Глава 27 Вера, 1968 год

В октябре 1968 года Вера сказала Катерине, что собирается на два дня съездить к давней подруге, жившей в деревне неподалёку от города. Катерина не стала задавать вопросов. За долгие годы они обе привыкли обходить молчанием то, о чём каждая предпочитала не говорить, словно негласно договорились не тревожить чужие тайны.
На самом деле Вера купила билет до станции, откуда пять лет назад ходил последний автобус в тот посёлок, и всю дорогу просидела, прижав сумку к коленям, с таким чувством, будто едет на собственные похороны. Ей было шестьдесят восемь. Она не была здесь тридцать восемь лет.
Посёлок за прошедшие годы изменился, но по большому счёту остался прежним. Новые домики с шиферными крышами, радио на столбах, у магазина очередь за хлебом. Но дорога, которой она шла, оставалась той же, с тем же поворотом у берёзовой рощи. Вера свернула к выгону, и сердце её стукнуло так, что пришлось остановиться и перевести дух.
Дом стоял на пригорке. Большой, тёмный, с заколоченными окнами нижнего этажа и сорванной вывеской над крыльцом. Школу закрыли шесть лет назад, и с тех пор дом пустовал. Крыльцо уже начало оседать на один бок, сад разросся, поглотив забор, а в мезонине, под самой крышей, круглое чердачное окошко смотрело на неё чёрным, внимательным глазом.
Вера подошла к штакетнику и положила ладонь на тёплое от осеннего солнца дерево. Она не собиралась входить. Хотела только посмотреть и убедиться, что он ещё есть.
— Верка?
За спиной, на дорожке, стояла старуха в телогрейке и тёмном платке, опираясь на палку. Лицо её, обвисшее и серое, превратилось в сетку морщин, но глаза Вера узнала сразу, потому что в них всё ещё жила та же цепкая, любопытная усталость.
— Аксинья, — сказала Вера.
Они стояли друг против друга, две старые женщины на пустой деревенской дороге, и ни одна не могла заговорить первой.
— Приехала, значит, — сказала наконец Аксинья. — Я знала, что приедешь. Рано или поздно.
— Я не за этим, — ответила Вера. — Мимо проезжала.
— Мимо, — усмехнулась Аксинья. — Сюда мимо не проезжают.
Она подошла ближе, тяжело дыша, и прислонилась плечом к столбу ограды.
— Я тебе давно сказать хотела. Только не знала где.
Вера молчала.
— Тот список, в тридцатом. Я его составляла. Твою мать вписала сама, чего уж там, не отопрусь. Завидовала, злая была, молодая. Она мне как-то в лицо сказала, что я только и умею, что бегать по чужим дворам. Я запомнила. — Аксинья помолчала. — А тебя с Катькой хотела тоже. Строчку написала. И вдруг увидела в окне девчонку твою. Стояла на подоконнике, в рубашке, волосёнки светлые, и пальцем по стеклу водила. Три года ей было. И так у меня рука задрожала, что я перо уронила. Взяла и зачеркнула вашу фамилию,  пока никто не видел.
Вера стояла не двигаясь. В ушах у неё шумело, как в раковине.
— Ты думаешь, я за это вычёркивание простила себя? — сказала Аксинья глухо. — Нет. Мать твою не вернёшь. Но дитё я не тронула. Хоть это.
Вера долго смотрела на неё. Потом сказала очень тихо, без злобы, без прощения, просто как называют вещь своим именем:
— Я  приехала не за тем, чтобы прощать тебя, Аксинья.
— Знаю, - Аксинья кивнула, как кивают люди, получившие больше, чем ждали.
Они ещё немного постояли молча, а потом старуха, глядя на дом, сказала совсем другим голосом:
— Он ведь странный. Дом твой. Мальчишки в школьные годы лазили на чердак. Выскочили оттуда белые, трясутся. Говорили, там кто-то сидит. Тихо так, на сундуке. С тех пор не ходят. Раз пробовали поджечь, так он не занялся. Будто кто-то держит. — Она махнула рукой. — Да что с ребятни взять: голубей да сову за привидение приняли. И доски отсырели, и крыша под железом, какое ж тут гореть.
Вера повернула голову к круглому окошку под крышей.
— Не жгите, — сказала она тихо.
— Да кто ж жечь-то теперь будет. Все давно разъехались.
Вера ещё раз провела ладонью по тёплым доскам штакетника, как проводят по волосам спящего ребёнка.
— Ещё не время, — сказала она и ушла не оглядываясь. Только на самом повороте, там, где дорога ныряла в берёзовую рощу, задержалась на секунду, обернулась — и в круглом чердачном окошке, на миг, поймала отблеск заходящего солнца, похожий на чей-то взгляд.
В город она вернулась поздно вечером. Катерина встретила её в дверях и ничего не спросила, только долго смотрела ей в лицо. А потом сказала:
— Ты пахнешь лавандой, мам.
Вера ничего не ответила. Лаванды у них дома не было.