День книги
В реставрационной мастерской Национальной библиотеки ночь была единственным временем, когда пахло по-настоящему. Днём запах терялся — его заглушали шаги читателей, шорох подставок для книг, звон раздвижных стремянок, голоса экскурсоводов, поднимающихся с группами по мраморной лестнице. А ночью оставалось только само время. Время в библиотеке пахло старой бумагой — тёплой, чуть кисловатой, как высушенные яблоки, — пахло пшеничным клейстером, остывшим в банке с винтовой крышкой, пахло коллодиумом, воском, кожей переплётов и той особенной, ни с чем не сравнимой пылью, которая оседает на корешках за двести лет и которую невозможно стереть, не уничтожив саму память. Аркадий Степанович Лозовой работал в мастерской сорок три года. Он знал эту пыль на ощупь, на слух — по тому, как она шуршала под скальпелем, — и даже на вкус, хотя вкушать её, разумеется, не следовало, и он никогда не позволял себе ничего подобного. Ему было семьдесят два года. Волосы у него давно стали белыми, как мел, и он гладко зачёсывал их назад, чтобы они не падали на рабочий стол, потому что белая волосинка, прилипнув к влажной странице, может остаться в ней навсегда, вмазанная в слой клея, и тогда реставратор обречён встречать собственный волос ещё лет двести — на микрофотографии, в чужой диссертации, в чужом уважительном докладе. Аркадий Степанович волосяных аварий на своём веку не допускал ни разу. За его спиной стояли высокие шкафы с ящиками, в ящиках жили инструменты: скальпели и ложкары, костяные гладилки, обточенные так, что от них не оставалось следов, медные линейки с мягкой кромкой, кисти колонковые всех размеров, от первой до двадцать третьей, шила, фрезы для пергамента, кисти из беличьего волоса для пылевых работ, стеклянные утюжки для прессования. На стене висел календарь, и вчерашнее число в нём было зачёркнуто мягким графитным карандашом — Аркадий Степанович никогда не вычёркивал дни чернилами, это он усвоил в первый же год, от своего учителя, старика Модеста Аркадьевича, который говорил: «Чернила у нас, Лозовой, на учёте. Чёрное — только для правки текстов, и то с жалостью. А дни свои зачёркивай графитом — графит прощается». В эту ночь, накануне Дня книги, на столе под двумя лампами с молочными абажурами лежала Хроника. Она пришла из фондов неделю назад — рукопись в кожаном переплёте, переплёт обгорел по трём углам так, что кожа стала чёрной и твёрдой, как древесный уголь, и местами отслоилась, обнажив серые доски картонной основы. Манускрипт назывался, по описи, «Хроника града и околиц, писанная разными руками. Конец XVII — вторая половина XVIII века». Конволюта из ста восьми листов. Первая половина — аккуратный скорописный текст, писанный правой рукой, тихий, ровный, как дождь по жести. Вторая половина — другие руки, их было не меньше четырёх, и одна из них, самая страшная, писала поперёк чужих строк, на полях, косыми злыми каракулями, и на месте выскобленных целых абзацев стояли её приговоры: «сие изъять», «лживо и вредно», «сочинителя в темницу», «больше не писать». Пожар случился, по данным историков, в восьмидесятые годы восемнадцатого столетия. Кто-то спасал рукопись, вынося её из огня, и огонь успел лизнуть её трижды. Аркадий Степанович за неделю уже укрепил обгорелые края, подведя под отслоившуюся кожу тончайшую подложку из замши, и теперь работал над последними, самыми хрупкими листами — уплотнял, увлажнял в камере, расправлял на сукне стеклянным утюжком, вводил в утраченные места пополнения из бумаги, состаренной вручную и подобранной по плотности, толщине и лёгкой серости волокна. Пополнения он тонировал так, что через год их не отличишь — а в первые годы они чуть светились, как будто помнили, что новы. Аркадий Степанович не скрывал пополнений и от учёных, и от неба: это был его принцип. Реставрация — не обман. Реставрация — это честное признание: здесь было ранено. Мы вылечили. Рана осталась рана, а не выдумка. Он работал уже часов шесть. Чайник на электроплитке в углу несколько раз закипал и несколько раз остывал нетронутым. Часы на стене — тяжёлые, с латунным маятником, подарок коллектива к пятидесятилетию, — шли к полуночи. На пятьдесят восьмом листе Хроники Аркадий Степанович нашёл то, отчего у него похолодели пальцы. Он знал этот лист наизусть — он читал его с лупой три дня подряд, в перерывах между работой, потому что текст был истории про город: как строили мост, как переписчик нёс книги через реку в половодье. Лист был ровный, чистый, с двумя десятками строк писца первой руки. Аркадий Степанович вблизи и вдалеке, в отражённом и в проходящем свете изучил его до последней точки. И вот на этом листе, между строкой о мосте и строкой о мосте же, — тот же мост, только в слове «переправлен» появилась лишняя буква, тёмная, свежая, почти чёрная, а не выцветше-коричневая, как все остальные чернила восемнадцатого века. Свежие чернила в рукописи двухсот шестидесяти лет от роду. Аркадий Степанович снял очки, протёр их замшей, надел, посмотрел под лупой, посмотрел в ультрафиолете на столе — буква не светилась так, как светились бы современные чернила, она светилась как-то ещё, старше и страннее, и флуоресценция её была не цветом, а движением, как будто буква дышала. Он сел на свой табурет с кожаной подушкой и долго молчал. — Ну-с, — сказал он наконец вслух, потому что вслух с бумагой разговаривать было можно, а вот с собой в голос — не стоит, — кто же нас навещает? Часы на стене начали бить полночь. На первом ударе погасла одна лампа. Не перегорела — просто погасла, мягко, как гасят свечу дыханием. На втором ударе в мастерской запахло гарью — не тем музейным, далеко-далёким запахом гари, который навсегда впитался в обгорелые углы Хроники, а живой, свежей гарью, как от только что потушенного костра. На третьем ударе Аркадий Степанович увидел, как по столу, по сукну, по открытому листу поползла тень — длинная, узкая, с очертаниями, которых не отбрасывала ни лампа, ни его собственная рука. На четвёртом ударе тень поднялась из книги. Не «казалось, что поднялась». Поднялась — плечо за плечом, спина за спиной, — так, как человек поднимается из глубокого кресла, отталкиваясь от столешницы костяшками пальцев. Пальцы эти были настоящие: длинные, худые, серые от чернильной пыли, с ногтями, обкусанными до мясистой белизны. Рукав был серым — из такой ткани, что глаз не мог решить, шерсть это, пепел или войлок. Пояс на рясе был затянут туго, и к поясу висела связка ключей — тяжёлых, старых, от замков, которых нет ни в одной описи фондов. Лицо было бледное, заострённое, с впадинами под глазами, и глаза — Аркадий Степанович встретился с ними на пятом ударе часов и не смог отвести взгляда до девятого — глаза были как выжженные поляны: ровная чёрная земля, по которой не бегает ни одна мысль, только дым стелется вдоль самой земли. На десятом ударе существо сделало шаг. Половица под ним скрипнула — честно, физически, по-деревянному скрипнула. — Который час? — спросило оно. Голос был как шелест страниц, когда их листают быстро и зло. — Полночь, — ответил Аркадий Степанович. У него, к его собственному удивлению, дрожал не голос, а только пальцы, и это его удивило. — С этого часа, — сказало существо, — время пойдёт со мною. — Кто вы? — спросил Аркадий Степанович, и рука его, сама, помимо воли, легла на стол — рядом с Хроникой, чуть прикрыла страницу, как прикрывают ребёнка. — Брат Малахия, — сказало существо и поклонилось коротко, зло, не сгибая колен. — Из соскобленных. Ты держал мою книгу всю ночь. Не сказал спасибо. — Это ваша книга? — Она моя, — сказал Малахия, — потому что половина её — моя рука. Всё, что на полях, — моё. Всё, что выскоблено, — соскоблено мною. А теперь я вышел. — Как? — Из права, — сказал Малахия. — Всякая книга, которую недочитали, которая брошена на середине, недописана и обожжена, имеет право закрыться сама. Но у моей книги права нет. Её не дочитали, не дописали и не сожгли до конца. Она висит. И я, который в ней жил, висел тоже. Двести шестьдесят лет, реставратор. Ты шевелил мои страницы. Ты читал вслух, там, у лампы, потому что тебе казалось, что ты один. Я слышал всё. И сегодня — день книги. В эту ночь все книги приоткрыты. Хоть на волос. — Вы жили в книге, — медленно повторил Аркадий Степанович. Не вопрос. Он всегда повторял собеседнику главное, это был приём беседы с читателями-стариками, которых он консультировал по семейным реликвиям, — чтобы человек слышал, что его услышали. — Я жил в книге, потому что меня туда записали и выскоблили, — сказал Малахия. — И знаешь, что я понял за двести лет темноты между строк? Я понял, что писцы — слабые боги. Они берут бумагу, берут чернила, устраивают из них мир — а потом бросают. Не дописывают. Обрывают. Оставляют героев в дороге, города — в пожаре, людей — в ожидании. Слабые боги, реставратор. Я дописываю. — Что дописываете? — Всё, — просто сказал Малахия. Он взял со стола костяную гладилку — Аркадий Степанович не успел и моргнуть — повертел в пальцах, оценил, как ювелир пробу, и положил на место, точно в углубление, откуда взял, с точностью до полмиллиметра. — Хорошая, — сказал он. — Костяная. Долгая работа. Ты уважаешь материал. Это отрадно. Из тебя выйдет толк — когда мир станет летописью. — Мир не станет летописью. — Он станет, — сказал Малахия без злобы, как сообщают расписание поездов. — Он уже начинает. Я иду дописывать. Финал у этого мира слабый, реставратор. Его писали слишком многие и не дописал никто. Я исправлю. После каждой зимы в моём финале — не весна. После каждой зимы — только зима. Это строгий конец. Строгий конец держит мир. Он поднял с пола край рясы и пошёл к двери — обычной, обитой серым сукном, с обычной ручкой из окисленной латуни. Дверь открылась сама, навстречу, и в мастерскую потянуло ночным холодом. На пороге Малахия обернулся. — Ты видел меня, — сказал он. — Это не страшно. Страшно будет тем, кого не видели. — И ещё добавил, уже в темноте коридора, тихо, как себе под нос: — Слабые боги. Я приду к ним. Дверь закрылась мягко, вежливо, как закрывают за гостем. Аркадий Степанович сидел неподвижно, наверно, минуту, а может, три. Потом поднялся — колени хрустнули, как всегда после долгого сиденья, — подошёл к столу и увидел то, от чего у него впервые за сорок три года дрогнули руки уже не от возраста. На столе, посередине, между банкой с клейстером и стеклянным утюжком, лежала лужица. Маленькая, чёрная, свежая, блестящая под единственной уцелевшей лампой. Лужица чернил, пахнущих гарью, — из тех чернил, каких не варят уже полтора века. А на пятьдесят восьмом листе Хроники, на чистом поле, где утром не было ничего, где час назад была только лишняя буква в слове «переправлен», теперь стояла приписка. Косые злые каракули, знакомые ему по всем полям рукописи, писали поперёк, через край, через обгорелые кромки: «Я выйду. Я допишу.» Аркадий Степанович взял телефон, чтобы позвонить сторожу, — и телефон показал ему вместо набора цифр строку, написанную старинной скорописью: «В ту же нощь сторож спал и виде; сон: мост, и река огненна». Строка мигнула и исчезла. Экран потемнел. За окном мастерской — третьего этажа, окно с решёткой, выходящее на старый двор — горел фонарь. Жёлтый, тёплый, привычный фонарь над мусорными баками, под которым сорок три года кот кузнеца спал на тёплом капоте. Фонарь горел. Но свет его был теперь не жёлтым — масляным, тускло-янтарным, и в этом свете падал снег. По дням, по календарям, по всем приметам — стоял конец апреля, накануне Дня книги. А падал снег.
