АННА

В июле Москва стояла, как невымытый стакан: прозрачная насквозь и липкая по краям. Воздух над городом дрожал раскалённым желе, и в этом дрожании тонули горизонт, панельки за рекой, краны на долгострое. Анне казалось, что лето в столице никогда не кончается по-настоящему — оно просто оседает на асфальт, врубается в гранит набережных, въедается в лёгкие, и от него нет спасения, кроме кондиционера и работы.
Анне Соболевой было тридцать. Она работала ведущим архитектором в бюро с коротким чеканным названием «Мера» и носила это название как профессию, как диагноз, как приговор: всё измерить, всё разложить, всё удержать. Она жила на четырнадцатом этаже в квартире, которую спроектировала для себя сама, — белые стены, бетонный пол, окна строго на восток, чтобы вечернее солнце не расплавляло жилище. Ни фотографий на стенах. Ни книг больше тридцати — остальные жили на сервере. Ни одного растения, потому что растения умирают, а она не выносила, когда в доме что-то умирало.
— Раскладку несущих утверждаем завтра, — сказал Игорь Маркович, постукивая карандашом по планшету. — Речной павильон. Клиент хочет вид на воду, Соболева. Вид на воду.
— Вид будет, — ответила Анна. — Но сам павильон отступает от уреза на двенадцать метров. Я не ставлю жилые и общественные объёмы вплотную к воде.
— Опять твоя теория о сухих фронтах? — Игорь Маркович усмехнулся, но не зло. — Ты единственный архитектор Москвы, который боится воды.
Анна не ответила. Она боялась не воды. Она боялась чего-то, что жило под водой, — но у этого «чего-то» не было имени, и потому страх её был безликий, как запотевшее стекло.
Вечером она сидела в офисе одна. За окном громоздилась гроза — фиолетовая, с оранжевой подкладкой, настоящая июльская гроза с первого запаха мокрого асфальта. На экране светился план павильона: тонкие линии, узлы, сечения. Анна любила сечения больше всего на свете. В сечении дом обнажался — становилось видно, что у него внутри, где проходят трубы и пустоты, где несущая стена, а где просто перегородка, которую можно сломать и ничего не случится.
Телефон зазвонил в двадцать один час сорок семь минут. Номер был незнакомый, восьмёрка, потом код, которого Анна не видела пятнадцать лет.
В её правилах было не брать трубку с незнакомых номеров. Правила существовали затем, чтобы их нарушать раз в пятнадцать лет, — она сама не знала, почему нажала на приём. Пальцы сделали это раньше головы, как будто тело помнило что-то, чего не помнила она.
— Да.
— Анна? — голос был женский, старчески охрипший, с той особой простуженной ласковостью, от которой у Анны похолодели ладони. — Анна Андреевна? Соболева? Это я. Лидия Павловна.
В комнате стало тихо так, как не бывает в Москве. Даже гроза за окном словно замерла, набрав воздуха.
— Здравствуйте, Лидия Павловна, — произнесла Анна ровно. Голос не дрогнул — она много лет учила голос не дрожать. — Откуда вы…
— Мне дали твой номер, — сказала женщина. — В школе спросила, в соцсетях нашла. Ты не отвечала, я писала тебе трижды за эти годы. — Она помолчала. — Аня. Нашли её дневник. Озеро спустили.
Анна смотрела в экран павильона. Тонкие линии плана поплыли, съехали, будто кто-то взялся за края чертежа и потянул.
— Спустили? — переспросила она.
— Плотину признали аварийной ещё в двадцать четвёртом. Всё откладывали, а в этом году весной спустили всю воду — ремонт делали. Озеро-то мелкое было, Чёрное, а теперь его вовсе нет. Дно лежит. Трещины в иле — как у этого… как у паралитика. Рыба дохлая по берегу, раки. Люди ходят смотреть, как в музей. — Лидия Павловна дышала в трубку часто, коротко, будто несла тяжёлое. — В июне гидротехники нашли баржу. Ржавая стоит на дне, среди ила, пятнадцать лет стояла, мы её сверху и не видели никогда. А в июле мальчишка один, Ванька Дудин, у старой купальни раскопал жестянку. В жестянке — тетрадь. Её тетрадь. Общая, сорок восемь листов, зелёная. Экспертиза держала, следователь снимал копии, а потом мне отдали. — Голос её сорвался, выровнялся. — Я открыла наугад, Аня. Там на каждой странице твоё имя. Каждый день — про тебя. Я прочла три страницы и дальше не могу. Не могу, слышишь? У меня руки не берут.
Гроза наконец ударила. Молния распахнула небо на бело, и через отсчёт — раз, два, три — пришёл гром, длинный, катящийся.
— Лидия Павловна, — сказала Анна медленно, — Аня пропала пятнадцать лет назад.
— Двадцать седьмого июля две тысячи одиннадцатого, — отозвалась женщина мгновенно, как отвечают те, кто пятнадцать лет живёт одной датой. — В ночь на двадцать восьмое. Я помню. Я всё помню, у меня это вместо памяти вообще, я других дат не помню.
— Почему вы решили, что тетрадь её?
— Там написано: «Дневник Ани Лебедевой. Не читать никому, кроме Нны». — Лидия Павловна произнесла это «Нна» так, как произносили его только двое на свете. — Ты помнишь, как она тебя звала? Она говорила: ты — Анна, и я — Аня, нас две, так и будем путаться всю жизнь, поэтому я у тебя первую букву забираю. Нна. Нн-на. — Женщина всхлипнула, справилась. — Приезжай, Аня. Прочти её. Я не могу — так хотя бы ты прочтёшь. Может, ты вспомнишь то, чего мы все не знаем. Пятнадцать лет я не знаю. Следователь говорит — дело возобновили, баржу будут вскрывать. Вскрывать! Что её вскрывать, она же… — она не договорила. — Приезжай.
— Я приеду, — сказала Анна.
Сама она удивилась, как просто это вышло. Пятнадцать лет она не произносила вслух слова «Озерск». Пятнадцать лет, если поезд или разговор задевал это название, у неё холодело нёбо и включался какой-то внутренний вентилятор — воздух уходил мимо лёгких. Восемнадцать лет она не плавала. На озёра не ходила вообще, на море ездила, но в воду не заходила дальше колен, смеялась над собой, назначала себе тренировки, мятные леденцы против подступающей тошноты — и возвращалась к береговым линиям на чертежах, где вода была плоской, безопасной, заштрихованной синим.
— Я приеду, — повторила она. — Отправлюсь завтрашним поездом.
— Поездом, — эхом отозвалась Лидия Павловна. — Как ты тогда ездила. Как все ездили. — Она помолчала и добавила совсем другим, маленьким голосом: — Спасибо тебе, дочь.

Мать Анны позвонила в одиннадцатом часу вечера — раньше, чем Анна успела собрать сумку.
— Краснодар сорок градусов, у нас все умирают и поливают асфальт, — сказала мать с порога, без «здравствуй», как говорила всегда. — Где ты?
— В офисе. Еду завтра в Озерск.
Пауза была длинной. Мать умела молчать так, что молчание её имело оттенки и подтексты, как краски.
