3. Пер-Рамсес

Глава третья. ПЕР-РАМСЕС

Корабль снялся с якоря в Яффо на самом рассвете, когда тёмный берег ещё держался за уходящую ночь.

Каменные уступы порта быстро растворились в предрассветном мареве, и над палубой смыкалась морская гладь — словно за ними закрылась тяжёлая дверь без ручки. Старый деревянный корпус скрипел на волнах мерно и однообразно: так, будто само судно давно привыкло к тому, что из этих вод назад не возвращаются.

Вокруг брата и сестры держалась отдельная тишина. Стража не смешивала их с остальной командой: им отвели место ближе к середине палубы, где качка ощущалась мягче. К ним подходили реже, чем к другим, и даже надсмотрщики отдавали им приказания отрывисто и без привычной ругани — не из сострадания, а следуя строгому порядку, предписывавшему доставлять царских заложников невредимыми.

В первые дни вода вокруг казалась абсолютно пустой. Линия горизонта застыла без движения, и лишь высокое небо медленно выгорало, сменяя бледную синеву на жгучую лазурь, а к вечеру рассыпаясь сухим золотом. Люди на борту говорили мало: не оттого, что родной край остался далеко за кормой, а потому, что каждое произнесённое слово моментально теряло вес и уносилось солёным ветром.

Лишь изредка на горизонте возникали торговые суда — чужие, быстрые, подобные мимолётным мыслям. Они проносились мимо, не задерживаясь, и путешественники снова оставались наедине с пустым морем — гладким, равнодушным, без всяких объяснений. В какой-то момент дети просто перестали всматриваться в даль и спрашивать, сколько ещё осталось пути.

Чем дальше уходил берег, тем тише становилось прошлое. Сначала из памяти выветрились сухие запахи суши, затем смолкли привычные звуки, а после исчезла и сама привычка оглядываться назад. Безбрежная вода не спорила и ни в чём не пыталась убедить — она просто стирала расстояние между тем, что с ними уже произошло, и тем, чему только предстояло свершиться.

Когда на седьмой день на горизонте впервые показались низменные берега Нижней Земли, они не выглядели сушей. Скорее — тонкой границей, где вода переставала быть бесконечной. И уже оттуда, медленно, как запись, которой дают форму, вырос Пер-Рамсес.

Пер-Рамсес встретил их не просто как город, а как доказательство. С моря он открывался постепенно, будто сам раскалённый воздух не решался сразу показать его целиком.

Белые стены поднимались прямо из зелени дельты, отражая свет с такой силой, что казалось, будто город светится изнутри. Величественные колонны храмов стояли ровно и спокойно — так, словно время здесь не двигалось, а только записывалось на камне.

И чем ближе подходила барка к пристани, тем яснее становилось: перед ними был не просто город. Это была идея, принявшая форму камня. 
Даже вода у причалов казалась подчинённой — гладкой, выровненной, как поверхность, которой запретили волноваться.

Дети стояли на палубе. Они не говорили: не из-за запрета стражи, а оттого, что прежний язык больше не подходил к тому, что они видели. Их вывели первыми. Потом началась процедура, в которой человек перестаёт быть личностью и превращается в сухую строчку отчёта.

В большом приёмном зале порта сидели чиновники. Перед ними — свитки. На свитках — имена.

Старший чиновник не смотрел на детей. Он смотрел на знаки.

— Дети вассального князя из страны Хару. Беречь особо, — прочитал он. 
Рядом стоял младший писец и читал вслух, пробуя чужие имена, как пробуют чужую пищу:

— БА-ЙА… — произнёс он неуверенно. 
Чиновник медленно поднял глаза. Лицо его не выражало ни интереса, ни усталости — только привычку к исправлению мира. Он на мгновение задумался, по старой привычке переводя скоропись обратно в священные знаки.

— Стопа — это простой Б, — сказал он спокойно. — А рядом знак осла — ЙА. Что за неуч сделал такую запись?