ПУСТЫЕ ПОЛЯ
Аркадий Степанович действовал, как действовал всю жизнь: по методике. Когда страница повреждена, паника вредит бумаге. Сначала — осмотр. Затем — фиксация состояния. Затем — выбор стратегии: консервация или полная реставрация. И только потом — руки. Он прошёл по мастерской, по всем своим ящикам, и собрал в холщовую сумку то, что реставратор берёт в выездную работу: подкладные листы тонкого фильтровального, скальпель в футляре, две костяные гладилки, кисть-четвёрку, моток миткаля, моток суровой нитки, восковые диски для укрепления, лупу на шнурке. Потом встал у шкафа с припасами и открыл нижнюю секцию, до которой не дотягивалась почти никакая проверка и которая не значилась ни в одной описи, потому что о ней знал только он и — сорок лет назад — Модест Аркадьевич. В секции, завёрнутый в вощёную бумагу и обвязанный бечёвкой, лежал пузырёк тёмного стекла с притёртой пробкой. На пузырьке острым гвоздём была нацарапана надпись: «ЖИВЫЕ. НЕ РАСКРАШИВАТЬ. НЕ РАЗВОДИТЬ. НЕ ОСТАВЛЯТЬ ПУСТОЙ». Живые чернила. Настоящие — не реклама, не легенда, а состав, который Варфоломей, заведующий мастерской конца девятнадцатого века, варил один раз в жизни по рецептам, найденным в архиве первой типографии города: чернильные орешки, железный купорос, вишнёвая камедь, отвар коры, капля дождя, собранная с крыши в первую грозу года, и — по легенде, которую Варфоломей пересказывал уже как факт, — капля чернил, которой был подписан старый мирный договор. Состав не воспроизводился: Варфоломей умер, часть ингредиентов исчезла с ремеслом. Осталось четверть пузырька. За сорок три года Аркадий Степанович потратил из него три капли. Первую — когда подлинная подпись на письме девятнадцатого века откалывалась от бумаги, и капля, положенная под отлом, вернула письму голос. Вторую — никто, кроме него, не знал. Третью — он не помнил, на что. То есть помнил, но не говорил себе, потому что это была работа по контракту с болью: он возвращал подпись на письме, которое жене его покойного брата прислали с фронта, и это письмо потом стояло на её комоде пятьдесят лет. Он положил пузырёк в карман сюртука — он носил старомодный сюртук, потому что в нём были глубокие карманы, а не из гордости. Потом снял с верхней полки свиток. Чистый свиток ручного литья, метра два, белая длинноволокнистая бумага, хранился для торжественных подписей, но торжественных подписей в библиотеке не случалось уже лет двадцать. Свиток был гладкий, живой, он чуть пружинил в руках, как молодая кожа. — Ну, — сказал Аркадий Степанович свитку, — пойдёшь с нами. Про «нами» он оговорился. Пёс, которого в библиотеке не было, на «нас» не отозвался. Последним он взял Хронику. Завернул в миткаль, как заворачивают больного перед перевозкой, обвязал бечёвкой крест-накрест, положил в сумку сверху, на самое видное место, чтобы рукой достать. На выходе из мастерской он остановился у стены и зачеркнул в настенном календаре сегодняшнее число — графитом, как всегда. Число было вчерашнее по привычке; он смотрел на цифру несколько секунд и поправил: зачёркнутое, уже новое. Календарь — маленькая совесть реставратора. Лестница была пуста. Дежурное освещение горело, но свет стоял странный, неподвижный, как подкрашенная вода. У вахты, за стеклом, спал сторож Пётр Сергеевич — головой на кулаке, спокойно, крепко, как спят зачарованные в старых книжках, — и телефон Аркадия Степановича в его сторону не издал ни звука. Телефон в кармане стал тяжёлым и холодным, как булыжник, и на стук по стеклу вахты Пётр Сергеевич не проснулся. Он дышал медленно, во сне, и губы его шевелились, будто он пересказывал кому-то длинную историю. Ночная дверь библиотеки открылась легко. Ночь вошла в лицо запахом гари и снега. — Ну вот, — сказал Аркадий Степанович улице. — Снег. В апреле. Улица не ответила. Улица начала меняться у него на глазах — не резко, как в кино, а так, как меняется страница, когда по ней ведут перо: тихо, строка за строкой, с коротким скрипом. Фонари на бульваре один за другим меняли свет: сначала мигали привычной натриевой желтизной, потом гасли на секунду, потом загорались пламенем — живым, тёплым, качающимся. Под ними вырастали столбы — чугунные, кованые, с витыми кольцами. Асфальт под подошвами Аркадия Степановича стал чуть пружинить — так пружинит старая брусчатка, отмытая столетиями подошв. Вывеска круглосуточной булочной на углу мигнула и стала «Хл;бный Рядъ» — буквы выцвели, буква «е» превратилась в «ять», и это было сделано не злой волей, а как будто самой памятью вывески, которой дали наконец вспомнить, чем она притворялась последние тридцать лет. У бензоколонки, где всю ночь горела зелёная нота, появился коновязь — низкий деревянный столб с кольцами, и от него к колонке тянулась цепь, и цепь уже врастала в асфальт, как корень. Аркадий Степанович шёл и смотрел под ноги, и вот он нашёл след. По центру тротуара, мимо закрытой аптеки, мимо киоска с цветами, тянулась цепочка чёрных капель. Капли лежали на камне, не впитываясь, не высыхая, круглые, правильные, как отлитые, — и от каждой шёл слабый дымок. Они пахли той же гарью, что и мастерская. Расстояние между каплями было неровным: тут — россыпь, как будто рука дрожала или склянку трясло, там — большой пропуск, а потом снова капля, единственная, честная, как запятая. Аркадий Степанович присел на корточки — колени хрустнули — и поднёс к капле лупу. В капле, в её глубине, медленно ворочалось что-то. Не отражение. Строка. Как будто в капле чернил плавала строчка текста, крошечная, невидимая без оптики, и строчка эта шевелилась, складываясь в слова и расползаясь обратно в чернильную массу. — Значит, так, — сказал Аркадий Степанович вслух, чтобы мысль держалась за звук. — Он пишет. Он пишет на ходу. Он пишет город. Капли — потерянные слова, недописанные строки, его огрехи, его мусор. Реставратор стоит над чужими огрехами и мусором. Он достал из кармана пустой пузырёк из-под валерьянки — реставратор всегда носит пустые пузырьки, для воды, для смывок, для всего — и аккуратно, кисточкой-нулёвкой, снял первую каплю в пузырёк. Капля легла на дно и вжалась в стекло, как испуганная мышь. — Собираем след, — сказал он. — С этим работает методика. Он выпрямился, поправил сумку с Хроникой на плече, посмотрел в конец бульвара — туда, где старая улица Печатная спускалась к реке Быстрице, — и увидел вдали, в тумане, высокую белую башню. Сторожевая башня старой части города, при самой библиотеке, теперь архитектурный памятник, наверху её — круглая площадка под шатровой крышей, куда никто не поднимался со времён, когда на башне жгли сигнальный огонь. Башня стояла в тумане, как столб дыма, который не решился улететь. — Куда же ты, брат Малахия, — сказал Аркадий Степанович. — В гору. К свету? Или к концу? Капли вели наискось, через бульвар, через переулок, к реке. Аркадий Степанович собирал их кисточкой в пузырёк — шёл, нагибался, собирал, — и с каждой каплей в пузырьке происходило то же: они вжимались в дно, дрожали, стремились слиться, как будто знали друг друга по работе. На перекрёстке, у трамвайного кольца, он оглянулся — и увидел, что трамвай, стоявший на кольце пустой и выключенный, оброс по нижнему поясу мхом, а его панорамное лобовое стекло перетянуло воском, как перетягивают окно к зиме. По стеклу сверху вниз ползла трещинка, и трещинка была не трещинкой, а строкой: тонкие старинные литеры, вросшие в стекло, как в бересту. Город переписывался. Строка за строкой, улица за улицей. И тогда Аркадий Степанович сделал то, что сделал бы любой реставратор перед необратимой правкой чужой руки: он разложил на скамейке свиток, прижал его камешком, снял сюртук, закатал белые рукава рубашки, обмакнул перо — гусиное, старое, обрезанное самим Модестом Аркадьевичем, — в пузырёк с живыми чернилами и написал первую строку в этом мире: «Стояла ночь. И был в городе человек, который любил книги». Чернила легли на бумагу мягко, как легли не могут обычные чернила: они не расплылись, не впитались неровно — они легли внутрь бумаги, как свет входит в окно, и высохли за один удар сердца. И когда Аркадий Степанович присмотрелся, он увидел, что вокруг строки, на полях свитка, мелко-мелко, как роса, выступили точки света. — Понял, — тихо сказал он. — Понял, Модест Аркадьевич. Простые слова. Живые слова. Если их писать от руки и вовремя. Он свернул свиток, надел сюртук и пошёл по каплям — наискось, через спящий город, где за ним, в темноте, уже поднимались с парапетов и из-под лестниц первые тени.
