Ценняк

                ЦЕННЯК
               
     Повышение по службе особо не радовало молодого конструктора. Он хорошо понимал: как ни старайся, беспартийному человеку выше начальника отдела не подняться. Однообразная работа от звонка до звонка энтузиазма не вызывала. Лишь премии за досрочное выполнение заданий радовали Владимира. На премиальные можно было устроить с друзьями хорошую вечеринку или сгонять в Москву.
     Как и многих других провинциалов, столица привлекала Владимира своими театрами и музеями. Да и просто побродить по ее улицам всегда было его заветным желанием. Но случалось это редко. Во времена между поездками в Москву жизнь конструктора заполняло серое, словно шифер, однообразие.
     Переломное событие в жизни Владимира произошло в его двадцативосьмилетие, когда сбылась его мечта: из небольшого городка он перебрался в Москву. Перед ним открылась жизнь с широкими проспектами, музеями и толпами прохожих. В самом центре города, на Бауманской улице, в одном из домов исторической застройки, жила его жена с матерью. В их малюсенькой квартирке и поселился Владимир. Дом тоже был небольшой, но основательный, старинной постройки. Работу он нашел быстро и неплохую. Но шансов получить от завода жилье почти не было.
     Заезжавшим иногда друзьям Владимир рассказывал, что рядом находился дом, в котором родился Пушкин. Он тешил себя надеждой, что и их дом скоро снесут, как дом поэта, и они с женой будут жить в более просторной квартире.
     С женой Владимир познакомился на Черном море. Случайно. Поехал в Крым с другом, а тот отдыхал с супругой. В скором времени к ним присоединилась ее подруга. У Владимира с ней завязались отношения. Курортный роман перерос в брак. Хотя Владимир давно встречался с хорошенькой девушкой, в жены выбрал москвичку. Никаких сомнений на этот счет у него не возникало. Да и пример друга, женатого на москвичке, сыграл не последнюю роль. 
     Обе подруги были счастливы, что вышли замуж за стоящих мужчин. Они хорошо понимали, что вопрос о провинциальности мог быть больным и нелепым для их мужей, потому никогда не заговаривали об этом. Ведь у друзей было вузовское образование, они много читали, ходили в театры, на художественные выставки. Не всякий коренной москвич имел такие пристрастия.
     Пары при встречах забывали все бытовые вопросы, разговоры шли о книгах, спектаклях, популярных актерах и новых выставках. Об этом же были задушевные беседы с приезжими в Москву друзьями. У всех горели глаза, разговаривали громко и оживленно, касалось ли это политики, кино или живописи. Если Игорь, сменивший профессию инженера на дизайнера, восхвалял Кандинского, то Леонид, будучи профессиональным художником, отстаивал реалистический метод русских мастеров. После бурных споров оба разваливались на диване, клали руки на плечи друг другу и спокойно делились своими планами. В такой момент и сфотографировал их однажды Владимир.
     Снимок вышел хорошим. Много лет он хранился в альбоме вместе с другими фотографиями. Иногда Владимир перелистывал его и всегда задерживал взгляд на фотографии друзей, всегда отмечал, что она получилась удачной. Широко открытые глаза молодых людей, смотревших с фотографии, излучали решимость и теплоту. Их разомкнутые губы будто хотели спросить о чем-то. Непринужденная поза подчеркивала внутреннюю свободу, а хипповые прически придавали обоим независимый вид. Казалось, что в любой момент друзья, словно молодые грачи, могут взлететь. Оба навевали добрые чувства, желание сесть рядом, влиться в их беседу. Однажды эту фотографию старых и дорогих друзей Владимир вставил в рамку и повесил в своей комнате.   
     Когда-то в далекой молодости, Игорь, Володька и Ленька, будто братья, ежедневно виделись друг с другом. Теперь, в силу обстоятельств, не встречались по году и более. Вынужденная разлука еще сильнее тянула их друг к другу. Какая-то невидимая тяга вызывала стремление к встречам. И недостатки характеров каждого не сдерживали желание повидаться.