Младший писец невольно усмехнулся. Чиновник посмотрел на свиток так, будто это была не ошибка, а неудачная судьба:

— На ослиной ноге далеко не уедешь. 
Он взял тростниковую палочку для письма и обратился к писцу:

— Священный Баран… и Цветущий Тростник. Так выводится его имя. Не ослиная нога.

Он исправил строку:

— БА-И.

И кивнул, как будто всё наконец стало на своё место. Имя перестало хромать.

— В Кап, Дом Воспитания при дворце.

Писец продолжил. Он дошёл до следующей записи и попытался прочитать её так, как она была сделана местным писцом в Яффо… но звуки не удерживались в ряду. Имя распадалось на непривычные слоги:

— Шу… Сут… Сут-эр-эр… 
Он запнулся. Попробовал снова, уже тише:

— Сутэ-Рэр…

Язык споткнулся о звук, как о камень. Писец нахмурился — не людям, а самому факту сложности. Потом устало махнул рукой, как человек, который выбирает не истину, а удобство:

— Сутир-Эр. На женскую половину дворца.

Имя исчезло в списке. Младший писец свернул папирус, поставил печать и жестом приказал брату и сестре идти за ним. Следом последовали единственный стражник с коротким копьём и слуга с их скудными вещами.

Они шли вместе через грандиозный Пер-Рамсес по широкой царской дороге. Вокруг бурлил огромный город: по широким улицам катились колесницы, торговцы выкрикивали цены, из открытых ворот мастерских доносился звон меди. Но чем дальше они уходили от гавани, тем тише становилось вокруг.

Постепенно широкие улицы сменились просторными дворами, затем высокими воротами, за которыми шум столицы словно остался по ту сторону стены. Здесь всё было иначе. Воздух пах водой садовых каналов и влажной землёй. Между колоннадами неторопливо прохаживались чиновники в белых льняных одеждах, у ворот стояли стражники, а слуги бесшумно выполняли распоряжения. Всё здесь двигалось спокойно и точно, словно каждый человек знал своё место ещё до того, как ему прикажут.

Вскоре показались стены Большого дворца. Белые, ослепительные, они поднимались над садами и прудами, словно были возведены не людьми, а самим солнечным светом. Высокие пилоны скрывали то, что находилось за ними, и только верхушки расписных колонн виднелись над стеной.

Баи украдкой посмотрел на сестру. Она тоже не отрывала глаз от дворца. Им казалось, что если их привели сюда вместе, то и жить они будут рядом. Они ошибались.

За вторыми воротами их встретил дворцовый чиновник. Быстро сверив имена со свитком, он начал распределять прибывших.

— Сутир-Эр.

Девушка шагнула вперёд.

— Женская половина дворца.

Она обернулась к брату, но стражник уже указал ей другое направление.

— Баи.

Он сделал шаг.

— Кап.

Это слово ничего ему не говорило. 
Их взгляды встретились в последний раз. Кричать больше не было смысла. Всё самое важное осталось там, в порту. 
Через несколько мгновений Сутир-Эр скрылась за галереей, ведущей во внутренние покои дворца, а Баи повели в противоположную сторону — туда, где начиналась жизнь учеников Дома Воспитания.

В залу, куда привели Баи, было прохладнее, чем во дворе дворца. У стены стояли большие каменные чаши с водой, а рядом лежали чистые, приготовленные заранее льняные одежды.

Слуги не объясняли ничего. Здесь не спрашивали, готов ли человек оставить прошлое. В Капе решения принимались раньше, чем воспитанник успевал понять вопрос.

Один из слуг что-то коротко сказал на чужом языке и сделал повелительный жест. Баи не понял слов, но понял движение. От него требовали раздеться.

Баи медленно снял свою полосатую рубаху. На мгновение задержал её в руках, чувствуя грубую шерсть пальцами. В этих полосах были не просто нити. Они хранили запах дома, пыль дороги, тепло рук, которые когда-то ткали их. Пока она оставалась у него, часть прежней жизни всё ещё была рядом.