— Зачем? — спросила она наконец. — Аня, не влезай. Это чужая беда, она пятнадцать лет лежала, пусть лежит. Что тебе там делать? Ты же… — она осеклась, как всегда осекалась на этом месте, и Анна знала: мать почти помнила, но старательно не помнила, что дочь тот месяц не помнит совсем. — Ты же себе не вынесешь.
— Мама, там нашли её дневник.
— Тем более, — быстро сказала мать. — Там найдут ещё что-нибудь. Ты не подумала? Вода ушла — а там всё, что за пятнадцать лет под неё ушло. Всё поднимется, всё всплывёт. — Она выпалила это и сама испугалась, услышала себя, зашёптала: — Ладно. Едь. Позвони. Шторм тебе в спину, дочь.
Анна собирала сумку медленно, как собирают чемодан в чужую страну. Три рубашки, одна из которых — та, серая оверсайз, в которую она заворачивалась по ночам, как в броню. Зарядки. Документы. Мятные леденцы в жестяной коробочке — она и не заметила иронии, что коробочка была из-под печенья «Трюфель», точно такая же, какую она потом увидит в другой жизни. Аптечка: пластыри, спирт, что-то от головы, что-то от желудка, что-то от нервов. Она смотрела на эти полосатые пластины и думала, что архитектор — это человек, который проектирует здания для всех, кроме себя. Что её собственная несущая конструкция лет двадцать стоит с трещиной в основании, и все оглядываются, а она говорит: нет, всё по проекту, всё держит.
Ночной поезд на Озерск отходил в 23:40 с третьего пути. Вагон был старый, плацкарт, с запотевшими стеклами и запахом, который не меняется с восьмидесятых: кипяток, порошок, кожа сидений и чуть-чуть мокрая шерсть чужих людей. Анна легла на верхнюю полку, натянула серую рубашку на лицо и стала смотреть в потолок, где бежали мимо тени фонарей — короткие вспышки света между длинными вспышками темноты.
Она попыталась вспомнить.
Пятнадцатый год жизни. Июнь — пожалуйста: сосновый бор, кружок «Юный натуралист» в старом флигеле при школе, учитель биологии Павел Сергеевич Штерн, очки в заплатах от пыльцы, ночные бабочки, летящие на лампу. Велосипед с ржавым багажником. Марк Зимин на своём мотоцикле «Ява», с оранжевым баком, как тыква. Аня Лебедева — худая, быстроногая, с вечной царапиной на колене, с хохотком, каким свистят на манер птиц. Всё это Анна помнила ясно, до запахов, до текстур. До звука.
А июль?
Она потянулась туда, как тянутся в темноте к выключателю, — и пальцы встретили стену. Не пустоту — стену. Гладкую, глухую, без двери. Дальше двадцатого июня — и ближе конца августа — лежал ровный, вылизанный туман, как молоко. Он не был похож на забывание. Забывание — это когда картинка выцветает, осыпается, теряет звук. Это было как вырезание. Как если бы кто-то взял ножницы и вырезал из её жизни целый месяц — аккуратно, по линейке, без бахромы — и склеил края так, что снаружи не видно шва.
Она давно это знала, но знала так, как знают о болезни в ремиссии: не думала, не трогала, обходила стороной. В девятнадцать лет, после первой панической атаки в бассейне — она шла по мелкой воде, вдруг потеряла дно под ногой, которого не могло потерять, — ей назначили психотерапевта, Даниила Борисовича, с мягкими руками и бумажными стаканчиками. На четвёртой сессии он спросил: «Расскажите мне про ваш пятнадцатый год». Она встала, сказала, что терапия — это дорого, и ушла. Дело было не в деньгах.
Поезд стучал по стыкам. Анна лежала в темноте и вслушивалась в этот стук: та-дам, та-дам, та-дам. Когда-то — она знала это так же ясно, как помнила июнь, — они с Аней придумывали этому стуку слова. «Едем-едем-в-Озерск-едем». Две маленькие девочки на верхней полке, бабушкин дом, лето без взрослых.
Две Ани. В классе их так и звали: Аня Лебедева и Аня Соболева. Лебедь и Ветка. Аня была лебедь — белая, шумящая крыльями, дерзкая, вода её любила. Анна была ветка — тихая, гибкая, приросшая к берегу. Они дружили с семи лет так, как дружат сёстры у которых общая кровь и разные матери: без объяснений, до драки, до слёз, до ненависти на полдня — и обратно, к рассвету.
«Не читать никому, кроме Нны».
Поезд стучал. В час ночи Анна задремала, и ей приснилось озеро — огромное, чёрное, гладкое, как налитое в чашу. Оно спало. Оно держало на себе всю свою тяжесть, все свои утонувшие лодки и старые истории, и дышало редкими, ленивыми пузырями. И во сне она знала: если вода уйдёт — всё, что она держит, станет видно. Всё всплывёт. Она захотела во сне крикнуть «не спускайте воду» — и проснулась на своём месте под ровным стук колёс, с мокрыми ладонями и мятным леденцом на языке, который не помнила, когда успела достать.

Озерск встретил её в шесть сорок утра белым небом, запахом горелого и сосны сразу, и та особенной тишиной маленьких городов, где время не идёт, а стоит столбом.
Вокзал остался прежним — приземистый, с башенкой, с облупившейся надписью «ОЗЕРСК» на фронтоне. Автомат с газировкой исчез, рынка «Колос» не стало, зато выросли две «Пятёрочки», кофейня «Утро» и стеклянный павильон аптеки, гротескно современный среди двухэтажек с резными наличниками. Город был тем же и не тем, как рукопись, переписанная начисто: буквы те же, почерк чужой.
Анна шла от вокзала пешком, тянув за собой маленький чемодан, и не сразу поняла, что идёт к озеру. Ноги шли сами — пятнадцать лет не ходили, а путь держали. Через Тенистую улицу, мимо школы — флигель, где был кружок, ещё стоял, кособокий, с заколоченными окнами. Мимо пандуса у старого клуба, где в девяностые крутили фильмы и куда приходил Марк. Улица Озёрная спускалась к воде, и Анна поднималась по ней, как поднимаются по горлу.
Потом был спуск, старая лестница в бетонных ступенях, поросших полынью, — и дно.
Она остановилась, потому что дальше идти было нельзя: дальше не было.
Чёрного озера не существовало. На месте озера лежала чаша — огромная, от горизонта до горизонта, выстланная глиной и илом, который растрескался на многоугольники, точно чешуя исполинской рыбы. Чешуя была серо-бурой, местами светло-жёлтой, как высохшая кость. По всему дну лежали остовы: лодки, перевёрнутые и вросшие в ил по самую скулу; велосипед без колёс; детская санка; ржавая кровать, которая непонятно как оказалась на глубине; бутылки, покрытые известковым мехом. К берегу полегли камыши — большие, двухметровые, жёлтые, как волосы утопленницы. Пахло тиной, сероводородом, мёртвой пресной водой — густо, горячо, так, что запах этот входил в рот вместе с воздухом.
А в центре, далеко, там, где когда-то была самая глубина, — «яма», как говорили местные, — торчала из ила баржа.
Она лежала на ровном киле, накренившись на левый борт, огромная и ржавая, цвета запёкшейся крови, с обрывком троса на носу и дырой-пастью кормы. Пятнадцать лет она стояла здесь, под четырьмя метрами воды, и город над ней катал на льду коньки, ловил рыбу, топил палки, купал детей — и не знал, что в тридцати шагах от купальни на дне лежит железный дом с открытым трюмом.