     Это были совершенно разные люди. Один – чересчур наивный, другой – несговорчивый. «Тебе чего ни скажешь, ты всему веришь», – упрекали Леонида. «Каши с тобой не сваришь», – нередко корили Игоря. Но их разный склад ничуть не мешал дружбе. Им нравилось бывать вместе. Приезжая по делам из Нижнего Новгорода в Москву, художник шел ночевать не в гостиницу, а к другу в Марфино.
     Владимир почти тридцать лет ждал нового жилья. Бауманский район вновь стал Басманным, бывший конструктор дорос до главного инженера, но жил с семьей все в том же столетнем доме. Однажды его все-таки снесли, и семья Владимира переехала в просторную трехкомнатную квартиру в Марфино. Хотя и далековато до центра стало, зато дом стоял у самой станции метро.
     За тридцать лет Владимир заметно изменился. Это был уже не тот человек, что в молодости. Время поработало основательно. Укоротились его шаги, медленнее стала походка, на лице появились морщины, стал мягче голос, появилась седина в волосах. Давно исчезли и иллюзорные мечты. Существенные коррективы в жизненные ценности Владимира внесла и столица. На первый план давно вышла материальная сторона. Он стал сущим прагматиком. «Что милее ста рублей?» – спрашивал иногда сына. И тут же отвечал: «Двести!»
     Девяностые годы открыли широкий простор для разного рода предприимчивых людей.  Приторговывал и Владимир. Сначала по мелочам, а в нулевые годы закупал и перепродавал лекарства, цемент и кирпич. Из театральных спектаклей он выбирал теперь не «Юнону и Авось», а «Бешеные деньги», интересовался не идеями Болотной площади, а курсом доллара. Его повседневной заботой стали квартира, машина, дача и отдых в Анталии. Это не превращало Владимира в белую ворону. Так жило большинство москвичей среднего достатка.
     Но иногда его что-то корежило. Время от времени Владимир ощущал житейский дискомфорт. Чего-то ему не хватало, и от этого ныло под ложечкой. Чтобы избавиться от неприятного ощущения, он звонил другу-дизайнеру и звал его в гости. При встрече они обнимались, выпивали немного и долго-долго болтали. Не о книгах, как раньше, не о присоединении Крыма и даже не о ценах, а о детях, женах, болезнях, гаджетах. Этот порожняк, как называл такие беседы сын Владимира, успокаивал его, приводил в надлежащее состояние. Ощущение рядом похожего на себя человека, на которого можно положиться, было главным в этом общении. Такие же чувства он испытывал и к другому своему другу, к художнику Леониду.
     Когда в очередной раз Леонид приехал в Москву, трое друзей толковали о бывшем нижегородском губернаторе Немцове. Под водочку вспоминали его положительные и отрицательные стороны, сравнивали с другими большими начальниками, гадали об убийстве на Москворецком мосту.
     Перебрав все версии и наговорившись о своих делах, Владимир усадил гостей на диван, точно так же, как на снимке тридцатилетней давности, и сфотографировал их. Фотографию сделал того же формата, что и прежнюю. И тоже вставил ее в рамку. Оба фото прикрепил на самом видном месте своей комнаты. Беглый взгляд не улавливал разницы между снимками. Но она, несомненно, была. Друзья на новой фотографии выглядели гораздо старше, нежели раньше.
     Да и их встречи стали иными. Разговоры не были долгими, как когда-то. Все давно было сказано, все обсуждено. Владимир разливал коньяк, друзья чокались, выпивали, молча смотрели друг на друга, еще раз поднимали рюмки и еще. Когда же блаженное тепло от выпитого спиртного растекалось по всему телу, они садились на широкий диван, обнимались и начинали напевать песни своей молодости: «Гостиницу» – Кукина, «Белые столбы» – Галича, другие хиты магнитофонного репертуара. Затем выпивали еще по рюмке-две, после чего песенная программа менялась: «Черный ворон, черный ворон, Что ты вьешься надо мной?» – легонько затягивали они. Следующий куплет пели уже громче: «Что ты когти распускаешь над моею головой?»… Песня была длинная, всю ее друзья не помнили, а потому умолкали. Посидев немного, переходили к «Белой акации». Пели тихо, с закрытыми глазами, душевно. Доходя до слов «Годы прошли, страсти остыли, Молодость жизни прошла», глаза друзей наполнялись слезами. Не стесняясь друг друга, они ладонями смахивали их, и, допев песню до конца, выходили на балкон покурить.
