Сон

Когда-то давным;давно, когда настоящее не было таким цепким.

Небо дышало волнами: изумрудная накатывала на бирюзовую, та переливалась в фиолетовую, и всё это тихо звенело, будто кто;то водил смычком по стеклянной арфе. По этому живому полотну каждый рассвет рисовал новую картину, и картины не исчезали, а ложились слоями — можно было часами смотреть вверх и замечать всё новые детали, спрятанные в оттенках.

Трава сплеталась в тонкие узоры, похожие на морозные рисунки на стекле, и линии медленно ползли под ногами, рисуя новые орнаменты. Под живыми куполами из ветвей время текло иначе: минута могла растянуться на тихий час, и за это мгновение мир успевал рассказать целую историю.

Реки переливались слоями: прозрачная вода сверху, золотая посередине, тёмно;синяя на дне, в которой вспыхивали крошечные звёзды. Эти звёзды поднимались вверх, как пузырьки, и, достигнув поверхности, рассыпались искрами, которые тут же собирались в новые созвездия над берегом. Реки пели чистыми нотами, и каждая нота оставляла в воде крошечный цветной след. Если в воду падал лепесток, река вспоминала лето и становилась янтарной; если касалась камня, помнившего грозу, вода темнела и начинала тихо гудеть.

По склонам гор бежали тонкие светящиеся линии, как вены, и если приложить ладонь, можно было почувствовать, как внутри горы течёт тёплый свет. Воздух был соткан из нитей шёпота: в нём вибрировали смех ребёнка из прошлого лета, тихий спор двух камней, песня далёкой птицы — и все эти звуки окрашивали воздух в разные оттенки. Под арками из ветвей воздух становился гуще, как мёд, и пах дождём, горячим хлебом и далёким морем.

А в стеклянных шарах кружились цветные вихри — в них собирались искры воспоминаний: чей;то тихий смех, запах грозы, забытая мелодия.

Лир в этом мире был хранителем ветров. Он не носил плащей и не размахивал посохом — его сила была в том, что он умел слушать. Он знал, где шепчет старая сосна, куда утекает песня реки и как горы переговариваются между собой в самую тихую ночь. И он очень хотел, чтобы мир стал ещё прекраснее, чтобы ни один уголок не остался тусклым, чтобы даже тень была окрашена в какой;нибудь особенный оттенок.

У Сердца Радуги он раскрыл книгу из листьев, переплетённую паутинными нитями. В ней были собраны все шёпоты, все песни, все воспоминания, какие он сумел сберечь. Лир решил отдать их Сердцу, чтобы оно вспыхнуло сильнее, чтобы цветные волны докатились до самых дальних берегов и раскрасили даже те места, где мир ещё не успел придумать цвет.

Он просто хотел подарить миру больше света.

И Сердце Радуги приняло этот дар. Оно вспыхнуло — так ярко, что на миг ослепило даже само себя. Свет стал слишком чистым, слишком сильным, слишком жадным. Он не разлился мягкими волнами — он ударил вверх, как пламя, и в этом пламени краски… сгорели. Не исчезли, не стёрлись, а будто выдохлись, растратив себя в одном слишком ярком мгновении.

Изумрудные волны неба сгладились, стали ровными, спокойными. Бирюза и фиолетовый исчезли, будто их стёрли влажной тряпкой. Трава перестала сплетать узоры — линии замерли, застыли, а потом потускнели, и алый цвет сменился привычным зелёным. Реки перестали переливаться слоями: вода стала просто водой — прозрачной, тихой, равнодушной. Золотые и тёмно;синие слои растворились, звёзды;пузырьки погасли, ноты замолчали.

Горы утратили светящиеся линии: их склоны посерели и стали неподвижными, будто в них выключили внутренний свет. Воздух, прежде сотканный из шёпотов и запахов, стал пустым и лёгким, как остывший дом. Стеклянные шары на подоконниках потемнели, вихри внутри них замерли.

Сердце Радуги, которое ещё минуту назад кружилось в медленном танце, теперь едва шевелилось. Его волны цвета сжались, втянулись внутрь, как дым в трубу. Вихрь стал тихим, почти незаметным, и от него больше не расходились цветные волны.

Лир стоял неподвижно. Книга в его руках потяжелела, страницы посерели, чернила поблекли. Он в ужасе смотрел, как последние искры гаснут в воде...

В деревне у подножия гор маленькая Мира а это время прижимала к груди стеклянный шар. Внутри ещё кружился слабый вихрь — остаток вчерашнего заката. Она подошла к окну, поставила шар на подоконник. Не сказала ни слова. Просто стояла и смотрела, как в шаре медленно кружится последняя искра, а мир замирает в новом непривычном образе.

Где;то далеко, в самом тихом уголке мира, один маленький лист на дереве дрогнул. Не от ветра. Просто так. Будто кто;то внутри него шевельнулся и прошептал: «Это не сон».