Анна стояла на краю бывшей воды. Ветер ходил по дну, гоняя пыль и полынный пух. Внизу, на трещинах, вдалеке копошились люди — малыши на горках ила, мужики с телефонами, две девочки с граблями искали «клады». Над всем этим стояло звенящее, ватное безмолвие жары.
У неё затошнило. Она достала мятный леденец, сунула под язык и сделала то единственное, что умела: разложила эмоцию по полочкам, как сечение. Страх — да. Тошнота — да. И ещё что-то третье, чего она не ждала: тяга. Такое чувство, будто под ногами, под трещинами, под илом что-то лежало лицом к лицу с ней, пятнадцать лет смотрело в её подошвы, и теперь, когда воды не стало, оно ждало, что она спустится.
Старая купальня — бетонная вышка с облупленной штукатуркой — стояла на берегу, среди полыни. Нижние её ступени уходили в ил. Когда-то с верхней площадки прыгали в воду, и Анна не помнила, прыгала ли сама. Этот кусочек тоже был отрезан.
Она поднялась по улице Озёрной к дому номер четырнадцать — бабушкиному дому — и достала из кармана ключ, который не открывала больше семи лет. Ключ влез в скважину туго, с усилием, как будто замок тоже был отрезан от остальной жизни.
В доме пахло сухой штукатуркой, мышами и прошлым. На веранде стоял бабушкин плетёный стул с накидкой; на подоконнике — засохший кактус, который пережил свою хозяйку на семь лет и, кажется, собирался пережить всех. Анна прошла по половицам, доски отозвались знакомым скрипом — до-диез, ре, до-диез — и она вдруг вспомнила, как они с Аней измеряли этот скрип, прыгали по половицам и сочиняли «дорожную песню дома».
Она села на пол в коридоре, прислонилась к холодной стене и заплакала — впервые за много лет просто так, без причины, всем телом, как плачут дети, когда слишком долго держались.

Лидия Павловна жила на Полевой, в доме с заросшим палисадником, где даже герань по её словам умерла. Она отворила дверь раньше, чем Анна поднялась на крыльцо, — чувствуешь, сказала, — и на пороге обе они остановились, не зная, что делать с руками.
Лидия Павловна была высокой женщиной с прямой спиной, и прямизна эта была не осанка, а работа: пятнадцать лет она держала спину из последних сил, как держат стойку, под которой рушится дом. Седые волосы были стянуты в узел. На ней было летнее платье в мелкую розу — такое же, как пятнадцать лет назад.
— Похудела ты, — сказала она вместо приветствия и тронула Анну за щёку. — А глаза… глаза стали взрослые. Неправильные. У тебя в пятнадцать глаза были как у телёнка, помнишь, как я тебя ругала: телёночь ты моя, телёночь.
— Здравствуйте, Лидия Павловна.
— Ой, «здравствуйте», — она вдруг улыбнулась, и в улыбке блеснуло то, чего у неё, наверное, давно не было: Анино ухмылка, кривая, живая. — Разве я тебе не Лидка? Ты мне «ты» пятнадцать лет не говорила, и я тебе «вы» не говорила. Идём.
Комната Ани была музеем. Анна вошла — и выдохнула, как входят в холодную воду. На стене — выцветшие постеры: кто-то из рок-групп, карта Питера размером с плакат, в углу приколотая фотография — две девочки на пирсе, худые, в одинаковых рубашках, руки на плечах друг друга, щурятся в солнце. Письменный стол, на нём полароидная камера «636» — старая, с отломанной крышкой вспышки, рядом стопка фотографий-прямоугольников с белой рамкой: вот Аня гримасничает в теплице; вот Анна спит в гамаке, и Аня сняла её сверху; вот обе на дороге, Аня держит камеру на вытянутой руке, обе смеются, у Анны глаза закрыты.
«Последний раз она стреляла в последнее лето, — подумала Анна с холодным ударом в груди, — а я не помню ни одного щелчка затвора».
— Я всё так и оставила, — сказала Лидия Павловна, стоя в дверях. — Пятнадцать лет. Пыль вытираю, и всё. Кровать заправляю. Знаю, что ненормально. Мне так легче. — Она вышла и вернулась с жестянкой. Обычная жестянка из-под печенья «Трюфель», зелёно-золотая, с рельефными чайными розами, — вся в бурых потёках, перетянута крест-накрест изолентой, поверх изоленты — моток тонкой проволоки. — Вот. Следователь вчера её и тетрадь отдал. Сказал: копии у нас, оригинал матери. Там внутри ещё было… — она сглотнула. — Пакет. В пакете — тетрадь. И всё. Ничего больше.
Она протянула жестянку Анне. Руки у неё дрожали.
— Я не могу её открыть, — сказала она просто. — Физически не могу. Голова понимает — а руки не берут. Открыла один раз, в милиции, при всех. Хватит с меня. Ты открой. Прочти. Всё прочти, до конца, что бы там ни было. — Она посмотрела Анне в глаза, и взгляд у неё был жёсткий, жёлтый, как у птицы. — Потом расскажешь мне, если сочтёшь нужным. А если там… если там будет про то, как она уехала и жила-жила и не писала, — тоже расскажешь. Я даже этому буду рада. Понимаешь? Даже этому.
— Понимаю, — соврала Анна, потому что не понимала ничего.
— Ты помнишь то лето? — вдруг спросила Лидия Павловна. Прямо, в лоб, как спрашивают у пленного, где заложено взрывное устройство. — Июль? Что было в июле? Куда она собиралась? С кем?
Комната Ани смотрела на Анну со всех стен. Питер на постере. Две девочки на пирсе. Камера «636».
— Кусочками, — сказала Анна. — Июнь помню хорошо. А потом… — у неё пересохло горло; она впервые за пятнадцать лет произносила это вслух постороннему человеку, и воздух шёл мимо слов. — Лидия Павловна. У меня провал. С начала июля и до осени. Мне говорили — это бывает, это от стресса, это называется… Врачи называли. Я хочу сказать, если тетрадь про июль, я его не помню. Вообще. Я узнаю о нём сейчас, вместе с вами.
Лидия Павловна смотрела на неё долго. Что-то в её лице двигалось — не эмоция, а геология: сдвиг пластов.
— Не помнишь, — повторила она. — Месяц. Целый месяц, в котором моя дочь… — она сжала губы. — Знаешь, что все в городе решили? Что она уехала. Что ей тут делать было нечего, отец погиб, я на почте пашу, город болотный… Уехала с кем-то, судорожно жить начала. Пятнадцать лет я в это то верила, то нет. А теперь вода ушла, и лежит на дне её тетрадь в жестянке, замотанная как… как посылка на тот свет. — Она вдруг резко, по-старушечьи выдохнула и присела на стул. — Открывай. При тебе открою.
Жестянка открылась с усилием — крышка присохла. Внутри пахнуло ржавчиной, илом и тонко-тонко, сквозь это, чем-то цветочным: дешёвые духи, «Магия» или что-то вроде, духами этих запахов была полна вся школа в одиннадцатом году. В жестянке лежал плотный чёрный пакет, в пакете — общая тетрадь в клетку, сорок восемь листов, зелёная обложка, угол обгорел? нет — обтрёпан и заклеен полоской скотча с изображением лимонов. Рядом с тетрадью — белый кроссовок? Нет. Анна подняла глаза.