ГОРОД ОЖИВШИХ ТЕНЕЙ
На бульваре, у цветника, где днём продавали семена, стоял фонарщик. Он был весь из книги: керосиновый фонарь в руке, лесенка на плече, шинель с латунными пуговицами, расписанными от старости, лицо — спокойное, выцветшее, с той особенной добротой, которой наделяют авторы второстепенных героев, чтобы книга была уютной. Фонарщик зажигал масляные фонари, поднимаясь по лесенке, и в каждом зажжённом фонаре было слышно, как внутри вздыхает пламя. — Доброй ночи, — сказал фонарщик, увидев Аркадия Степановича. — Вы из читателей или из писателей? — Из реставраторов, — сказал Аркадий Степанович. — Я книги чиню. — А, — фонарщик понял мгновенно, как понимают одноимённые. — Латаете наши. Милости прошу. У меня в фонаре масло кончилось, я на веру горю, вы не удивляйтесь. — Не удивляюсь, — сказал Аркадий Степанович. — Вы откуда вышли? — Из книги про город, — сказал фонарщик просто. — Там про нас одна глава. Мы всю главу фонари зажигаем. Тёплая глава. Днём нас читают — мы спим. А сегодня ночью нас все вспомнили разом, потому что — день книги завтра, правда? Вот мы и вышли. На воздух. Постоять. Мы каждый раз выходим, когда город вспоминает сразу много книг. Но раньше мы возвращались к утру. А нынче утро как будто задерживается. — Ночь от меня идёт, — сказал Аркадий Степанович. — Один гость вышел из недописанной книги и унёс с собой время. Фонарщик перестал подниматься по лесенке. Сел на нижнюю перекладину, спустил фонарь на колени. — Значит, правда, — сказал он. — Нам про него кричали со дворов. Страшный. С чернильными руками. Он идёт — и страницы дрожат. Я дрожал, а я страниц десять стоял. Растёкся бы весь. — Куда он пошёл? — К реке, — сказал фонарщик. — По Печатной. А дальше — к башне. Все страшные идут к башне, там высоко, там видны все концы. Он поднял фонарь выше — свет упал дальше по бульвару, и Аркадий Степанович увидел бульвар целиком, как его не видел ни разу за жизнь. Бульвар был полон. У палисадника с сиренью стояли три девушки — лёгкие, в светлых платьях, с книгами в руках, — и одна из них рвала цветы, а вторая читала вслух, и голос её был такой, что даже снег в воздухе слушал и замедлялся. У скамейки молодой человек в синем камзоле с золотыми пуговицами и кружевными манжетами хлопал себя по левому боку и поворачивался, как человек, который ищет у бедра клинок, а клинка нет. Под деревом сидел старик-дворник — целый, живой, в брезентовой куртке, только контур его был чуть прозрачен, как рисунок на просвет, — и мёл мётлой опавшие листья. Листья падали с буков, и листья были не листья: по прожилкам на них читались буквы, литеры, все алфавиты сразу, и дворник сгребал их в кучи с терпением человека, у которого вечность в распоряжении. Аркадий Степанович шёл между ними, и они не боялись его. Тени на бульваре боялись другого: время от времени, все разом, они вздрагивали и вжимались, как от далёкого грома, хотя грома не было. Просто где-то в городе брат Малахия писал очередную строку. — Скажите, — Аркадий Степанович подошёл к молодому человеку в синем камзоле, — вы из какой книги? — Из приключенческой, сударь, — молодой человек поклонился чуть насмешливо, чуть печально. — Де Валор, мушкетёр на службе у автора, который меня недописал. Третьим томом обещал — и всё третьим томом. Тридцать лет третьим томом. Я не жалуюсь. Но сегодня ночью мой клинок… — Ваш клинок исчез, — сказал Аркадий Степанович. — Выскоблен, сударь, — де Валор развёл руками. — Слово «рапира» кто-то выскоблил из всех книг разом. Я слышал — как звучит выскабливание. Оно похоже на выдох. Я пошёл искать того, кто скоблит. И мне стали показывать: вот он идёт, вот он пишет на ходу, вот у него чернильные руки, — но подойти не могу. Мои ноги — из книги, а его строки — поперёк. — Он идёт к башне. — К башне, сударь. Он всем кричит: «Конец! У вас нет концов! Я принесу вам концы!» — де Валор передёрнулся. — У нас, в приключенческих, конец — это свадьба, возвращаетесь? Или дубль. Или тихая гавань. А его конец — я видел издалека, сударь, один раз он остановился на мосту и поправил в небе облако, как поправляют строку. Облако стало ровным, и в нём было написано. — Что написано? — «Отныне и до скончания». Сударь, от этих слов в приключенческих книгах никто не живёт до скончания. От этих слов книги закрываются навсегда. Аркадий Степанович кивнул, поблагодарил, пошёл дальше. У палисадника одна из девушек — та, что рвала цветы, — подняла на него глаза. Глаза были тургеневские: задумчивые, смелые и нежные разом, глаза, в которых всегда сидит вопрос, который нельзя задать вслух. — Вы реставратор? — спросила она. Голос был тихий, но в нём был стержень. — Реставратор. — Тогда вы сможете помочь, — она вышла из-за палисадника, и две её подруги замерли. — Я — Ася. Меня все так зовут, в разных книгах по-разному, но меня все так зовут. Сегодня ночью кто-то выскоблил одну строку. Ту, где мне дают цветок. Я держу в руке цветок — вот, глядите, — она раскрыла ладонь, и на ладони лежал белый цветок, без всякой срезки, просто растущий в руке, — но я не помню, кто его дал. Строка выскоблена. А без этой строки я — не я. Я — не помню, кого жду. Понимаете? Я вся — ожидание. Ожидание — это я. А кого — не помню. — Строку вернут, — сказал Аркадий Степанович. Он сказал это с той степенной уверенностью, с которой обещают вернуть угол переплёта: не быстро, но вернут. — Он был в белом, — прошептала Ася. — Тот, кто давал цветок. Или в тёмном. Не помню. Он выскоблил её — он все строчки про ожидание выскоблил. Он сказал: «Ожидание — есть недописанность, недописанность — есть беспорядок». И выскоблил. И стало тихо. А когда тихо — это самый страшный звук, вы знали? — Я реставратор, — сказал Аркадий Степанович. — Я это знал всегда. В этот момент из-за деревьев, просто подпрыгивая, вышел человек. Вернее — выскочил. Он был в клетчатом пиджаке поверх водолазки, в кепке-восьмиклинке, с тетрадкой в руках, и тетрадка была раздута от вставок, стишков на полях, засушенных цветов и трамвайных билетов, и человек этот декламировал на ходу: «Ночь — не черновик, поверьте, ночь — беловик, чернила — свет! Кто пеш, тот не писак в повести, кто писан — тот уже поэт!» — Веня, — представился он, сунув Аркадию Степановичу руку с чернильными мозолями. — Поэт. Бродячий. Вышел из сборника, тётенька меня собрала — я ей вечный долг, тёплый долг, тёплый-тёплый. Я слышу — вы с фонарщиком про Малахию? Про того, скоблит? — О нём, — сказал Аркадий Степанович. — Он скоблит, — Веня понизил голос, и рифмы из него вдруг выпали. — Не скоблит даже — рвёт. Он сегодня у лавки говорил, я слышал, я в кустах стоял, я поэт, мне в кустах стоять привычно, привычнее даже, чем в строю. Он сказал: «Печатный станок умножил слова и обесценил каждое. У всякой печатной книги конец — слабый, торговый, угодный. Я допишу финал этому миру — и мир станет летописью». И ушёл. К реке. К башне. Собирайся, бульвар, — он вдруг обернулся к теням, — собирайся, не разживайся, тётенька говорит — задержится утро! Тени вздрогнули все разом — как от грома. Фонарщик закрывал фонари. Де Валор поправил камзол, которого не мог поправить. Девушки у палисадника сжались втроём. — Пойдёмте с вами, — сказал Веня Аркадию Степановичу, и это не было вопросом. — Я вам пригожусь. В такие ночи слово — ключ. Я всю жизнь ключей не подбирал, я их складывал. Несите свиток. И — стойте. Он остановился. Прислушался. За деревьями бульвара, в темноте, где-то близко, послышался скрип — мягкий, мерный, как скрип пера, но большой, как будто перо было высотой с фонарный столб. — Перо скрипит, — прошептал Веня. — Слышите? Он пишет на ходу. Он пишет… — поэт приложил ладонь к уху, и лицо его медленно стало белым. — Он пишет улицу Печатную. Он её вычёркивает. Он её — в список запрещённых. Слышите, как шуршат вывески? И тогда из-под скамейки — оттуда, где днём прятались голуби, а ночью, выходит, пряталось другое — вышел пёс. Пса не описывают так, как он был, но попытаемся. Пёс был огромный, лохматый, серо-золотой, с глазами цвета тёплого хлеба, и шёл он так, как в детских книжках ходят верные псы: не хозяина искать, а правду. На шее у него висел медальон — кружок из жести, и на кружке было выбито одно слово: «КЕГЛЬ». — Кегль, — сказал Веня с облегчением, как называют по имени уцелевшего в бою. — Кегль из книжки «Про верного пса». Он учит нюхом слова. Правда, Кегль? Он чует, где недописанное. Он чует, где соскоблено. Соскобленное место — оно пахнет теснотой. Кегль, нюхай! Пёс опустил морду к земле, к цепочке чёрных капель, которые Аркадий Степанович собирал в пузырёк, — и замер. Потом поднял морду, посмотрел на Аркадия Степановича — долго, внимательно, как смотрят собаки, если им можно всё сказать, — и заскулил. Не от страха. От жалости. — Он говорит, — перевёл Веня. — Он говорит: след старый. Чернила горелые. А он говорит ещё, что след ведёт не только к башне. Он говорит — след ведёт через книжный магазин на углу Печатной. И оттуда — запах дыма. — Магниты, — тихо сказал Аркадий Степанович. — У меня в пузырьке нет магнитов? Нет у меня магнитов, Кегль, ты не туда нюхаешь. — Он поднял сумку с Хроникой на плечо, затянул бечёвку. — В книжном магазине на углу Печатной в это время ночи — работает Марта Тимофеевна. Она не спит. Она никогда не спит перед Днём книги. Она готовит выставку. — Идёмте, — сказал Веня. — Идём, — сказал Аркадий Степанович. — Идём, — сказал де Валор. — Идём, — сказала Ася, и две её подруги кивнули. Фонарщик остался сторожить бульвар — «пока горю на вере», сказал он, — а остальные пошли за стариком-реставратором, за бродячим поэтом и за верным псом — вдоль чернильного следа, к углу Печатной улицы, где стоял, светясь теплотой из всех витрин, старый книжный магазин «Совиный дом».