     Внизу куда-то вдаль двигался автомобильный поток. По тротуару, будто на пожар, спешил народ. Метро, словно пылесос, засасывало в свое чрево подходящих к станции людей. Эта сутолока теперь не искушала Владимира, как раньше. От уличного базара он стал быстро уставать и даже на балкон выходил только подымить.
     Однажды в его кармане запел смартфон. Высветившийся номер был незнакомым. Владимир хотел было дать отбой, но любопытство взяло верх. Оказалось, что звонил Алик – еще один друг детства и юности. «Легок на помине», – подумал Владимир.
     Договорились вечером встретиться. Пришел и Игорь.
     – Мать честная! – сказал приезжий гость, проходя в комнату и вглядываясь то в одного, то в другого друга. – Как давно мы не виделись? Лет десять, наверное? В этой твоей шикарной квартире я впервые. Интерьер у тебя что надо. Картинами все стены принарядил. Ни фига себе, икон-то сколько!
     – Бабкины большинство. Помнишь ее?
     – Как же. Никогда не забуду, как она водкой зубы полоскала. В детстве ты свою бабку старой кочерыжкой называл. Однажды чуть ее «Часослов» не сжег.
     – Иконы ее и книги церковные – все мне достались.
     – Вижу, вижу. Ты и сам на бабку свою стал смахивать.
     – Все мы меняемся со временем. Ты вот поседел совсем.
     – Полный абзац!
     – Идемте-ка, братцы, за стол, – позвал друзей Владимир. – Тряхнем стариной, выпьем, как бывало.
     После пары рюмок пошли воспоминания о былых годах. Москвичи расспрашивали приезжего гостя о нижегородских новостях, не видел ли он девушек, в которых когда-то были влюблены. В их представлении они оставались такими же стройными и прекрасными, как в годы юности, как на снимках из фотоальбома Владимира. Когда-то он вел фотолетопись своего класса и снимки из юности любил показывать гостям.
     – Классные фотки, – похвалил Алик. – Девчонки, словно цветочки – свежи и красивы. Жаль, что годы берут свое. Молодость, увлечения, увы, рано или поздно проходят. «Пролетела пуля – не вернется», – говорил о прожитом мой дедушка.
     – Как сказать. Не все пропадает бесследно, – задержал взгляд на фотографии одной из девушек Игорь. – Иногда тонкие чувства остаются до последних дней человека, – с грустной ноткой в голосе подметил он. –
Все проходит в жизни этой,
Но с тобой мы вместе вновь,
Пролетает жизнь кометой,
Остается лишь любовь.
     Кстати сказать, Алик, это слова нашего земляка.
     – Случается, конечно, такое, но чаще любовь улетучивается, а розы вянут, – стоял на своем приезжий друг.
     – Бросай-ка, Алик, эту полемику, – прервал его Владимир. – Посмотри на наших лебедей. Что скажешь? – указал он на фотографии с изображением Леонида и Игоря.
     – Здорово сделано! Как под копирку, – удивился Алик. – Однозначно ценняк.
Казалось, ничего не изменилось во внешнем облике обоих, изображенных на снимках. Такие же пиджаки и сорочки, пестрые галстуки, добрые улыбки. И все же это были другие люди, нежели тридцать лет назад. Глаза у Игоря не горели, как раньше, а выдавали усталость. Во взгляде Леонида появилась кротость. Отличавшее его раньше удивление сменилось равнодушием. Вместо былой раскованности было заметно напряжение обоих.
     – Здесь у них пульс словно ослаб, – указал на второй снимок Алик, – не те молодцы, что жизни радуются на соседнем фото. Как говорится, укатали сивку крутые горки.
     Эта прямота весьма удивила Владимира с Игорем. Хотя нос они еще не вешали, хорошо понимали, что годы берут свое. Да и радоваться особых причин давно не было. Но рассуждать об этом не хотели.
     – Садись-ка, Алик, за стол. Расскажи, что еще появилось нового в нашем Растяпино. – Так по старинке Владимир называл город химиков Дзержинск.