— Здесь только тетрадь, — сказала она.
— А я что говорила, — Лидия Павловна кивнула. — Тетрадь и всё.
На обложке фиолетовой гелевой ручкой, тем самым почерком — круглым, наклонным, с «а», как чайка на воде, — было выведено:
«Дневник Ани Лебедевой. НЕ ЧИТАТЬ НИКОМУ кроме Нны. Остальным — отвалите».
Анна понесла жестянку к себе, в бабушкин дом, и весь остаток дня прошла как во сне. Она купила воды, хлеба, керосиновую? нет — электрический фонарь, свечи в хозяйственном («свет будет мигать», сказал продавец). Она не ела. К десяти вечера небо над озером стало фиолетовым и тяжёлым, зажглись звёзды, и на дне высохшего озера стало слышно, как хрустит, оседая, остывающая глина.
Она села на веранде, поставила на колени жестянку, открыла — теперь уже одну, — и начала читать.

 «1 июня. Ура!!! Нна приехала!! Мать позвонила Соболевым, и они сказали — к бабушке на всё лето, представьте. Я бежала с почты так, что чемодан у меня из рук вылетал. Нна выросла. На голову выше меня, фигура — как у старшекласстки, и говорит, как будто она уже всё в мире решила и ей только документы подписать. Но смеётся так же. Нна — это мой человек. Записываю, чтобы не забыть: мы договорились на сеновале, что если одна из нас утонет, вторая ныряет сразу, не думая. Обещали. Смешно, но мы обе были серьёзные, я чувствовала».
Анна перечитала абзац три раза. Руки у неё дрожали, и приходилось прижимать тетрадь к колену, как прижимают вздымающийся флаг.
Та-дам, та-дам, — стучал в памяти поезд. Не читать никому, кроме Нны.
Она закрыла глаза, и лето пришло — то, раннее, июньское, которое ей было оставлено.

Июнь 2011 года пах расплавленным гудроном дороги и мокрой травой после полива. Анне было пятнадцать, и она была высокая, тихая, с лицом, которое взрослые называли «серьёзным», а Аня называла «лицом министра». Ане было тоже пятнадцать, но в Ане пятнадцать лет было на три четверти, остальное — семь: она обгоняла школьные автобусы бегом, знала все лазы в заборах, разговаривала с собаками на равных и держала в кармане живого жука-оленя, потому что он «просился».
Они лежали на сеновале бабушкиного сарая, и сквозь дырку в потолке их нашивало светом — палочки света плавали по Аниным ногам в разбитых джинсах.
— Мы с тобой, — сказала Аня, — две Ани. Нас путают учителя, путает тётя Валя, путает твой дед даже. Знаешь, что я придумала? Я у тебя забираю первую букву. Будешь Нна. А ты мне — Лебедь. Идёт?
— Откуда Лебедь?
— Оттуда, — Аня села, глаза у неё горели озорством и чем-то ещё, горячим. — Я по воде быстрее всех. Я вообще… — она вдруг запрокинула голову и закричала в дыру потолка, в небо, что-то длинное, без слов, просто крик, и крик отозвался на озере, на лесе. — Вот, — сказала она спокойно. — Это я так. Я тут всех знаю.
Дед из соседнего дома выглянул, крикнул «Аньки, ать-два!» — не разбирая, кто из них, потому что правда не разбирал, — и они ушли, хохоча.
В июне были вечера на пирсе старой купальни: пахнущий смолой пилон, тёплая вода чёрным бархатом, лунная дорожка, по которой, как по мосту, — они в это верили — можно уйти куда хочешь. Были походы в теплицу за первой земляникой. Был кружок во флигеле, куда они ходили не столько за бабочками, сколько за Павлом Сергеевичем Штерном, странным, замечательным человеком с ладонями, всегда пахнущими травами, и вечной фразой: «Не лети на свет, девочки. Всё, что летит на свет, — сгорает». Он показывал им под лупой крылья, рассказывал про ночных бабочек, которые в три ночи выстраиваются у его лампы, как прихожане у церкви, и обе Ани слушали, распахнув рты.
Аня фотографировала. Полароид — трофей, выменянный у одноклассника на нож-бабочку, — ходил по кругу, и белые прямоугольники фотографий сушились на подоконнике, как бельё. «Мгновенная память, — говорила Аня. — Смыла? — нет. Напечатал — и стоит. Хочу в Питер, в институт, буду снимать город, там мокрые стены всегда. Мокрые стены — это память города, Нна, ты как архитектор обязана понять».
«Я тогда ещё не была архитектором, — подумала Анна, читая. — Я была телёночью. Куда делась телёночь?»

«14 июня. Штерныч вчера водил нас смотреть совят в лесу — Штерныч, это Штерн, мы его так зовём, не со зла. Он странный: свитер в июне, очки запотевают, говорит с бабочками ласковее, чем с нами. Но он такой умный, что страшно. Он сказал про озеро вот что: „Озеро — организм. Ему можно помочь, ему можно навредить, но ему нельзя лгать". Я думаю, он имел в виду, что нельзя в него кидать бутылки. А я подумала, что это про меня. Я lake'у не лгу. Скоро всё расскажу».
Дальше почерк менялся. Строки съезжали, буквы крупнели — Аня писала не на столе, а на коленке, в темноте, второпях.
«20 июня. Нна, если ты это читаешь (а ты одна и можешь), то вот что. Я тебе говорила на пирсе, а ты засмеялась, и зря. За нами ходят. Точнее — ходят за мной. Второй раз я вижу в камышах человека. Он далеко и молча. Первый раз было в прошлую субботу: бинокль блеснул на солнце, вот здесь, у старого куста ивы, я показывала тебе место, помнишь, ты сказала „чайки играют"? Это не чайки играли, Нна. Это стекло играло. Сегодня я видела его снова, он шёл по северному мысу к барже. Я думаю, это биологич. У него лампы ночью горят, он может. Но зачем за мной? Я ничего не делала. Пока не делала».
Анна отложила тетрадь. За окном веранды стояла ночь, тьма на месте озера была плотная, без единого огонька — на дне не живут фонари. Она вспомнила — июнем — как они лежали на пирсе, и Аня вдруг села, глядя в камыши, и сказала: «Вон, смотри, вон там». Анна смотрела и видела только куст ивы и лунную рябь. «Не выдумывай», — сказала она тогда, рассмеялась — она помнила этот смех, он выцарапан где-то на последней уцелевшей стене её памяти, — и Аня засмеялась тоже, но не сразу, и в паузе между двумя смехами было что-то, чего Анна не разобрала тогда и не могла разобрать сейчас, потому что дальше стена.
Между записями от 14-го и 20-го июня — фотографии, вложенные между страниц: Аня с жуком на носу; Штерн в профиль, у лампы, вокруг лампы в темноте спирали мошки; пирс с двумя силуэтами. На обороте последней — подпись: «Мы. Пирс. Нна не знает, что я снимаю». Анна смотрела на свой силуэт — высокий, застывший, лицо в тень — и чувствовала, как по спине ползёт холод: она не помнила, чтобы её снимали. Сколько ещё было таких «не помню»?