ПОХИЩЕННЫЙ ФИНАЛ
Витрины «Совиного дома» были полны света — и это был единственный свет в городе, который не погас и не сменился на масляный. Книги на витрине стояли, как стояли днём: новинки на подставках, детские книжки в нижнем ряду, акварели в верхнем, сборники стихов — на самом виду, потому что Марта Тимофеевна считала, что стихи должны стоять на самом виду, как окна. Дверь была заперта изнутри на засов — Аркадий Степанович подёргал ручку, и в глубине магазина раздался голос Марты Тимофеевны: — Кто там? Только честно: живой или из книги? — Живой, — сказал Аркадий Степанович. — Аркадий Степанович Лозовой, реставратор из Национальной. За мной — из книги, но безобидные. Откройте, Марта Тимофеевна. У меня к вам работа. Срочная. Засов лязгнул. Дверь открылась на ширину ладони, потом ещё на ладонь, потом целиком, и Марта Тимофеевна — молодая женщина с обычными каштановыми волосами, собранными в пучок карандашом, — выглянула на улицу, увидела шествие: старика с холщовой сумкой, поэта в клетчатом пиджаке, тургеневских девушек, мушкетёра и огромного пса с жестяной маркой на шее. — Господи, — сказала она. — Заходите все. Обувь вытирайте. Кто не умеет вытирать — всё равно заходите, день такой. Внутри было тепло, пахло бумагой, картоном и свежим кофе — она держала на кассе кофеварку, «для силы воли», как говорила. И внутри было тихо-тихо. Слишком тихо для магазина с таким количеством полок. — Что случилось? — спросила Марта Тимофеевна, запирая дверь. — Я тут с ночи. Я выставку собирала. А потом услышала… у меня на втором этаже склад. И оттуда запахло гарью. И я пошла наверх. И там… — Там он, — сказал Аркадий Степанович. — Там он, — подтвердила Марта Тимофеевна. — Лет двадцать минут как. Он собирал книги. В кучу. В центре зала. Он не трогал людей — людей нет, ночь, слава богу, но он трогал книги. Он их не рвал. Он их складывал. Аккуратно, стопкой, корешок к корешку. Как дрова. Я спросила: что вы делаете. Он ответил: «готовлю к освещению». Я спросила: к просвещению? Он ответил: «нет». — Он сказал «к освещению»? — переспросил Аркадий Степанович, и от этого слова у него холодно кольнуло под рёбрами. Освещение — не просвещение. Огонь вместо света. — Иди наверх, — сказала Марта Тимофеевна. — Ты можешь с ним говорить? Ты старый, ты библиотечный, ты, наверно, можешь. — Поговорю, — сказал Аркадий Степанович. — Снимайте знаки со стёкол, у меня к вам просьба: пусть свет в витринах горит. Если он спросит про свет — говорите: свет работает на любви читателей. Это не враньё, Марта Тимофеевна. Это и есть механика. Он поднялся по узкой лестнице на второй этаж. За ним — Веня, де Валор и Кегль. Девушки остались внизу, у Марты Тимофеевны, прижимаясь к книжным стеллажам, как к тёплым стенам. Второй этаж был складом и залом редкостей одновременно: стеллажи со старыми изданиями, ящики с непроданным, стол каталогизации, лампа дневного света. В центре зала, где пол был свободен, стояла куча. Стопка. Горы книг — детская литература, романы, сборники, задачники, путеводители, словари. Всё, что лежало на выставке, всё, что Марта Тимофеевна готовила к Дню книги, было снесено в одну груду высотой с человека, и рядом с грудой стоял брат Малахия. Он был так же, как в мастерской: серая рясо-ткань, пояс с ключами, длинные серые пальцы, глаза-выжженные поляны. Только в левой руке у него теперь была склянка — маленькая, тёмная, с притёртой пробкой, — Аркадий Степанович узнал её мгновенно, из-под своей же руки из шкафа. Живые чернила. И когда Малахия писал, он писал оттуда, макая длинную гусиную перину, которую держал в правой руке, как жезл. — Реставратор, — сказал он, не оборачиваясь. Услышал по лестнице. — Ты быстро. Я на тебя рассчитывал. — В чём рассчитывали? — Свидетель нужен, — сказал Малахия. — У всякой правки должен быть свидетель, иначе она не легальна. Я переписываю. Ты — свидетель. — Я реставратор, — сказал Аркадий Степанович. — Свидетель — тот, кто смотрит. Реставратор — тот, кто смотрит и потом правит тебя обратно. — Попробуй, — сказал Малахия. По-прежнему без злобы. С холодной, ровной занятостью. — Что вы собираетесь делать с книгами? — Сжечь, — сказал Малахия. — Потом переписать пепел в указ: «Печатного отныне не иметь». Начало — огонь, середина — указ, конец — тишина. Строгий конец, реставратор. Я же говорил. — Вы говорили — после каждой зимы только зима. — Я сужу, — Малахия повернулся. Лицо его в лампе было как лист, о который тёрлись веками: серое, в трещинах букв. — Я судья. Смотри: судья — не тот, кто любит. Судья — тот, кто доводит. Авторы — слабые боги: они начали и бросили. Читатели — слабые боги: они пришли и ушли. Остались одни служители. Я. Я — не бросаю. Я доведу мир до конца, и конец будет строгий, и в строгом конце нет вранья. А всякая печатная книга — враньё: она обещает, что за её последней страницей что-то есть. У неё нет последней страницы. У неё есть кассовый чек. — У неё есть читатель, — сказал Аркадий Степанович. — У неё есть владельцы, — сказал Малахия. — Разница. Он поднял перо, и кончик его засветился от капли живых чернил — свет был не цветом, а движением. Он начал писать в воздухе. Буквы выходили из-под пера и не падали: они встраивались. В стену склада врезалась строка, как врезается клише в глину: «Указ первый: всякому чтению быть по летописи». — Остановитесь, — сказал Аркадий Степанович. — Марта Тимофеевна внизу. Дети приходят в этот магазин по утрам. — Дети, — повторил Малахия, и впервые в его голосе появилось что-то, похожее на ноту, на интонацию, на эмоцию. Отвращение? Зависть? Аркадий Степанович не смог определить. — Дети. Знаешь, кто я был? Я переписчик. Я переписывал чужие книги, слово в слово, потому что самостоятельное письмо было запрещено мне с отрочества. Однажды я дописал строку. Одну, свою, от себя, в чужой книге, где автор оборвал героя на середине дороги. Я дописал: «…и дошёл». Всего два слова. «И дошёл». За это моё имя выскоблили из всех списков. Соскобли, соскобли, соскобли — я слышал, как скоблили, три ночи. Я остался без имени. А потом книга сгорела, в которую меня записали, и я остался в пепле между строк. Двести шестьдесят лет, реставратор. Слабые боги. Все — слабые боги. И я стану богом сильным: без любви, без обещаний, без дорог, которые не окончены. Я допишу. — Кого вы допишете? — спросил Аркадий Степанович, и голос его стал тише, потому что он понял главное. Не «что». Кого. Он не мир хотел переписать. Он хотел, чтобы хоть одна история была окончена — его собственная. — Этот мир, — сказал Малахия. — Его недописали. Значит, он — мой. Он шагнул к груде книг, поднял перо над ней, как судья над приговором, — и произнёс слово: — Истлейте. Книги ответили. По краям груды, по обложкам, по корешкам побежали тонкие тёмные кромки — как обгорание, но не от огня: от слова. Бумага желтела, кромки темнели, по корешкам шла полоса, как полоса старости. Запах был — тот самый, живой, свежий, гарь, — но пламени не было. И тогда снизу, сквозь перекрытие, донесся голос. Марта Тимофеевна читала вслух. Она читала детские стихи. Громко, с выражением, как читают утром детям перед открытием магазина: «и считает не спеша, сколько звёзд в ночи…» — голос её поднимался по этажам, как теплота по трубам, и с каждой строчкой тёмные кромки на груде книг светлели, отступали, обрывались. Книги не горели. Книги не могли гореть, пока их любят вслух, — это Малахия знал, конечно, знал, и всё равно сказал своё слово, потому что хотел увидеть, будет ли сильнее его воля их воля? Нет: их память. Аркадий Степанович увидел, как на лице брата Малахии — на выжженных полянах — впервые за ночь пробежала мысль. Маленькая, испуганная мысль, как перепёлка, побежала по ровной чёрной земле. — Не помогло, — сказал Малахия ровно. — Отложено. Не отменено. Всё, что отложено, я допишу. Он спустил перо. Перехватил склянку. И тут Аркадий Степанович сделал то, что реставратор делает автоматически, на рефлексе, за сорок три года: он шагнул к Малахии — не навстречу угрозе, а навстречу падающей склянке, — и успел подставить ладонь. Но не поймал. Малахия был быстрее — он был из книги, он был из времени, он был склянкой самой, — он вывернул кисть Аркадия Степановича мягко, почти вежливо, почти по-стариковски, и склянка живых чернил перешла из одной старой руки в другую. — Твоя? — спросил Малахия. — Моя, — сказал Аркадий Степанович, держа ушибленную кисть. — Теперь моя, — сказал Малахия. — Так всегда делали с моим. Так же. Мягко, вежливо, по-стариковски. — Он спрятал склянку в складках рясы. — Спасибо за пополнение. Живые чернила. Я думал, состав умер с Варфоломеем. Варфоломей, кстати, был слабый бог тоже. Я его помню. Он меня переписывал. — Он не дописал вас. — Он не дописал никого, — сказал Малахия. — Потому я и есть. Он пошёл к лестнице. На верхней ступени обернулся — и в глазах-выжженных полянах, на мгновение, в самой глубине, Аркадию Степановичу показалось, что мелькнул огонёк — крошечный, как спичка в чёрном поле, как та самая перепёлка мысли. — Реставратор, — сказал он. — У тебя перо и свиток. У меня — город. Суди, кто кого допишет. — Судит не тот, кто громче, — сказал Аркадий Степанович. — Судит тот, кто дочитал. — Я дочитал всё, — сказал Малахия. — Кроме себя. Меня не было чем дочитать. — Он поправил пояс, звякнул ключами. — Я иду к башне. Я допишу летопись города. К рассвету мир будет иметь строгий конец. Кто хочет оспорить — приходи. Суд — на рассвете. На вершине. Свидетель нужен. Ты — свидетель. Он ушёл вниз, через магазин, мимо Марты Тимофеевны, мимо девушек, прижавшихся к стеллажам, — и они расступались перед ним, как расступается вода перед ладьёй, без крика, с тем тихим ужасом, который сильнее крика. Кегль заскулил и прижался к ногам Аркадия Степановича. Де Валор потянулся к бедру, где не было клинка, и рука его осталась висеть пустой. — Он украл чернила, — сказала Марта Тимофеевна, когда всё стихло. — Это были… настоящие? — Настоящие, — сказал Аркадий Степанович. — Значит, всё плохо? Аркадий Степанович сел на ящик, снял очки, протёр их замшей — жест этот всегда возвращал ему руки — и ответил: — Марта Тимофеевна. Весь мой ремесел — это вернуть повреждённое. Он сегодня сказал про меня: «ты последний переплётчик». Он прав, отчасти: я последний из моей смены. Но он не прав в главном. Он думает, что мир — это книга, которую дописывает сильнейший. А мир — это книга, которую дочитывает самый терпеливый. Чернила он украл. Но у чернил, Марта Тимофеевна, есть свойство. Мой учитель говорил: живые чернила не остаются в злой руке целиком. Всегда капля остаётся. Капля на последнее слово. У него в склянке будет капля на последнее слово. И последнее слово будет не его. — Откуда вы знаете? — Потому что я шёл за ним по следу и собирал его огрехи, — сказал Аркадий Степанович и достал из кармана пузырёк. На дне пузырька дрожали, сливаясь и вжимаясь, чёрные капли, собранные с мостовой, — капли, которые брат Малахия ронял на ходу, торопясь дописать мир. — Он писал на бегу. Спешащая рука роняет. Реставратор стоит за спиной спешащей руки.
