141. Дыхи Пыхи

Она сидела в темноте, поставив руки на подлокотники.

Распущенные волосы лежали на плечах.

А мне только это и было нужно.

Мерцание света, барабанно-гитарный замес, хриплый вокал.

И еще, чтоб рядом с ней были свободные места.

Я и уселся на одно из них.

Она встала и пошла вниз по боковым ступеням.

Через одну песню вернулась и говорит:

- Можно рядом сесть?

- Да.

Наши локти на подлокотнике соприкоснулись.

Я наклонился к ее  длинным гладким волосам:

- Вон у того музыканта рука холодная, - я указал на вокалиста,- я с ним недавно здоровался , совсем не бережет свое семя.
Тот, про кого я сказал, виделся мне мелким убийцей, с глазами сорок раз провернутыми через активные поделки, и раз и навсегда остановленными.
- А у вас теплые?
Я протянул правую ладонь, чтоб проверила.
Я ощутил ее руку - жесткая она была.
Рука одинокой молодой женщины (наверное, с ребенком).
Я:
- Пойдемте - посмотрим памятник.
На сцене творилось невообразимое - пора было отдохнуть от  музыкальных услуг, предоставляемых арт-клубом "Дебриарий".
Мы вышли на площадь перед входом.
Два дня назад здесь взгромоздили всадника с копьем, разящим змею.
С лошади здоровенный мужчина в боевых латах засунул стальную спицу в разинутую пасть несдающегося ползучего гада.
Это был известный мифический герой.
Что-то было не то: противники разного калибра, разных сфер деятельности, но исподволь понималось — дай ему, засунь поглубже!
           В одном из спальных районов пропагандировалось насилие.

         Вокруг гуляли мамы с колясками.
        Поставлен был памятник, когда в Эрзории главным стал человек, которого звали также, как и былинного героя.
       В подъезде моего дома не было спасу от листовок с изображением усатого лица с колючим взглядом.
      За колонной,  нависшей над арт-клубом, девушка крепко меня прижала к себе.
Откинула волосы, и в следующую секунду я ощутил горячий расплав ее губ. Меня снизу доверху расколола молния от неожиданности, как и в случае с Извековой тогда в подъезде.
Фоном была табачная кислинка. Помните, моя соседка по креслу вставала со своего места - а потом вернулась - бегала курить. Дальше я услышал:
          - Вернемся, сейчас будут играть "Дыхи - пыхи" - я хочу посмотреть.
      Надо сказать, что "Дыхи - пыхи" обволакивали концертный зал дымом - зажигали ладанные палочки - главный Дыпышник брал в рот длинную трубу, ревел, дальше звучали бардовские аккорды, тек вялый музон.

          Все это называлось модным словом "этно-рок"  - а на самом деле характер музыки был такой - будто уткнутых и запертых за 101 километром жильцов еще больше принуждали к тому, от чего хотелось освободиться.

При свете фонарей она вновь взглянула, и я увидел, что она не хочет знать то, что я знаю, а она увидела, что я не хочу то, что она.
Вот ее мир: девятилетний сын в Москве поет в опере.
А друг у нее был ныне покойный Бермардин - наркоман перед смертью, а в прошлом участник ВИАбэнд "Платиняне" и "Гердоз" - их смотрел Ермолай Тузов, который  для моей поцелуйницы был супер-личностью Эрзории нашей.

Вот мой мир: дикая моя музыка, с очень моей группой "Ничего не все", даосская йога - способы многократных ударов с удержанием белой змеи в логове, поэтическая двадцатилетняя писанина.
Та, с кем я вышел, хотела показать, что  знает Эрзорский рок, а для меня он был фуфлом, кроме журналиста Очкова, который был фуфелом.
Я хотел организовать профсоюз рокеров, а для нее это было фигней.
Я орал, что рок-акустон нужен, а не бардня  костровая - и еще, чтоб научиться писать прозу - надо проесть буквы Бабеля, - так мы спорили.
Злился я - бегун, ныряльщик в прорубь и турничник.
Кончила она передо мной заурядно: после "Дыхов - Пыхов" я проводил ее до дома; там выбежала собака, и  знакомая Ермолая Тузова, стала причитать: Риччи, ты моя девочка, узнала меня, Риччинька.
Я, великий дао-фаллосометатель, мастер гитарного боя и поэтарий стоял, как дурак, и слушал эту поэбень.
Она запросто смешала наши поцелуйные языки: заплела свой с собачьим - стала подставляться лицом под сучью слюнявую морду.