«27 июня. Сегодня был ужасный день, а вечером чудесный, это я к тому, что жизнь — она как озеро, вон это у меня пишет сейчас почти Штерныч, не Craig`и меня. Марк Зимин предложил мне встречаться. ННА, НЕ ГОВОРИ ЕМУ, ЧТО Я ПИСАЛА ТЕБЕ. Я ему сказала „подумаю", а сама чуть не завизжала. Он на «Яве» гоняет, бак оранжевый, как тыква. Он курит, но не давит. Он из тех, кто молчит и делает. Мне с ним спокойно. Нна, ты не думай, что я тебя забуду из-за мальчика. Ты у меня первая. Ты навсегда первая».
Анна читала и чувствовала, как где-то в глубине, за глухой стеной, слабо, как через воду, доносится её собственный пятнадцатилетний голос. Он хотел что-то сказать. Он бился в стену ладонями. Она не могла разобрать слов.

На четвёртой странице от конца почерк изменился весь — стал крупнее, небрежнее, ручка давила так, что буквы продавливались на три страницы вперёд.
«3 июля. ННА. Я НАШЛА.
Слушай и не перебивай, ты же любишь перебивать, министр ты мой. Я знаю, где они держат деньги. Кашаевы. Ринат и Тимур, двоюродные. Песок возят. Ты видела, как по ночам баржа гудит у ямы? Это не рыбы. Это они песок сосут, незаконно, озеро вон делает мелкое, у северного берега уже по колено, там, где мы раньше купались. Штерныч говорил: озеру нельзя лгать. А им можно?! Они его убивают, Нна, по ночам, метр за метром. Мать у меня на почте за гроши, отец утонул в восемьсот восьмом, вода его забрала, теперь я у этой воды своё беру. Это не воровство. Это за отца. И за озеро.
Я полезла в их рубку, когда они уехали разгружаться. Там за железным листом — мешок. В мешке — деньги. Пачки, Нна. Настоящие, перевязанные. Я взяла немного. Немного!! Не смотри так. Ты меня не видишь, а я тебя чувствую через сорок восемь листов, ты уже хмуришься, я знаю твоё лицо министра.
Завтра расскажу. Нет, не завтра. Сначала проверю, чтобы за нами точно не ходил тот человек с биноклем. А потом расскажу».
Страницу пересекала жирная черта, под чертой, отдельной строкой, растянуто:
«Она сказала: верни.
7 июля. Нна пришла в теплицу и всё видела. Я не прятала, дурак, надо было прятать. Она стояла и была белая, как полотно, и голос у неё был не её: „Анька, отдай. Это чужое. Это опасно. Папу не вернёшь, а нас посадят". Я говорю: за озеро. Она говорит: за озеро — судом. Мы кричали. Я кричала, что она продалась взрослым, что она теперь из них, из ministers. Она кричала — я запишу, потому что эту фразу я забыть не смогу, она у меня теперь как гвоздь в подошве — она закричала: „Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ".
Нна. Моя Нна. Мы двенадцать лет как одна душа в двух телах, и она сказала мне ненавижу.
Я не плачу. Это она испугалась. Она всех боится, всех, она из-за этого не прыгает с вышки никогда, с самой верхней. Она боится — и ненавидит то, чего боится. Я её знаю.
Но если она скажет матери — всё.
Спрятала остальное в теплице, под рассадой, в жестянке. Часть — здесь. Если читаешь, человек с биноклем: отвали. Ничего у тебя не выйдет».
Тетрадь в руках Анны была холодной, хотя веранда дышала жарой. Она перечитывала: «она сказала: верни», «я тебя ненавижу», «я её знаю» — и не могла соединить это с собой. Её собственные слова приходили к ней из тетради, как телеграммы с не той фамилии: они были от неё, она узнала ритм своих фраз, свою привычку говорить «это чужое», короткими рублеными кусками, — но воспоминания за ними не было. Ни ссоры в теплице. Ни запаха рассады. Ни того, как она стояла белая. Стена. Глухая стена, и за ней — комната, из которой вынесли всю мебель.
Она встала, вышла в ночь, дошла до края двора, где когда-то начинался спуск к воде. Внизу лежало дно. Далеко, на другом краю черноты, едва различимо белел кормой баржевый остов. «Я тебя ненавижу». Говорила ли она это? Конечно, говорила — тетрадь была перед ней, Аня не выдумывала, Аня никогда не выдумывала при ней, Аня выдумывала только про людей в камышах… Анна стояла, вцепившись в столб старых ворот, и впервые ясно, без оговорок, формулировала то, что пятнадцать лет держала в подсобке сознания, не включая свет:
Я не помню последний месяц того лета. Не «смутно помню». Не «помню в общих чертах». Не помню. Тридцать один день исчезли. И если бы не эта тетрадь, я бы прожила жизнь, считая, что в июле две тысячи одиннадцатого ничего не было.
Дальше она читать в ту ночь не смогла. Но и не спала.

Днём она всё-таки вернулась к тетради — при солнце, при открытой двери, при людях на дне озера, которые таскали ржавые вёсла и продавали «старинные бутылки». Она заставляла себя читать, как заставляют себя войти в холодную воду: по колено, по пояс, по грудь.
«10 июля. Вчера был кинотеатр под открытым небом у пандуса. Марк взял меня на „Яве". Ветер в лицо, я держалась за него и думала: вот он я, на самой быстрой штуке в городе, и куда-то едем. Марк серьёзный. Он сказал: я коплю на мотоцикл новый, потом на Питер. Я ему сказала: я тоже коплю на Питер. Он засмеялся: на что ты копишь, ты же вечно без копейки? А я засмеялась и не сказала. Нна, прости меня, но Марку пока ничего. Марк хороший, но болтун. А тот, с биноклем, мне теперь снится».
«13 июля. За мной опять ходили. Сегодня днём, по северному берегу, я видела, как он встал за ивой и смотрел в теплицу. В ТЕПЛИЦУ. Он знает!!! Или это Штерныч собирает травы? Нет. Штерныч днём в школе готовится, у него расписание на двери. Я напугана, Нна. Я всё время оглядываюсь. Я уже не сплю. Я думаю: может, всё вернуть? Но я уже… я уже кое-что сделала».
«16 июля. Нна, почитай мою тайную, тут всё шифром, ты справишься, ты умная».
Тут страница была исписана совершенно другими знаками — не буквами, а как будто бы числами и палочками, ровными, старательными. Анна смотрела на них, и что-то в ней заскрежетало, как ржавый замок: она знала этот шифр. Она знала его, как своё имя, — и не могла вспомнить правила, они были по ту сторону стены.
«Шифр двух Ань», — сказал в памяти хриплый летний голос. «Буква съедает двух своих сестёр и становится ими».
А—В. Б—Г. В—Д. Каждая буква перепрыгивала через две своих сестры и становилась третьей. Семилетние девочки на бабушкиной веранде, ключ от шифра, выцарапанный на изнанке полароида… нет, на изнанке жестянки от леденцов…
Анна села, достала ручку, лист бумаги и начала. Первая строка, выведенная Аней, была длинной. Она двигалась медленно, буква за буквой, и с каждым ходом шифра у Анны холодело в затылке — не от страха даже, а от чудовищной, безнадёжной ясности: она вспоминала. Тело помнило. Руки помнили, как выводить эти чёрточки. Только её — «её», нынешней, тридцатилетней, москвички, архитектора, — память стояла за дверью и не пускали.