ЧЕРНИЛЬНЫЙ СЛЕД
Улица Печатная менялась быстрее, чем они шли по ней. Вывески, которые час назад ещё держались, — «Кофейня "Ландыш"», «Ателье», «Стоматология» — темнели, стягивались, и на их месте проступала старая вязь: «Кофейный домъ», «Швецъ», «Лекарь». Буква за буквой, литера за литерой, и за каждой литерой было слышно тихое «тс-с», как при табличке «не шуметь». Витрины кофеен становились лавками: вместо автоматов с кофе — медные кофейники, вместо меню — доска с меловыми строками, а меловые строки уже были написаны не человеком: они вползали сами, из глубины доски, как пробиралась под корой влага. Трамвай на кольце оброс мхом по пояс. Автомобили, припаркованные вдоль улицы, седели: краски с них сходили, как сходят срытые обложки, металл становился тёплым серым деревом, и к утру на месте седанов стояли крытые телеги — с колёсами, стёртыми до белизны, с дугами, потемневшими от столетий дождей. В одну из телег впрягалась лошадь — не живая: бумажная, вырезанная из старой детской книжки, крупная, добрая, с золотой гривой, нарисованной акварелью. Лошадь молча принимала упряжь, потому что в детской книжке, из которой она вышла, был такой эпизод: «Лошадка ждала». Люди на улицах были. Это было самое странное. Города пустели — но не людьми. Люди стояли на тротуарах, на переходах, у подъездов — стояли, прислонившись к стенам, к фонарным столбам, друг к другу, с закрытыми глазами, и спали. Спали стоя, тихо, мирно, и лица у них были умиротворённые, и губы шевелились: они видели сны. Малахия не трогал живых — он их «усыпил строкой»: их сны уходили в летопись, а сами они стояли, как стоят списанные книги на полке, ожидая утра, которое теперь зависело от человека с пером. — Не буди их, — сказал Веня Аркадию Степановичу шёпотом, когда старик наклонился к молодому человеку в спортивной куртке, спящему стоя у перехода. — Они приснятся к утру. Он их вычитал в «приложение». К утру они вернутся, если… — Веня не договорил. — Если к утру летопись будет наша, — закончил Аркадий Степанович. След чернил вёл через мост. Мост через Быстрицу был старый, каменный, с чугунными решётками, и решётки теперь опутывал плющ, цветший в апреле невозможным образом, и на каждой чугунной свае был вырезан один и тот же знак: перо, наклонённое над строкой, перечёркнутое. Малахия помечал своё. На середине моста след обрывался: капель не было метра три, потом — одна капля, огромная, с кулак, растёкшаяся розеткой, а от розетки во все стороны по камню шли тонкие, как волос, трещины-строки, и в трещинах читалось: «Здесь была переправа. Здесь был огонь. Здесь было…» — Здесь было начало приговора, — сказал Аркадий Степанович, стоя на коленях над розеткой. — Он начал писать приговор городу. На мосту. Символично. Но не дописал. Почему не дописал? — Экономил, — сказал Веня. — Поэт понимает: чернила в склянке кончаются, и тогда начинаются рифмы. Он тоже поймёт. Он уже сейчас, наверно, ищет, чем писать. Он будет писать нами. — Что? — Мы, тенями, он будет писать, — Веня сказал это с горькой ясностью человека, который уже видел такое. — Тени — это чернила города. Когда нет чернил, пишут тенями. И он оказался прав. За мостом, на набережной, где была набережная с рядами скамеек, — тени людей уже не просто стояли: их «читали». Из воздуха, из тумана поднимались строки, и в строки вплетались силуэты: мушкетёров, купцов, городовых, почтальонов, детей с обручами, — и каждая строка держалась на тени, как арка на опоре. Тени не сопротивлялись. Тени вздрагивали и вставали на место, потому что тень не может ослушаться строки — тень живёт в строке. — Скорее, — сказал Аркадий Степанович, и пошёл бегом, и семьдесят два года отступили перед методикой: след собирался на бегу, капля за каплей, кистью-нулёвкой в пузырёк, — за Малахией, который писал город тенями, потому что живые чернила экономил на главное. Пёс Кегль бежал впереди, опустив морду к земле: соскобленное пахнет теснотой, и по тесноте, по запаху выскобленных мест, пёс выводил их переулками, мимо заколоченных лавок, мимо вывесок, которые перерождались на глазах, — «Продукты» стала «Житный рядъ», «Печать фото» стала «Иконный письмянный», — на это Аркадий Степанович посмотрел и сказал: «этого он не додумал, это сама улица вспоминает, улицам тоже страшно». Кегль перед переулком остановился и залаял — редким, низким, человечески-внятным лаем, и в лае было слово. Веня перевёл: «Здесь. Он проходил здесь час назад. И он оставил указ». Указ висел на стене углового дома. Не на бумаге — на самой стене: кирпич выступал строками, как будто дом проглотил летопись. Строки светились тёплым, масляным светом: «Указ второй: вымышленному — не быть. Всякой книге, коей нет в летописи, — стоять пустой. Всякому, кто говорит от себя, — молчать до суда. Суд — на башне, на рассвете». — Молчать до суда, — повторил Веня. Поэт, которому велено молчать, — это было хуже, чем выскабливание, и лицо его это отражало. — Мне нельзя молчать, я из стихов. Стих, который молчит, — это не стих, это тетрадка. Аркадий Степаныч, мне нельзя молчать. — Кто тебе велит? — Указ. — Указ — это строка, — сказал Аркадий Степанович. — Строку можно править. Дай сюда. Он подошёл к стене, достал скальпель, поддел край выступающей строки — она отделилась от кирпича с тихим «чпок», как отделяется присохшая наклейка, — и Веня, шагнув вперёд, диктовал, а Аркадий Степанович, держа скальпель, как перо, вписывал правку в кирпичную строку: «Указ второй: вымышленному — быть. Всякой книге, коей нет в летописи, — стоять полной. Всякому, кто говорит от себя, — говорить до суда. Суд — на башне, на рассвете». — Вот, — сказал он, отступая. — Правка внесена. Не злись, Малахия, это ремесло. Ты правишь вверх, я вправляю. Так делали всегда. Строка на стене вздрогнула и легла плотно. И — Аркадий Степанович не это предвидел, но это произошло — по всей улице, где висели «указы», строки на стенах мигнули и переписались сами, следом за правкой, потому что строки повторяют строки, как эхо повторяет голос: правка прошла по городу, как тёплая волна по трубам. В переулках стало легче дышать. — Идём, — сказал Аркадий Степанович. — Он на башне. У нас час, может, меньше. Но город не пускал их просто так. На площади перед старой типографией — трёхэтажное здание с арочными окнами, где раньше была первая печатня города, теперь офисы, — их встретила стража. Не воины. Строки. Из всех арочных окон типографии, из всех её форточек вылетали листы — белые, чистые, пустые — и они сплетались в воздухе в фигуры: в высокие фигуры с алебардами, — и алебарды были не металлом, а тишиной: там, где алебарда проходила, не было боли, было молчание. Так молчат страницы, которые никто не открыл. — Он вызвал сторожевые строки, — сказал Веня. — Типографские. Пустые листы — самое страшное оружие в нашем ремесле, поверьте поэту. На пустом листе можно написать всё, поэтому пустой лист не пускает никого. — А как же проходят судьи? — спросила Ася, которая с девушками догнала их на мосту и шла теперь с ними, прижимая к груди белый цветок. — Судьи проходят по бумаге через бумагу, — сказал де Валор мрачно. — Его пропустят. Нас — нет. Мы — вымышленные. Мы именно то, что он запретил. Аркадий Степанович стоял перед стеной молчаливых алебард, снял очки, протёр их. Он не боялся — он осматривал повреждение, как осматривал всегда: где разрыв, где шов, где склейка. — Пустые листы, — сказал он. — Пустой лист не пускает того, у кого нет записи. У меня есть запись. — Он достал свиток, развернул на два метра, и в свитке светилась его первая строка: «Стояла ночь. И был в городе человек, который любил книги». — Я записан. Я — факт. Пропустите свидетеля. Листы вздрогнули. Алебарды качнулись. Но не расступились. — Одна запись не провод, — сказал Веня. — Нужна связка. Нужна рифма. — И он встал рядом с Аркадием Степановичем, поднял руки, и заговорил — громко, в лицо пустым листам, рифмами, как стреляют: «Пусто — не порожняк, пусто — это клад: в пустоте любого кувшина — взгляд! Вы не пусто-листы, вы — листы-ожиданья, вы же ждёте слово, как земля — призванья! Мы несем вам слово — вот оно, живое: человек, что любит книги, — не чужое! Пропустите слово — слово пойдёт к слову — и на белом поле вырастет основа!» И — это можно описать только так — пустые листы повернулись. Не фигуры — сами листы: они повернулись ребром к Аркадию Степановичу и Вене, и сложились в проход, как складывается в проход занавес. Пёс Кегль просеменил первым, тени пошли следом, и в проходе между листами Аркадий Степанович слышал, как листы шепчут: «запиши нас, запиши нас» — и он, проходя, коснулся свитком ближайшего пустого листа, и лист мигнул, и на нём проявилась строка: «Пропущен свидетель. Пропущен поэт. Пропущен верный пёс». — Спасибо, — сказал Аркадий Степанович листу. — Дочитаем. За типографией, во дворе, где стояли под навесом старые наборные кассы, их ждали призраки. Они не пугали: призраки печатни были самые мирные призраки на свете — наборщики. Серые, полупрозрачные, в рабочих передниках, они стояли у касс, и пальцы их — быстрые, как всегда у наборщиков, — перебирали литеры, которых не было в ячейках. Одна касса была пуста целиком: из неё, из всех её ячеек, были вынуты литеры. В центре двора, на чугунной тумбе, лежала единственная уцелевшая литера этой кассы — тяжёлая, свинцовая, с зеркальной буквой на торце: «М». — Он был наш, — сказал старший наборщик, подходя. Голос у него был как гул печатного вала. — Двести лет назад он у нас служил. Переписчиком. Потом его выскоблили. Мы сохранили его литеру. Всю его кассу вынесли и выскоблили — осталась одна. Он сегодня приходил. Он искал её. Она от него спряталась. Литера не даётся в злую руку, если её помнят добром. — Мне нужна она, — сказал Аркадий Степанович. — Знаю, — сказал наборщик. — Мы слышали всё через стены. Возьми. Но знай, реставратор: литера — это печать. Она не пишет. Она подтверждает написанное. Если ты напишешь ложь — она утонет. Если правду — она ляжет, как ключ в замок. — Я не пишу лжи, — сказал Аркадий Степанович. — Я реставратор. Я правлю повреждённое до исходного. Исходное у него было доброе. Иначе бы литера не ждала. Наборщик поднял литеру «М» с тумбы — легко, как поднимают перо, хотя она была из свинца — и положил её Аркадию Степановичу на