     За столом часа полтора они вспоминали былые денечки. Алик рассказывал о городских новостях, кто и чем отличился в последнее время.
     Затем друзья распрощались. Алик отправился на Курский вокзал к своему поезду. Вслед за ним ушел домой и Игорь.
     Владимир выпил еще немного и, почувствовав опьянение, вышел на балкон освежиться.
     От автомобильных выхлопов над проспектом поднимался смог и тянуло тухлыми яйцами. Горький туман окутывал фонари, редкие тополя и липы. Дымчатый пейзаж нагонял тоску. Владимир хотел было вернуться за стол, но вдруг ему представилась противоположная шумному проспекту картина – улочка, на которой он вырос. В памяти тут же всплыло и стихотворение друга юности:
Переулок наш Горбатый –
Акации, вишня, сирень,
За забором пес лохматый,
Домик с крышей набекрень…               
     «Еще тополя там до неба были, глубокий горячий песок, малина за сараем, а на крыльце пили чай, – с горечью утраты всего этого вспомнил Владимир. – Взять бы, как бывало, ведро, да на колонку за водой сбегать, дров поутру наколоть…»
     До позднего вечера он вспоминал родные места. Прошлое не покидало его и в постели: «Поеду, – решил Владимир, – непременно съезжу в Растяпино. Там жили спокойно. Наперед знали, что и как будет. Был гамак, цвела сирень, на улице слышались песни. Поеду, подышу родным воздухом, поброжу по Октябрьской улице, пива нашего попью, ноги погрею на горячем песочке у затона. Когда еще придется».
     С этими помыслами он и уснул.
     И приснился ему сон, будто обе рамки с фотографиями друзей упали и разбились. От этого сна Владимир и проснулся. «К чему бы это? – задавался он вопросом. – Без причины такое не приснится. А вдруг сон в руку?»
     Тревога не покидала все утро. Он совсем забыл о горячем песочке в Растяпино и о «Жигулевском» пиве, о чем мечтал перед сном. Теперь на уме были одни фотографии. Но они были целехонькие, к стене приделаны прочно, упасть не могли. Однако сон продолжал удручать Владимира. Он не завтракал, а только курил и курил. «Пульс ослаб, пульс ослаб», – повторял Владимир вчерашние слова Алика.
     Почему-то сейчас это тоже обеспокоило его. Он даже измерил число ударов своего пульса. Оказалось, биение участилось, словно от быстрой пробежки.
     Еще больше его взволновало найденное в интернете толкование сна. «Знак разлуки. С кем? С обоими, что ли, сразу? И что это за разлука такая?» – спрашивал он себя и не находил ответа. «А не убрать ли обе эти фотки со стены. Положу-ка этот ценняк в альбом. Там целее будет. И никакой разлуки не случится». Так и сделал. Это сразу успокоило его.
     Домашние не донимали расспросами об исчезновении фоток со стены. Владимир же время от времени поглядывал на место, где они висели. Чаще и руку к виску стал прикладывать, проверяя пульс. Он и друзьям звонил частенько, интересовался их здоровьем.
     Через месяц его осенила новая мысль. С фотографий он решил сделать копии. Одну пару отослал Леониду, а другую отвез Игорю. После этого Владимир сразу же почувствовал душевное облегчение, словно успокоительную таблетку выпил. О нехорошем сне с разбитыми фотографиями он больше не вспоминал. Да и сны-то только ладные стали: про собаку, жившую на его даче, про воздушного змея, запускаемого с внуком, про грибы и рыбалку. О чем думал днем, о том снилось и ночью.
     Но однажды Владимиру вновь приснился сон про те же фотографии его двух друзей. На этот раз сон не взволновал его сильно, хотя удивил порядочно. Обе фотки во сне находились на прежнем месте. Приехавший к Владимиру Алик внимательно разглядывал Леонида и Игоря, и так же, как когда-то наяву, вслух повторял: «Это вам не семечки с рынка, а ценняк чистейшей воды».
     «Не сон, а футурология какая-то»,  ;  подумал Владимир, вставая с постели. В этот же день он вновь прикрепил к стене свой ценняк, и в дальнейшем притрагивался к нему только чтобы стереть пыль.