Слуга протянул руку. Баи не отдавал. Они смотрели друг на друга несколько мгновений.

Слуга не стал вырывать одежду. Он что-то спокойно произнёс на чужом языке. По его тону Баи понял: спорить бесполезно. Он медленно разжал пальцы и отдал рубаху.

В залу вошёл брадобрей. Он посадил мальчика на низкую скамью, и бронзовое лезвие коснулось волос. Прядь за прядью падали на камень его волосы — те, которые ещё вчера видела его мать, те, которые он носил всю свою жизнь. Баи смотрел, как они остаются на полу, и впервые за всё путешествие почувствовал не страх, а пустоту.

Потом его подвели к каменной ванне. Тёплая вода смыла с него соль моря, дорожную пыль и последние следы запахов Ханаана.

После омовения Баи вытерли чистой тканью и выдали новую одежду без цвета, без узора, без памяти. Он надел набедренную повязку, белый льняной передник и короткую белую льняную рубаху без узоров. На ноги — простые тростниковые сандалии.

Он оделся и посмотрел на свои руки. Они выглядели теми же самыми, но всё остальное изменилось. Баи поднял руку и коснулся гладкой кожи головы. Ему всё ещё было непривычно чувствовать её без волос. Казалось, вместе с ними исчезло что-то, что связывало его с прежней жизнью.

У выхода уже горел огонь, и слуга бросил туда его старую одежду. Баи молча смотрел, как огонь пожирает шерсть. Полосы исчезали одна за другой, пока не превратились в горсть чёрного пепла. Он подумал, что вместе с одеждой они не смогут сжечь то, что оставалось внутри него.

Баи вывели во внутренний двор Капа. Там уже стояли другие воспитанники — мальчики почти одного с ним возраста. Все были одинаково острижены, одинаково одеты в белый лён. Египет уже успел стереть с них первое различие. Лишь лица, цвет кожи и выражение глаз напоминали, что ещё недавно каждый принадлежал своему народу.

Наставник медленно прошёл вдоль строя. Он говорил по-египетски, и Баи не понял почти ни слова. Но смысл угадывался без перевода. Жесты были яснее речи. Где стоять. Когда кланяться. Когда молчать. Здесь сначала учили порядку, а уже потом словам.

Первые недели проходили одинаково. На рассвете воспитанников поднимали ещё до восхода солнца. Они умывались, приводили в порядок одежду, строились во дворе, повторяли египетские слова за наставниками, учились считать, запоминали имена богов и царей, упражнялись в беге, плавании и владении палкой. Любая ошибка исправлялась сразу. Любой успех считался лишь началом следующего урока.

Баи жадно вслушивался в чужую речь, стараясь уловить знакомые звуки. Но египетский язык пока оставался для него таким же непонятным, как шум Нила.

Однажды во время короткого отдыха он услышал неподалёку разговор на языке Ханаана. Двое мальчиков оживлённо спорили между собой. Один оказался сыном князя Ашкелона, другой — сыном князя Ашдода.

Баи невольно улыбнулся и подошёл к ним.

— Меня зовут Баи.

Оба повернулись к нему.

— А ты чей сын? — спросил один.

— Мой отец один из князей Израиля.

— Какого города? — сразу спросил второй.

— У нас нет города. Мы живем в шатрах.

Они переглянулись.

— В шатрах? — усмехнулся ашкелонец.

— Значит, твой отец князь над пастухами? — рассмеялся второй.

Баи почувствовал, как лицо начинает гореть. Он уже собирался уйти, когда рядом прозвучал спокойный голос:

— Лучше быть князем свободных людей, живущих в шатрах, чем сыном князя города, который каждый год платит дань Египту.

Все трое обернулись.

Рядом стоял худощавый мальчик с тёмной, выжженной солнцем кожей. Он был ненамного выше Баи, но держался спокойно и уверенно.

— А ты кто такой? — недовольно спросил сын ашкелонского князя.

— Хевер.