Через час на бумаге проступило:
«БАРЖА. РУБКА. ЛИСТ ЖЕЛЕЗА ЗА РУНДУКОМ СЛЕВА. ТАМ ЖЕСТЯНКА. В ЖЕСТЯНКЕ — ОСТАЛЬНОЕ. ЕСЛИ С МНОЙ ЧТО-ТО СЛУЧИТСЯ, ННА, ЭТО ДЛЯ НАС ДВОИХ. БИЛЕТЫ Я КУПИЛА. ПОЕЗД 5.40, ТРИДЦАТОЕ. ПИТЕР, МЫ УЖЕ ГОВОРИЛИ: ТЫ ПОСТУПАЕШЬ НА АРХИТЕКТУРУ, Я БУДУ СНИМАТЬ МОКРЫЕ СТЕНЫ, МЫ СНИМЕМ КВАРТИРУ У ВОДЫ. ТЫ ТОЛЬКО НЕ СЕРДИСЬ НА МЕНЯ. Я ВСЁ ВЕРНУ ЧАСТЬЮ, КАК НАДО. ЧЕЛОВЕК С БИНОКЛЕМ ЭТО НЕ ШТЕРН. Я ПОНЯЛА, КТО ЭТО. НО ЭТО ПОТОМ. ЖЕСТЯНКА У ВЫШКИ, ПОД ПЛИТОЙ, ЗАЩИЩАЙ. КООРДИНАТЫ ДАЮ ШИФРОМ, ТЫ СПРАВИШЬСЯ: 55.41.07 СЕВЕР 61.14.52 ВОСТОК. ТАМ, ГДЕ БАРЖА. НЕ ОДНА ТУДА НЕ ХОДИ».
Анна дочитала — и несколько минут не могла двигаться. В шуме жары, в звоне цикад, она слышала своё сердце.
Билеты. Поезд 5.40. Ты поступаешь на архитектуру.
Аня купила ей билет в её будущее. Пятнадцатилетняя девочка, воровавшая у бандитов песчаную выручку, купила на украденные деньги билеты в Питер — на себя и на подругу, которая «поступает на архитектуру», — и написала «это для нас двоих».
А потом — что? Потом «человек с биноклем — это не Штерн, я поняла, кто». Потом жестянка под плитой вышки. Потом конец тетради.
Анна перевернула страницу. Следующая запись датировалась двадцатым июля, и была она — короткая, ровная, без восклицательных знаков, написанная так спокойно, что спокойствие это страшнее любого крика:
«20 июля. Анна знает мой секрет и ненавидит меня».
Одна строка. Больше ничего на странице. Ни даты следующей мысли, ни подписи, ни рисунка — только эта строка посреди клетчатой пустоты, и ниже, у самого края, мелко-мелко, как будто второпях, в другой ручке, чёрной:
«а я её».
Анна читала её собственный приговор. «Знает и ненавидит». Она знала — это тетрадь теперь утверждала с печатью правды, с водой, ржавчиной и пятнадцатью годами в качестве подписи. И ненавидела.
Она вспомнила, как Марк… нет, Марк она ещё не виделась. Она вспомнила Лидию Павловну: «Там на каждой странице твоё имя». Вот оно, имя. Вот оно, во всей красе: Анна знает. Анна ненавидит. Анна — та, что кричит «ненавижу» в теплице, та, что «продалась взрослым», та, что боится прыгать с вышки. Аня написала это двадцатого июля, за неделю до конца, и с этим знанием — что лучшая подруга её знает её тайну и ненавидит её — Аня прожила свои последние дни.
«Нет, — думала Анна, ходя по веранде, сжимая тетрадь. — Нет, это неправда. Я кричала в испуге. Дети кричат. Это не ненависть, Анька, это страх, почему ты не поняла, ты же всё понимала всегда…»
Но — понимала ли? «Я её знаю», — писала Аня. Прошлым летом — летом две тысячи одиннадцатого — Анна была телёночью. Телёночь не понимала ничего. Телёночь испугалась денег, испугалась Кашаевых, испугалась за Аню, за себя, за всё, и кричала.
А что было дальше? После ссоры? Они же не разошлись навсегда — они не могли, их было две, они были одна душа… Была ли вторая ссора? Или было примирение? Или —
Стена. Тёмная, глухая, без дверей. И где-то за ней, очень далеко, голос её самой, пятнадцатилетней, бьющийся в эту стену ладонями.
Последние страницы тетради — от 20 до 27 июля — были пусты. Совсем. Белые клеточки, и только на предпоследней странице, вверх ногами, нарисован был маленький домик с трубой и у домика — две подписи: «А» и «Н». Домик — как в детских рисунках: квадрат, крыша-треугольник, окно. Дым из трубы. Под домиком: «Питер, мокрые стены».
И последняя страница. На ней — одна строка, та самая, первой, круглой ручкой, с нажимом:
«27 июля. Вечером всё сделаю. Нна, прости меня. Ты меня простишь».

Утром Озерск просыпался в пять, и в пять же проснулась Анна — не от света, от гула. На дне озера, в серой дымке, двигались трактор и гусеничный погрузчик: гидротехники расчищали спуск, готовились, как она узнала позже, «поднимать баржевый остов на берег осенью, до паводка». Баржу тянули на металлолом — или на «обследование», формулировки расходились.
Анна умылась из рукомойника, посмотрела в треснувшее бабушкино зеркало и пошла в город — искать Марка Зимина.
Нашла его быстро: у развилки, где раньше была автозаправка, стоял запахнущий маслом бокс с вывеской «Зимин-авто» и графиком «работаем без обеда, работаем без души» — ирония была старая, выцветшая, чья-то. Марк сидел на перевёрнутом ведре и крутил в руках черную кассету? нет — держал в руках чёрный пластиковый стакан с холодным кофе. Он вырос широким, тяжёлым в плечах, с бицепсами шиномонтажника; лицо было грубое, обветренное, с морщинами не от возраста — от этой, отдельной, никому не ведомой боли, которая у одних людей рисует носогубки, а у других ломает переносицу. Когда он увидел Анну, он медленно поставил стакан на землю, выпрямился и стал просто стоять.
— Соболева, — сказал он.
— Здравствуй, Марк.
— Пятнадцать лет, — сказал он. — Ты приехала, когда её нет. — Он поправил перчатку, потом сорвал её, швырнул в бокс. — Ты прости меня, я сейчас не умею по-другому. Я пятнадцать лет репетировал, что скажу тебе, если приедешь. Все варианты были плохие. Вот приехала — и вариант один: плохой.
— Я знаю, — сказала Анна. — Я всё равно приехала.
— Знаешь, что по городу говорят? — он вдруг горько усмехнулся. — Соболева вернулась. Озеро спустили, все секреты вылезут. Кашаев, зараза, в пятницу у меня в боксе «Ниву» пригнал на ходовку, сидит, кофе пьёт и прямо так, глядя на меня: «Слышь, Зимин, твоя первая подружка вернулась? Пусть не ходит по дну, а то помнит много». Как ты это понимаешь?
— Напрямую, — сказала Анна.