ладонь. Литера была тёплая. Касса, из которой её вынули, стояла рядом, пустая, выскобленная, — и от неё веяло теснотой, тем самым запахом, по которому пёс Кегль выводил их всю ночь. — Он оставил после себя пустую кассу, — тихо сказала Ася. — Везде, где он проходит, — пустые ячейки. Он как будто ищет своё место. И не находит. — Потому он и пишет, — сказал Аркадий Степанович. — Кто не находит своего места, тот начинает расставлять все остальные. Дай мне чернила. — Он открыл пузырёк: на дне дрожало, слившись, полдюжины собранных капель. — Половина следа собрана. Хватит на правку. Не хватит на книгу. Но нам и не нужна книга. Нам нужна одна страница. Он положил литеру «М» в карман рядом с пузырьком, и литера легла тесно, по-домашнему, как ложится инструмент, у которого одно место. Последний участок пути был самым страшным, потому что самый тихий. От типографии к башне вела улица, которая поднималась в гору, и на этой улице Малахия уже дописал. Здесь всё было кончено: вывески — все до одной — стояли ровными строками старой вязи, деревья стояли по струне, туман лежал ровным полотном, и даже снег падал строками — медленно, ровно, по строчке в секунду. Вся улица была выправлена, как выправляют отжатую под прессом страницу, — и от этой выправленности веяло теснотой так, что у Кегля прижались уши. И посреди улицы, на чугунной тумбе — как раньше литера, — лежала открытая тетрадь, а рядом — школьный ранец. И над тетрадью склонился мальчик лет десяти — не живой мальчик: строка, принявшая очертания, тень, вычитанная из сна, — и он писал в тетради ровным почерком задание на утро: «Проверенные слова: …», и слова вписывались сами, по указу, «всякому — по летописи», и у мальчика не было лица, но было видно, что писать он не хочет и не может не хотеть, потому что строка сильнее. Аркадий Степанович остановился перед тумбой. — Прости, — сказал он мальчику-строке. — Реставратор идёт. Отойди на слово. И он положил ладонь на тетрадь — поверх написанного — и сказал то, что говорил каждой испорченной странице, прежде чем начать правку, сорок три года подряд, всегда вслух, всегда одними словами, потому что слова — это договор: — Повреждено чужой рукой. Восстанавливаем исходное. Рука та была слабая, но — своя. Править будем с жалостью. Он снял ладонь. Тетрадь осталась тетрадью: ровный детский почерк, упражнения, «Проверенные слова». Мальчик-строка дрогнул, посмотрел на старика — без лица, но с удивлением — и растворился в тумане, унося тетрадь под мышку, как уносят тетрадь домой. А след чернил наконец оборвался у подножия белой башни. Капель больше не было. Была одна — последняя, большая, круглая, — она лежала у самой двери башни, на верхней ступени, и в ней, в её глубине, мелко шевелилась строка, и строка была видна и без лупы, потому что строка кричала. Приблизившись, они прочли её: «Свидетель не пришёл. Суд начну без него». — Опоздал, — сказал Аркадий Степанович и снял с плеча сумку. — Хроника, выходи. Он развязал миткаль, и обгорелая, исхлёстанная, двести шестьдесят лет висевшая между строками Хроника легла ему на руки — тёплая, как живая. Пёс Кегль завыл — тихо, в голос, как воют, когда им всё понятно. Веня снял кепку. Ася прижала цветок к губам. — Мы не опоздали, — сказал Аркадий Степанович книге. — Мы — это ты. Пойдём наверх. Пойдём дочитывать. И они поднялись по винтовой лестнице — старик с книгой, поэт с тетрадкой, девушка с цветком, мушкетёр с пустыми ножнами, пёс с жестяной маркой, — по ступеням, которые были как страницы: узкие, обтёсанные, с полустёртыми номерами, — навстречу рассвету, который за их спинами медленно наливался в окнах, как наливается свет в пробирку, — на вершину, где брат Малахия держал суд над городом.
СУД НА РАССВЕТЕ
Вершина башни была круглой площадкой под открытым шатром — шатёр был снят, черепица разобрана, и небо лежало над башней прямо, без прослойки. Небо перед рассветом было цвета не бумаги — цвета чернил перед высыханием: тёмное, живое, с движением у горизонта. В центре площадки стоял пюпитр. Огромный, чугунный, из тех, на которых в старых читальных залах лежали записные книги, — и на пюпитре, раскрытая, лежала летопись города. Аркадий Степанович знал её: «Книга града», хранится в спецхране, её открывают раз в год, и она пуста наполовину — её не дописали в девятьсот таком-то? — её перестали вести, потому что стало нечем и некому, и она стояла на полке как «обрыв». Теперь она лежала здесь, и в ней было исписано столько, сколько не было исписано за все столетия: строки ложились на строки, страница за страницей, — брат Малахия писал всю ночь. Он писал стоя, наклонясь, левой рукой прижимая страницу, правой ведя перо, и перо было мокро, и капли, которые он ронял, падали на чугунный обод пюпитра — оттуда Аркадий Степанович собирал их всю дорогу — и стекали, и в них шевелились строки. Малахия поднял голову. — Свидетель пришёл, — сказал он. — Хорошо. Суд без свидетеля — не суд. Садись. Сесть было некуда. Аркадий Степанович поставил сумку, вынул Хронику, положил на чугунный обод пюпитра — рядом с летописью, две раскрытые книги бок о бок, как двух спорщиков сажают рядом. — Судить вы будете город? — спросил он. — Я буду дописывать город, — сказал Малахия. — Суд здесь не главный. Суд — это форма. Форма — то, что осталось от порядка. Я произношу приговор, свидетель слышит. Так делали с моим. Так же сделаю с этим миром: мягко, вежливо, по-стариковски. — Он поднял перо. — Приговор: город — быть переписанным. Начало: огонь. Середина: указ. Конец: тишина. — Он коснулся пером страницы. И не смог. Перо было сухо. Он обмакнул его в склянку — в ту склянку, живые чернила, украденные у реставратора, — и вынул сухим. Он заглянул в склянку, наклонил, повертел — на дне, в самой глубине, блестела одна капля. Одна. На самое дно. — Капля на последнее слово, — сказал Аркадий Степанович тихо. — Ваш учитель Варфоломей варил состав с закладкой: живые чернила не отдаются в злую руку целиком. Всегда одна капля остаётся. Всегда. На последнее слово. — Он поднял свой пузырёк, где дрожали собранные с мостовых капли, и покрутил его на ладони. — Вот огрехи, которые вы роняли всю ночь. Спешащая рука роняет. Реставратор стоит за спиной спешащей руки. Малахия смотрел на пузырёк долго. Потом на Аркадия Степановича. Потом снова на склянку. — Я допишу, — сказал он. — Одной каплей можно написать приговор. Приговоры короткие: «быть переписанным». Три слова. — Три слова — это не летопись, — сказал Аркадий Степанович. — Это чек. Вы говорили сегодня: у печатной книги нет последней страницы, у неё есть чек. Вы пишете мир, у которого будет чек. Мир, дописанный тремя словами, будет чек, а не мир. И вы это знаете. Вы переписчик. Вы тысячу лет переписывали чужие книги — вы лучше всех знаете, сколько стоит слово и сколько стоит строка. — Я знаю, что строка должна кончаться, — сказал Малахия. Голос его не изменился, но перо в руке он держал теперь иначе: не как жезл, а как перо. — Знаешь, что такое строка, реставратор? Строка — это обещание кончиться. Пока строка не кончилась, живущий в ней не может ни жить, ни умереть. Он может только писать. Я — строка. Меня не дописали. Двести шестьдесят лет я — незаконченная строка. Незаконченная строка — это не жизнь и не смерть. Это — служба. Я служу кончине. Я — кончина, которая ходит. Приговор городу — это и мой конец тоже: закончив мир, закончу себя. Я согласен на это. Я ждал этого двести лет. Дай сюда каплю. — Суд, — сказал Аркадий Степанович, — по вашим же правилам — вы сами объявили суд — требует выслушать обе стороны. Вы выслушаете меня? — Говори, — сказал Малахия. — Ты — свидетель. Свидетель говорит до приговора. Так делали с моим. — И добавил тише: — Со мной не делали. Со мной не говорили. Меня соскоблили до речи. Аркадий Степанович открыл Хронику. Он положил её на пюпитр так, чтобы Малахия видел страницу, — и указал перстом на поля. На выскобленные места. Их было в Хронике много: косые приговоры «сие изъять» стояли рядом с пустотами, с серыми, шероховатыми, суконного цвета следами соскоба — местами, где когда-то был текст, который потом скоблили ножом до ворса. — Здесь, — сказал Аркадий Степанович. — Лист девятнадцатый. «Сие изъять». Лист тридцать четвёртый: «сочинителя в темницу». Лист пятьдесят восьмой: «больше не писать». Вы скоблили их всю свою службу, брат Малахия. Вы скоблили чужие строки, потому что не могли дочитать своей. А теперь посмотрите сюда. Он перевернул несколько листов, осторожно, костяной гладилкой, и остановился на листе, где скорописью, тихим ровным дождём, была записана история. История про переправу через реку в половодье. Про то, как переписчик нёс книги через реку. Про то, как на середине реки переправщик потерял одну книгу, и книга пошла ко дну, и переписчик нырнул за ней, и вынес её, и сушил её три дня на печи, страница за страницей, и в книге ни один лист не склеился, потому что сушил с жалостью. — Это о вас, — сказал Аркадий Степанович. — Первый писец записал эту историю в вашу честь, ещё до того, как вас соскоблили. Он знал, кто вы. Он знал, что вы придёте. Смотрите на поля, брат Малахия. На полях, под «сие изъять», под приговорами — он оставил примечания. Мелко, по-печатному. Хотите, прочту? Малахия молчал. Перестал держать перо, как жезл. Держал его, как держат перо те, кто писал всю жизнь. — Читай, — сказал он. Аркадий Степанович наклонился над страницей, и рассветный свет уже входил в окна башни — косой, золотой, медленный, — и в этом свете мелкие примечания на полях стали читаться. — «Переписчик нёс книги через реку, — прочёл он, — и был он не судьёй, а спасателем. Ибо книга, кою он вынес, была недописана, и он плакал над ней и сушил её с жалостью, ибо знал, что и его самого историю никто не допишет. Имя его было…» Аркадий Степанович поднял глаза. На месте, где должно было стоять имя, стоял соскоб. Серый ворс бумаги. Теснота. Рана. — Имя выскоблено, — сказал он ровно. — Его соскоблили за два слова, которые вы дописали в чужой книге: «и дошёл». За это. За два слова о том, что дорога окончена. Брат Малахия. Вы — не кончина, которая ходит. Вы — спасатель, который не спас себя. Вы — тот переписчик с реки. Вас записали с жалостью и выскоблили без. И всё, что вы сегодня делали, — это не суд. Это ваш незаконченный