— Из какого города?

Хевер усмехнулся.

— У нас тоже нет городов.

— Тогда откуда?

— Из Негева. Моё племя — кейниты.

Наступило короткое молчание. Сыновья князей переглянулись, пожали плечами и отошли в сторону, быстро потеряв интерес к двум мальчикам без городов.

Хевер посмотрел им вслед и спокойно сказал:

— Не обращай внимания.

Баи кивнул.

— Спасибо.

Они сели в тени стены.

— Значит, Израиль? — спросил Хевер.

— Да.

— Я слышал о вашем племени.

— А я — о кейнитах.

Они улыбнулись друг другу.

С этого дня их почти всегда видели вместе.

Постепенно стало ясно, насколько разными — и при этом дополняющими друг друга — были их таланты. Баи поражал наставников цепким умом: в то время как другие воспитанники со слезами на глазах зубрили знаки один за другим, без связи между ними, он увидел в египетском письме стройный порядок и быстро освоил грамоту.

Хевер же искренне ненавидел писчие черепки. Зато на плацу в фехтовании на деревянных мечах и стрельбе из лука ему не было равных. Заметив, что Баи уступает в силе, Хевер взял его под опеку: по вечерам учил правильно держать щит и уходить от удара. В ответ Баи при свете масляной лампы помогал Хеверу разбирать сложные свитки.

Иногда, переходя из одного двора в другой, они замечали вдали женщин царского дома. Однажды среди них Баи увидел Сутир-Эр. Их взгляды встретились всего на мгновение. Ни слова сказать было нельзя, но этого оказалось достаточно. Они оба знали, что другой жив.

Так прошёл первый год в Капе. За это время Египет научил их своему языку, своим обычаям и своей дисциплине. Но дружба, начавшаяся в тени дворцовой стены, не принадлежала Египту.

Год пролетел незаметно. К его концу чиновники царской канцелярии подвели итоги обучения детей в Капе.

На смотрах Хевер показал безупречное владение оружием, заслужив уважение офицеров.

На испытании по письму Баи без единой ошибки переписал древний текст и прочёл хозяйственное донесение, вызвав одобрение главного писца.

Вскоре пришёл приказ царской канцелярии. Несколько воспитанников переводились в Мен-Нефер для продолжения обучения и службы. Из дверей Дома воспитания выходили уже не испуганные дети, а сдержанные юноши, научившиеся египетскому порядку, языку и дисциплине, но сумевшие сохранить свои сердца.

Баи, проявивший выдающиеся успехи в учебе, направлялся в Мен-Нефер — в знаменитую школу писцов, Дом Жизни при храме Птаха, чтобы завершить обучение на царского писца и администратора.

Хевера зачисляли в военный гарнизон Мен-Нефера, где ему предстояло пройти подготовку и начать службу, открывавшую путь к карьере офицера иноземных вспомогательных войск.

На пристани Пер-Рамсеса перед посадкой на речную барку, идущую вверх по Нилу к Мен-Неферу, друзья стояли друг напротив друга. На обоих были чистые льняные схенти, но во взглядах не осталось и следа прежней растерянности.

— Значит, тебя везут марать свитки тростинкой в Мен-Нефер, Баи? — с лёгкой усмешкой спросил Хевер.

— А ты будешь маршировать там по пыли гарнизона, — ответил Баи и крепко сжал запястье друга.

— Мен-Нефер велик, но мы найдем способ видеться, — ответил Хевер, сжав его руку в ответ. — Мы снова будем в одном городе. Не давай им сломать тебя. Помни, кто ты.

Речная барка отчалила от пирса, подставляя паруса ветру. Баи и Хевер стояли рядом и смотрели, как грандиозные белые стены Пер-Рамсеса постепенно скрываются за поворотом Нила. Год учения в Капе закончился. Впереди был Мен-Нефер — военная столица Мернептаха, город книг, знаков и новой жизни. Каждый из них поклялся не потерять себя и память о тех, кто остался позади.