— Ага. Напрямую. — Он сел обратно на ведро, обхватил голову руками. Между лопатками у него, под футболкой, зрительно вставал какой-то узел. — Ладно. Слушай. Я скажу, а ты не перебивай, я пять минут репетировал, у меня не выйдет дольше.
Он говорил, глядя в асфальт.
— В одиннадцатом я был влюблён как дурак. Ява, качалка, девочка с озера — ты же понимаете, я был семнадцать и идиот. Аня… Аня в июле была какая-то не такая. Заводная и напуганная сразу, как белка в колесе, знаешь, как белки мечутся. Смеётся — а глаза уже убежали. У неё деньги были. Я не сразу понял. Она купила мне в «Кооператоре» часы, настоящие, с корпусом стальным, я до сих… — он сжал кулаки. — Я их потом сам сдал, в милицию, двадцать девятого. Думал, след. Дурак. Это был не след, это была просто память.
— Она тебе говорила, откуда деньги?
— Нет. — Марк поднял голову. — Она мне сказала другое. Вечером двадцать пятого, у пандуса, перед сеансом. Мы стояли у аппаратной, она курила у меня из пачки, хотя не умела, и вдруг говорит: «Марк, скоро всё изменится. Я уеду, и, может, не одна. Только знаешь что — Анна знает мой секрет и ненавидит меня». — Он выпрямил это слово за словом, медленно, как выносит из воды утопающие предметы. — Я тогда спросил: какой секрет? Она: твой не касается. Я спросил: а ты в неё влюблена, что ли, раз так бесишься? Она засмеялась и сказала: «Марк, не путай. Я её люблю больше всех на свете. Поэтому и говорю: она знает и ненавидит. Так бывает, Марк. Так бывает с теми, кого любишь больше всех». — Марк замолчал. Потом добавил ровно: — Я пятнадцать лет хожу с этой фразой. Я думал: ты знала про деньги. И ты её ненавидела. Из-за меня. Из-за того, что мы… Я по молодости даже гордился, знаешь, как это по-идиотски: две девочки из-за меня. Потом меня за это тошнило лет десять.
Анна стояла неподвижно. Слова ударялись в неё, как капли горячего дёгтя.
— Я не помню, — сказала она глухо. — Марк, я скажу тебе то, что сказала Лидии Павловне. Я не помню июль. У меня всё, что после второй… после начала июля, — вырезано. Мне было пятнадцать. Врачи потом говорили — это называется… психогенная амнезия, так. Я узнаю про тот месяц сейчас, из её тетради. Я знаю про теплицу. Про «ненавижу» — знаю из тетради, не из памяти. Я… — голос у неё сорвался впервые за десять лет. — Я не знаю, что я тогда знала. Вот что я хочу тебе сказать. Я не знаю, что я знала.
Марк смотрел на неё долго. Что-то в его лице шевелилось, перестраивалось — недоверие боролось с жалостью, жалость — со старым, пятнадцатилетним, отчаянным желанием хоть в чём-то найти виноватого, потому что виноватых не было, а наказывать кого-то было нужно.
— Не помнишь, — повторил он. — Слушай. А если так — то почему по городу пятнадцать лет ходило, что ты последняя её видела?
— Что?
— Пастух Прохорыч. Он в ту ночь гнал коров по дамбе и видел, как две девочки шли к озеру. В полночь, около. Одна высокая — он сказал: как министр. — Марк криво усмехнулся. — Я тебе это говорю, потому что следователь в одиннадцатом мне это сказал, при всех, и смотрел на меня так, будто я их туда привёл. А меня в ту ночь она звала к пандусу, в двадцать три ноль-ноль. Я стоял до половины первого. Я ушёл. Если бы я пошёл к озеру… — он затряс головой, отгоняя. — Короче. Пятнадцать лет я тебя виноватой держал, Анна. В голове держал. Это было удобно: ты уехала в Москву, тебя не видно, тебя можно. А теперь ты тут стоишь и говоришь, что не помнишь, и я тебе верю, потому что у тебя лицо как у неё было в июле: смеётся — а глаза убежали. — Он встал, отвернулся, пнул пустой стакан. — Я не знаю, чего от тебя хотел. Вот что. Штерныч. Ты к нему сходи. Он в тот год каждую ночь у озера со своими лампами сидел. И после того года тоже сидел. И сейчас сидит, я его по ночам на северном мысу вижу, один и один, как музейный экспонат. Если кто и видел ту ночь — то он. Пятнадцать лет он молчал, а может, теперь заговорит. Вода ушла, Анна. Всё, что укрыто, — укрыто было водой. Воды нет.

Павел Сергеевич Штерн жил в полудоме-полулаборатории за школой — низкий дом, крытый дранкой, во дворе стеклянные банки в тени сливы, сушилки, натянутые шнуры, и на заборе рукописная табличка: «Совиный пролёт. Корм не бросать. Совы — не ваш сервис». Анна постучала в окно, потому что звонка не было.
Он открыл сам — высокий старик, сгорбленный, в свитере, несмотря на жару, с очками, запотевшими даже теперь. Анна помнила его на тридцать лет моложе, но узнавала мгновенно: та же посадка головы, та же вежливость, стоящая где-то за годами.
— Аня Соболева, — сказала она.
Он не удивился. Он посторонился, впуская её в прохладную прихожую, где пахло сушёными травами, спиртом и старой бумагой, и сказал негромко:
— Я знал, что вы приедете. С того дня, как воду спустили, я знал. Пятнадцать лет ждал одного из двух: либо приедете вы, либо приедет она. — Он снял очки, протёр, снова надел. — Она бы уже приехала бы, если бы… впрочем. Пройдёмте в комнату, там стул, у меня спина.
Комната была полночью: шторы задёрнуты, всюду — банки, коробки, расписанные от руки картонки, а на столе, под лампой, лежала раскрытая книга определитель и стояла, накрытая платком, мушиная ловушка. На стенах — фотографии ночных бабочек, увеличенные до портретов: крылья в глазах, глаза в крыльях.
— Я должен вам сказать, — начал Штерн без предисловий, глядя на лампу, — что я много лет был в этом городе персоной, о которой не говорят при детях. Вы, наверное, слышали. «Биологич со странными наклонностями», «ночами смотрит в бинокль», «шарахается». Я в жизни занимался только бабочками и совами, Анна Андреевна, но пятно — оно липнет, как смола на крыло. Меня в одиннадцатом уже звали… было такое дело, слух, доно… — он махнул рукой. — Я молчал. И вот вам мой ответ за молчание.
Он встал, неловко, придерживая спину, и вынул из нижнего ящика стола папку. В папке лежали листы — исписанные, сложенные втрое, с адресом: «Начальнику Озёрского ОВД», — и все они были не заклеены, не отправлены. Их было одиннадцать. Даты на конвертах стояли разные: ноябрь две тысячи одиннадцатого, март двенадцатого, снова ноябрь, четырнадцатый год…
— Каждый раз писал — и убирал. — Он положил папку Анне на колени. — Ринат Кашаев приходил ко мне в ноябре одиннадцатого. Спокойный, вежливый, даже водки принёс, а я тогда, каюсь, пил; wife ушла, школа меня того… короче, пил. Он сказал: «Павел Сергеевич, вы в ту ночь выпили и на озере не были, вам мерещится. А про слухи ваш я слыхал: человек с биноклем, ночами у пляжа, где дети купаются. Люди шепчутся. Зачем вам полицией подливать? Полиции это... с удовольствием». — Штерн снял очки и прижал пальцами переносицу. — Я понял всё. Я был трус, Анна Андреевна. Я был пьющий учитель биологии с дурной славой против бандита с гружёной «ГАЗелью». Он бы сожрал меня за один сеанс. Я писал заявления и прятал их. Одиннадцать штук. Трус, писавший правду одиннадцать раз.