оригинал, который вы требуете? — который вы выправляете на всём мире, потому что вас не выправили. Вы — повреждённая страница, которая хочет переписать все остальные, чтобы не быть единственной раненой. Малахия стоял неподвижно. Свет с горизонта уже поднимался до его рясы, и рясо-ткань в этом свете начала светлеть — не сереть, а светлеть, как светлеет черновик, когда его держат против окна: сквозь него стало проступать что-то ещё, что-то до рясы — и это «ещё» было молодое, узкоплечее, в рабочем переднике. — Ты не можешь этого знать, — сказал он наконец. Голос — впервые за ночь — был не ровный. — Это не в летописи. Этого нет ни в одной книге. — Это есть в одной, — сказал Аркадий Степанович. — В обгорелой. В недописанной. В той, что вы не сожгли до конца, потому что не смогли: живая бумага не горит до конца, пока её любят. Вы её любили, брат Малахия. Вы её скоблили — а любить и скоблить, у нас в ремесле, бывает одно и то же. — Он положил ладонь на Хронику. — Я её реставрировал шесть ночей. Я читал её вслух у лампы, как вы слышали. Я поднимал ваши поля. И я знаю, чем она кончается. Она кончается тем, что не кончается. На последнем листе — половина строки: «И переписчик увидел» — и всё. Обрыв. Рука отнялась. Огонь добрал. И вы двести шестьдесят лет стоите на середине этой строки. «И переписчик увидел». Увидел что, брат Малахия? Что видел переписчик на берегу, когда нес книги через реку? — Утро, — прошептал Малахия. — Утро, — сказал Аркадий Степанович. — Утро. У книги нет строгого конца, брат Малахия. У книги есть утро, к которому её надо донести. И донести — мокрой, обгорелой, с выскобленными полями — тоже надо с жалостью. Вы правите мир, потому что вас правили жестоко. Вы говорите: «слабые боги». А я скажу вам, кто такие слабые боги. Слабый бог — это человек, который не успел. У него не хватило ночи, не хватило чернил, не хватило жизни. Слабый бог — это я, брат Малахия. Я сорок три года реставрирую и ни одной своей книги не написал. Я один, у меня никого, кроме полок, и на стене календарь, который я зачёркиваю графитом. Слабые боги — все, кто пишет. И вы — из них. Вы — самый раненый из них. Ветер на вершине башни шевельнул страницы летописи — и страницы, которые Малахия исписал всю ночь, задрожали, как дрожат они от близкого огня, — и Малахия вдруг увидел их со стороны: тысячи строк, уложенные в мир ровно, по струне, и в каждой строке — теснота, теснота, теснота, — весь город выправленный, как выправляют отжатую страницу. — Строгий конец, — сказал он тихо, и голос был уже не голос судьи, а голос переписчика, читающего вслух то, что написал чужой рукой. — Строгий конец — это тесно. Я знал это двести лет. Я всё знал. Я — строка, я не могу не знать. — Тогда позвольте мне, — сказал Аркадий Степанович. Он взял перо из руки Малахии — не вырвал: взял, как берут инструмент у уставшего коллеги, — Малахия сам разжал пальцы. Аркадий Степанович положил на пюпитр Хронику, открыл последний лист, тот, с обрывом «И переписчик увидел…», повернул книгу к себе, обмакнул перо в пузырёк — в собранные за ночь капли, в чернильный след, в огрехи спешащей руки, — и начал писать. Он писал на полях. Справа, вдоль обгорелой кромки, где бумага была тёмная и ломкая, — реставратору не привыкать писать по обгорелому, — мелко, ровно, печатной скорописью, как пишут примечания к чужому тексту, с уважением к чужому. Он писал медленно, потому что капель было полдюжины, и каждая капля была на строку, и он ставил строки, как ставят мостки через половодье. Внизу, на улицах, город поднимал головы. Спящие стояли у стен — и сны их менялись: это чувствовалось по тому, как шевелились их губы. Тени на площади перестали быть опорами строк и просто стояли, потому что линии, которые Малахия тянул весь мир, дрогнули и пошли к башне — все строки города пошли к башне, как вода идёт к устью, — и на вершине, вокруг пюпитра, они легли кольцом, и все, кто был ночью выскоблен, — фонарщик, де Валор, девушки, наборщики, Марта стояла внизу, у дверей башни, — все стояли в кольце и слушали. Аркадий Степанович писал, и голос его стал голосом летописи: «И переписчик увидел утро. И утро было над рекой, и река была огненна от солнца, а не от беды. И он вынес на берег все книги, кои были ему вверены, и ни одна не погибла, и ни одна не склеилась, ибо сушил он их с жалостью. И люди на берегу сказали ему: "ты не судьба, ты — человек, и слава тебе в этом". И было ему прощено то, что он дописал два слова в чужой книге, ибо слова были добрые и дорога была окончена добром. И было у переписчика имя, и имя было — Малахия. И назван он был не судьёй и не кончиной, а читателем. И сказано ему: "иди и дочитывай, что недочитано, и дописывай, что недописано, — но жалостью, а не строгим концом". И переписчик Малахия положил перо. И строка его окончилась». Он ставил точку — последнюю каплю он положил в точку, и капля легла в бумагу, и бумага приняла её, как принимают родное, — и в тот же миг достал из кармана литеру «М», тяжёлую свинцовую, ждавшую двести лет, и приложил её к соскобленному месту, к серому ворсу, где было выскоблено имя. Литера легла, как ключ в замок. Свинцовая зеркальная «М» отразила рассвет, и соскобленное место на полях Хроники наполнилось — не чернилами: памятью. Ворс бумаги потемнел, уплотнился, и в нём проступила, читаясь всё яснее, строка — та самая, из примечания первого писца: «Имя его было — Малахия. И был он не судьёй, а переписчиком». Ветер упал. Кольцо теней затихло. Брат Малахия стоял и смотрел на поля — на свои поля, которые двести шестьдесят лет были раной, а теперь были исцелены, — и глаза его — выжженные поляны, ровная чёрная земля — впервые за всю ночь, впервые за двести шестьдесят лет, напустились дымом не гари, а утреннего тумана над рекой. — Прочтено? — спросил он. Голос был совсем другой: тонкий, человеческий, молодой и старый разом. — Прочтено, — сказал Аркадий Степанович. — Вслух, при свидетелях. Суд окончен. Приговор — прощение. Таков мой вердикт, брат Малахия, переписчик, спасатель, читатель. Встаньте к утру. И брат Малахия встал к утру. Он разжал руку — из неё выпала его склянка, упала на чугунный обод, покатилась, и последняя капля, «на последнее слово», скатилась по стеклу к горлышку, поднялась, повисла и упала не на пол, а на поля Хроники — сама, по своей воле, как падают капли, которые любят своё дело, — и легла рядом с точкой, которой Аркадий Степанович закрыл его строку, и из неё на бумаге проявилось последнее слово, крошечное, печатной скорописью, не рукой Малахии и не рукой Аркадия — рукой самой бумаги: «Покой».
КОГДА ВЫСОХНУТ ЧЕРНИЛА
Рассвет шёл снизу. Сначала — по реке: Быстрица из тёмной стала розовой, и вода из тёмной стала розовой, и туман над ней просел, осел, стал тонким, как выдох. Потом — по крышам: черепица и жесть, железо и шифер — всё загорелось росой, и роса на крышах была как рассыпанные капли, и в каждой капле был отражённый рассвет. Потом — по улицам: снег, падавший строками, перестал падать, и воздух стал чистым, и вывески начали возвращаться — не стиранием: возвращением. «Житный рядъ» вспомнил, что он «Продукты», и вспомнил без обиды, как вспоминает человек, отспавший страшный сон. «Хл;бный Рядъ» стал булочной круглосуточной, и зелёная нота над ней загорелась привычно. Трамвай отряхнул мох, автомобильные телеги стали седанами, и бумажная лошадка с золотой гривой вышла из упряжи, оглянулась на восход — и ушла в утро, в тёплую страницу детской книжки, где её ждал эпизод: «Лошадка дождалась». На вершине башни, над пюпитром, брат Малахия высыхал. Он высыхал так, как высыхают чернила на бумаге, которую вынесли на воздух, — тихо, равномерно, без огня. Рясо-ткань его светлела и расслаивалась: из неё выходили строки — все строки, которые он написал за ночь, они покидали его, как покидают черновик, и каждая строка улетала вниз, к городу, и там вставала на место, где была написана, и растворялась в правильном: в вывеске, в асфальте, в утре. Вслед за строками уходила служба, потом — надрыв, потом — даже ключи с пояса: они падали на чугунный обод пюпитра один за другим, звеня, как падают ключи, которые запирали несуществующие темницы, и на ободе они ржавели с великой скоростью, становясь окисью, потом пылью, потом — ничем, потому что темниц больше не было. А сам Малахия стоял и смотрел на рассвет — прямо, как смотрят на то, что увидели впервые. Молодое узкоплечее очертание в нём проступало уже целиком: переписчик в рабочем переднике, на берегу, с книгой в руках. Он поднял голову на Аркадия Степановича. — Ты сказал: «слабые боги — все, кто пишет», — сказал он. — А кто же дочитывает? — Терпеливые, — сказал Аркадий Степанович. — Это не гордость, брат Малахия. Это ремесло. Дочитывать — ремесло. Реставратор — это читатель, который работает руками. И — знаешь что? — Мои учителя были слабые боги. Мой ученик не вышел. Я — последний переплётчик, как вы сказали. Значит, теперь дочитывать будет некому. — Он помолчал. — Кроме нас. Всех нас. Слышите? Город просыпается. Каждый, кто утром откроет книгу, — дочитывает. Каждый, кто вслух прочтёт ребёнку страницу, — реставратор. Двести шестьдесят лет вы стояли на середине строки. Больше никто стоять не будет. Я поставлю вашу книгу на выставку. К Дню книги. Она будет дочитана. — Она будет прочитана, — сказал Малахия. Не переспросил — согласился, поставил на своё место, как литеру в кассу. — Прочитана и дочитана. Реставратор. — Он сделал шаг к пюпитру, и шаг его был шагом бумажного человека: легко, без веса. — Я хотел спросить. Строго в конце — прощение? Или строгое? Ты написал «прощение». Но ты — реставратор. Реставратор не добавляет от себя. — Я не добавил, — сказал Аркадий Степанович. — Я восстановил. На листе девятнадцатом, под вашим «сие изъять», первым почерком, изначальным, было примечание. Я его поднял в ультрафиолете неделю назад. Хотите прочесть, что было написано там всегда? Малахия молчал. Аркадий Степанович открыл Хронику на девятнадцатом листе и прочёл мелкое, едва видимое, столетиями выцветшее примечание первого писца: «И был переписчик выше судьбы, ибо судьба — это конец, а он выносил через реку то, что кончаться не должно. И будет он прощён, ибо выносил с жалостью». — Оно было написано всегда, — сказал Аркадий