Боль

Берёза — мой дом. Мой русский дом. Родительский.

Я слышала протяжный стон их. Плач и крик. Мучительный и долгий. И звенящий. Стон вселился в мою голову. Так и прошивает её непрерывным, бесконечным, нарастающим, прямым, как штырь, и таким же металлическим, как штырь, не проходящим гулом.

Пила продолжала визжать и выворачивать душу.

Сильные, могучие, ещё недавно белые, а теперь окровавленные вторжением металла, берёзы лежали на снегу, заливая его своей болью.

А пила визжала и визжала, и не было конца ненавистному визгу.

Прекрасные, ещё живые и нежные, ветви падали и падали, отрываемые от крепких и здоровых тел.

Берёзонькам было больше сорока лет, когда новый хозяин счёл их лишними в своём дворе. А в них жила любовь моего отца — к деревьям, к земле, к целому необъятному миру. В них жила и сила его сердца, и сила его рук — копилась добрых сорок с лишним лет в растущих деревах. Его самого уже нет почти тридцать. А берёзы жили. И сколько б ещё могли жить. И вот — обрыв. И боль, что заливает сердце, и душу, и весь свет. И ты просто ничего не видишь из-за слёз. И в какой-то момент уже ничего не чувствуешь…

А сколько лет вы радовали мир! Как часто укрывали нас в своей тени! Как много птиц вылетело из гнёзд, свитых в ваших густых ветвях! Как мелодично вы пели с ветром и дождём — звучали неповторимым оркестром. И души, и сердца наши вторили вам, и упивались счастьем.

Вселяет радость то, что несколько десятков лет дети ваши разлетались по миру — спасибо ветру, другу вашему. А дождь, второй ваш друг, наполнял их жизнью, а солнце — третий — взращивал любовью!

О, милые, не плачьте, и я почти не плачу. Но плачу ведь и плачу…

Продлится, повторится всё сначала. Жизнь бесконечна — в отце и матери, потом и в нас, затем продлится в детях.

Боль прошла.

Она ещё вернётся.

Но лёгкой грустью.

И согласьем с миром.