгое различение образа и подобия Божия («образ Божий в душевной природе, в разуме и свободе», а «подобие — богообщение, наша задача») — это классическое святоотеческое учение, переданное без терминов: образ дан, подобие взыскуется. proza.ru +1
Аскетика тоже на месте: молитва — «духовной жизни нерв»; борьба со страстями через смирение, трезвление, пост; «раскаяние — единственный грех — отчаяние» — отчаяние как грех, а не покаяние: то есть тоска без обращения, уныние вместо упования. Даже о рае и аде сказано на редкость точно в народном ключе: «Рай уже, коль Бог в душе», «Ад-ужасно  много. То  — последняя милость Бога» — мысль, которую богословы высказывали в академических терминах (ад как последний шанс впитать любовь, отвергнутую при жизни), но здесь она сжата до двустишия.
Что делает эту книгу «пособием по богословию»
Итак, попытаемся собрать сказанное. «Созерцание выше знания» работает как богословие в трёх смыслах:
• Оно описывает опыт, а не концепцию.
• Богословие в строгом смысле слова — это вера, говорящая о встрече с Богом.
• Прозаизмы Варфоломеева — записи именно такого опыта: не «Бог существует», а «как это — жить так, будто Ты есть».
• Оно анти-гностично.
• Вся книга направлена против гордыни знания: «Великое знание — нестяжание», «Знания истощают желания, знания утончают желания».
• Познание здесь — аскетический труд, а не накопление информации: «Познание — тяжёлая работа сознания».
• Оно соборно по форме.
• Афоризм — жанр общий, не авторский. Он рассчитан на то, чтобы его повторили, перепели, сказали «да, так и есть».
• Это, по сути, фольклорная форма богословия — богословие, передающееся из уст в уста, как наставление отца сыну.
Наконец: почему это важно сегодня
Мы живём в эпоху, когда знание кажется бесконечно расширяющимся и бесконечно более дешёвым, чем оно есть.
Поисковая машина знает всё и не понимает ничего. Именно на этом фоне заголовок Варфоломеева читается не как архаика, а как диагноз: созерцание — то, что нельзя скачать, — выше знания — того, что можно.
 «Способность чувствовать без доказательств» — единственный навык, который искусственный разум не отберёт у человека.
Книга наивна местами, корява слогом, и её легко упрекнуть в эклектике — под одной обложкой соседствуют Златоуст и техногенные тревоги.
 Но наивность здесь — не слабость, а метод.
Богословие любого народа всегда начиналось не с терминологии, а с вопросов, которые задают простые люди: «что со мной будет?», «как жить?», «где Бог?»
 Прозаизмы Варфоломеева — это и есть такой разговор, продолженный в XXI веке: не трактат о Боге, а долгая беседа о Нём, ведущаяся между небом и землёй — там, где, по слову автора, стоит сердце.
________________________________________
Обращение к читателю, которое сам автор скрыл в одной строчке, я позволю себе вынести в финал: «Ищи не сладости, а Истины и радости» — это, в сущности, и есть весь устав жизни, о котором так заботился автор пятого тома.