Степанович. — Двести шестьдесят лет. Просто до него не дочитали. Я его не вносил, брат Малахия. Я его проявил. Реставрация — не обман. Реставрация — это честное признание: здесь было ранено. Мы вылечили. И брат Малахия — переписчик, спасатель, читатель — кивнул. Кивнул медленно, по-стариковски, как кивают у стола, когда спор окончен и обе стороны дочитаны. И когда он кивнул, от него пошёл пепел. Тихий, серый, лёгкий, как первая страница снегопада. Он отделялся от плеч, от рук, от передника, поднимался на ладонь воздуха и висел над башней — не падая, не разлетаясь, — висел, собранный, живой, терпеливый. Рассветное солнце встало наконец над крышами, и первый прямой луч лёг на пюпитр, на раскрытую Хронику, на её выскобленные поля. И пепел пошёл на поля. Он ложился в соскобы — все, все до одного: на «сие изъять» девятнадцатого листа, на «сочинителя в темницу» тридцать четвёртого, на «больше не писать» пятьдесят восьмого, — и в каждом соскобе пепел расползался, уплотнялся, темнел и проявлял строку. Восстанавливались выскобленные истории: путь через реку, письмо у печи, чей-то смех на чьём-то дворе, чей-то сон о весне, — страницы обрастали тем, что у них отняли, и обгорелые кромки листов, дотемна-чёрные, мягкие, ломкие, — в луче солнца по ним прошла тень золотая, как позолота обрезов, — кромки перестали быть ранами. Они стали каймой. Старые книги имеют такую кайму, если их любят очень долго: след времени, который не скрывают, а подчёркивают. — Допишет сам, — сказал Малахия — последнее, что произнёс его голос. — С жалостью. С жа… Ветер взял слово. Пепел отдал его бумаге. И стало тихо. Тихо — как бывает тихо, когда самая страшная строка города наконец кончилась и на её месте стоит обычное утро. На чугунном ободе пюпитра лежали ржавые ключи, пустая склянка и свинцовая литера «М», тёплая от ладони. Летопись города, «Книга града», закрылась сама — с мягким хлопотом, как закрывается книга, которую дочитали до конца и которая больше не обязана держаться раскрытой. Аркадий Степанович постоял ещё немного, снял очки, протёр их замшей — жест, возвращающий руки, — и начал собирать инструмент. — Уходим, — сказал он вниз, в кольцо теней, которое уже расступалось, редея, потому что утро возвращало всех по своим книгам. — Утро работает. По местам, товарищи. Кого ждут — ждите. Кого любят — любите. Я закрою башню. — Аркадий Степаныч! — Веня был внизу, на площадке лестницы, и кепку он держал у груди. — Я написал за ночь одиннадцать строчек. Они не рифмуются у Малахии? Они больше не у Малахии. Они мои. Я могу их вслух? Указ же отменён. — Читайте, — сказал Аркадий Степанович. — До суда и после суда. Всегда читайте. И Веня читал, стоя на верхней ступени, против рассвета, и строчки его были простые и живые — про то, как человек, что любит книги, выходит из мастерской ночью с пером и свитком, и как пёс учит чуять соскобленное, и как утро — это не награда, а результат. Тени слушали. Де Валор слушал и больше не хлопал себя по пустым ножнам: из ножен, из самой темноты ножен, выходила рукоять — слово «рапира» вернулось во все книги разом, когда выскобленные строки восстановились, — и клинок, лёгкий, литературный, без единого злого свойства, лег де Валору в ладонь, и мушкетёр приложился к нему лбом, как прикладываются к родному. — Сударь, — сказал он Аркадию Степановичу, — а завтра третий том? — Завтра день книги, — сказал Аркадий Степанович. — Приходите. Все приходите. Дверь с десяти. Ася подошла последней. Она всё ещё держала белый цветок, растущий в руке. — Строку вернули, — сказала она тихо. — Я вспомнила. Не лицо. Но руку. Мне давал цветок тот, кто был в тёмном. И — понимаете? — мне снова ждётся. Это же хорошо, что ждётся? Скажите, что хорошо. — Это хорошо, — сказал Аркадий Степанович. — Ожидание — это не недописанность, Ася. Это — поля. Книга без полей — задыхается. Ждите на здоровье. Ждите на полях. Она улыбнулась — тургеневски, смело и нежно разом — и ушла вниз, к палисаднику, и подруги пошли за ней, и цветок остался в её руке, потому что строка восстановилась, и в строке было: «и цветок остался». Пёс Кегль не ушёл. Он сел у ног Аркадия Степановича на площадке башни, положил огромную лохматую голову на передние лапы и смотрел, как старик собирает инструмент: скальпель в футляр, гладилки в ячейки, свиток в трубу, литеру «М» — в карман, к пузырьку, на её законное место. Потом посмотрел на Марту Тимофеевну, которая поднялась к ним с нижней площадки — поднялась, потому что она всегда поднимается последней, у неё магазин, у неё ответственность, — и Марта Тимофеевна посмотрела на пса, и пёс посмотрел на Марту Тимофеевну, и произошло то, что происходит между псом и человеком, когда пёс выбирает адрес. — Он пойдёт с тобой? — спросила Марта Тимофеевна Аркадия Степановича. — Он пойдёт в библиотеку, — сказал Аркадий Степанович. — Пёс, который чует соскобленное, — это же штатная единица любого хранилища. Директор согласится. Директор вчера плакал над каталогом, он согласится на всё. — А кто чует живое? — спросила Марта Тимофеевна. — Живое не надо чуять, — сказал Аркадий Степанович. — Живое надо открывать по расписанию. Спускались медленно. Улицы встречали их шорохом просыпающегося города: скрежет открываемых жалюзи, первый трамвай с гудком, из которого гудок вылетел, как птица из клетки, и облетел кольцо, и вернулся на место. Спящие просыпались по одному, у стен, в переходах, — отряхивались, смотрели на часы, удивлялись, что стоят, вспоминали сны — сны у всех были одинаковые по строению: кто-то в чёрном писал, и было тесно, а потом кто-то старый читал вслух, и стало просторно. Они не верили этим снам. Они шли по своим утрам. Один молодой человек в спортивной куртке, тот самый, у перехода, обернулся вслед старику с холщовой сумкой и почему-то снял наушники. Просто снял. Пошёл дальше без них. Внизу, у подножия башни, Аркадий Степанович остановился, открыл Хронику — последний лист — и прочёл вслух то, что легло на бумагу, когда высохли чернила, — то, чего не писал ни он, ни Малахия, ни первый писец, то, что выросло из пепла на полях, из капли на последнем слове, из одной строки, которую бумага поставила сама, когда её наконец дочитали: «И был переписчик прощён. И книга его окончена. И кто эту книгу читает — тот держит в руках утро». — Несём на выставку, — сказал он. День книги открылся в десять. В читальных залах было людно, как в дни, про которые потом говорят «стоял невиданный наплыв»: студенты, школьники, старики с собственными реликвиями, молодые мамы с колясками у гардероба, бабушки, читающие внукам вслух прямо в зале, потому что в этот день разрешали. На втором этаже работала выставка «Восстановленное»: под стеклом лежали листы, над которыми трудилась реставрация все эти месяцы, и в центре витрины, на бархатной подставке, стояла Хроника — обгорелая, исцелённая, открытая на последнем листе. К этикетке, написанной от руки Аркадием Степановичем, было приложено примечание — короткое, честное, как он умел: «Рукопись пострадала от огня в XVIII веке. Восстановлена в мастерской Национальной библиотеки. Обгорелые края сохранены: рана — не обман. Рана — память. Утраченное текстовое поле заполнено по реконструкции. Читатель, будь терпелив: недописанное дописывается жалостью». Люди стояли над витриной подолгу. Кто-то читал вслух детям последнюю строку — про утро, которое держит в руках читатель, — и дети спрашивали: «а кто это написал?», и матери отвечали: «книга, милая. Книги так делают, если их любят». Вечером, когда залы опустели, Аркадий Степанович вернулся в мастерскую. Пёс Кегль лёг под стол, на старый плед, который Аркадий Степанович принёс из дома и положил на постоянное место, — пёс вздохнул и уснул, и во сне его лапы дёргались: он чуял слова даже во сне. Марта Тимофеевна прислала с экспедитором корзину: кофе, конфеты, детская книжка «Про верного пса» — с дарственной надписью «Штатной единице», — и открытка, на которой было нарисовано сердце и подписано: «Витрины горят. Проверено». Чайник закипел. Аркадий Степанович налил себе чай, сел на табурет с кожаной подушкой, взял Хронику — её вернули из выставочного зала в фонд в положенном порядке, а на ночь, по особому разрешению главного хранителя, она оставалась в мастерской, «до полного высыхания правок», как было записано в акте, — и открыл её на средних листах. Он читал. Он не торопился. Он читал так, как читают двести шестьдесят лет стоявшую на середине строки книгу: медленно, с жалостью, вслух — потому что вслух страницы дышат ровнее. На девятнадцатом листе, на поле, где была рана, теперь стояла строка с именем. На пятьдесят восьмом — та самая, первая, где он утром нашёл лишнюю букву, — буква «переправлен» слилась с остальным текстом и стала своей, давней, выцветшей, и рядом, ниже, стояла приписка — мелкая, косая, знакомая ему по всем полям рукописи, только каракули были не злые: ровные, тихие, как подпись под примирением: «Читано. Дописано. Покой». И ниже — ещё одна строка, не рукой Малахии и не рукой первого писца — рука была новая, молодая, ученическая, с нажимом: «и дошёл». Аркадий Степанович закрыл книгу, положил ладонь на переплёт — на обгорелую кожу, ставшую золотой каймой, — и посидел молча, слушая, как за окном, над старым двором, звонит вечер, как гудит тёплый капот под фонарём, на котором спит кот кузнеца, как дышит под столом штатная единица. Часы на стене пробили десять. В настенном календаре было зачёркнуто графитом сегодняшнее число — аккуратно, с жалостью, потому что графит прощается. А пахло — как и всю ночь, как и всегда, как и всю его жизнь, — старой бумагой: тёплой, чуть кисловатой, живой. И среди всех слоёв этого запаха — клейстера, воска, кожи, пыли двухсотлетней — Аркадий Степанович ясно различил новый, самый молодой слой: запах свежих чернил, которые только что высохли и которым можно всё. Он открыл Хронику снова, на последний лист, взял перо, обмакнул в пузырёк — на дне его лежала одна капля, самая последняя, самая честная, капля на последнее слово, — и на свободном поле, под строкой про утро, вывел мелко, реставраторской скорописью, для тех, кто дочитает: «Дописывай с жалостью. И утро придёт». Чернила легли в бумагу, как свет входит в окно. И высохли к утру.
КОНЕЦ.
Свидетельство о публикации №226111100888