— Расскажите про ту ночь, — сказала Анна. Голос был чужой, деревянный.
— Двадцать седьмое июля, вторник. — Он ответил мгновенно, и стало ясно, что он отвечал на этот вопрос internally каждую ночь пятнадцать лет. — Я стоял на северном мысу, у старого русла. Лампы мои, три штуки. Ночь тёплая, безветренная, луна на убыли. В двадцать два часа пятьдесят я услышал на барже голоса — детские, две девочки. Смеялись. Потом вспышка — вот так, прямо, белая. Я подумал: фотографируют. Не сказал бы вам этого, если бы не вспышка: вспышку я помню, она мне на всю жизнь теперь… она у меня под лампами на столе живёт. — Он заговорил чуть быстрее. — В двадцать три ноль-ноль пять, я по часам сверял потом много раз, с северного мыса вышла «ГАЗель» белая, без номеров, и на баржу приехали. Двое, я слышал — мужские голоса, один Рината голос знал: он у нас по весне бруснику скупал, голос помнить умею. Крики. Не драка пока — крики: «Куда?.. Отдай… Анька, стой!» — женский, крик этот был: «Отстаньте, я всё верну!» — Штерн приложил ладонь к груди. — Я стоял в камышах и не шёл. Пятнадцать лет я себе это говорю: свет мой горел, я с фонарём был, я физически мог выйти и кричать, взрослый мужчина в свете фонаря. Не шёл. Боялся. В двадцать три сорок из камышов у южной стороны вышла на дамбу одна. Одна, Анна Андреевна. Высокая, худая, кеды белые с красным кантом, вы в них всё лето ходили, я запомнил, я натуралист, я обувь не запоминаю, но это запомнил. Она бежала по дампе против ветра, и я крикнул ей: «Девочка!» — и ещё крикнул: «Аня!» Она не обернулась. Ни на шаг не замедлила. Ушла на юг к Озёрной, я сидел в камышах ещё час, потом «ГАЗель» уехала, и потом… — он запнулся. Голос у него впервые дрогнул. — Потом, часа в два, я слышал, как у ямы шипит вода. Долго, ровно, как из труб. Утром я пошёл посмотреть — баржи у ямы не было. Пятнадцать лет я думал, что мне померещилось: пьющему померещится. А вода ушла — а она там, на кильблоках ила стоит, нос к купальне. Они её потопили в ту же ночь, Анна Андреевна. Клапаны открыли, шипела вода — я слышал. Они её утопили, чтобы вместе с ней утопить…
Он не договорил. Не надо было.
— Она знала, кто он, — сказала Анна тихо, не о том, о чём думала. — В шифре: «человек с биноклем — не Штерн. Я поняла, кто это».
— Ринат Кашаев, — сказал Штерн. — Он ходил с биноклем по северному берегу с июня. Он не птиц смотрел. Он свой мешок в рубке проверял, суслик запасливый. Я его дважды видел, и он меня видел, и оба мы делали вид, что мы тут по своим делам. Ему надо было знать, кто шарит по барже. А мне… мне было всё равно, кто шарит, я знал про его песок, я знал, что он озеро по ночам пьёт, как вампир, я боялся его сильнее, чем хотел его поймать. Два труса смотрели друг на друга через камыши, а между ними девочки ходили. — Он вдруг отвернулся к лампе, снял с неё платок, будто ему стало жарко. — Вы в ту ночь с белыми кедами бежали, Анна Андреевна. Я с тех пор каждую ночь, когда лампы включаю, вспоминаю ваш бег. Я вам не прощения прошу. Я вам в свидетели иду. Завтра же. Все листы — вам, копий мне не надо. На старости лет хочу один раз шагнуть на свет. Пусть уж я сгорю, как эти, — он кивнул на ловушку, — но на свет шагну.
Анна несла папку домой через город, прижимая её к груди, как несут раненую птицу. На углу у «Пятёрочки» стояла чёрная «Нива» с трещиной во всю ширину лобового стекла. За рулём сидел толстый человек с бритым затылком и золотым бликом во рту. Он не окликнул её. Он просто смотрел — спокойно, долго, поверх лобового стекла, как смотрят, меряя, — и когда Анна прошла, двигатель «Нивы» завёлся сразу, без запаздывания, как будто ждал этой секунды.
Она не обернулась. Она шла и считала шаги, как считают гром после молнии: один, два, три… «Нива» шла за ней по тихой Озёрной на первой передаче, медленно, на шаг сзади. Она дошла до калитки бабушкиного дома, и только когда калитка за её спиной лязгнула, машина прибавила газ и ушла к дамбе.
Анна стояла во дворе, вцепившись в столб ворот — так же, как стояла в ночь с тетрадью. В голове, за глухой стеной, голос её пятнадцатилетней — теперь она слышала его вплотную, он больше не бился ладонями, он кричал в упор, но слов всё ещё не было, только звук — и звук этот был звуком бега по дамбе, хрусту щебня под белыми кедами, ветру в лицо, крику Павла Сергеевича где-то сзади «Девочка!» — и побега.
Она вспомнила бег. Она вспомнила, что бежала.

Координаты были просты, как всё у Ани: северная широта, восточная долгота, точка, цифры. Анна переписала их шифром обратно и сверила с картой на телефоне: красная точка легла в четырёхстах метрах от купальни, на месте бывшей ямы. Там, где баржа.
Она готовилась весь день — так, как готовятся не к прогулке, а к операции. В хозяйственном купила резиновые сапоги, три батарейки, бечёвку, фонарь-налобник. Дома разложила всё на полу веранды, проверяя, как лётчик перед вылетом: фонарь, бечёвка, свисток из детства, найденный в ящике, тетрадь — нет, тетрадь оставила дома, в жестянке, под подушкой. Взяла только полароидную камеру Ани «636» — не для снимков: для того, чтобы держать в руках что-то её.
Марк пришёл в девять вечера, темнею, с фонарём побольше и с каким-то своим упрямством в лице.
— Я знаю, ты не звала. — Он стоял в калитке. — Я всё равно пойду. До дамбы. Буду на берегу. Тебе тридцать, а ты моя ответственность, как ни крути, с одиннадцатого года.
— Марк…
— Или я вызову следователя и скажу, что ты собираешься ночью идти к барже одна, и тебя остановят. — Он сказал это спокойно, и стало ясно: не блефует. — Выбирай.
— Иди до дамбы, — сказала Анна.
Дно после заката стало другим миром. Трещины глины, днём серые, сделались серебряными — луна стояла высокая, обрубленная, и свет её лежал на дне плоско, без теней, так что каждое ржавое ведро, каждая бутылка, каждый скелет карася отбрасывал свою маленькую чёткую копию тени. Было слышно всё: хруст корки ила под сапогами — не как хруст снега, ниже, глуше, как хруст сустава; далёкий, от nowhere берущийся звон цикад на берегу; редкие вздохи глины, отдающей последний жар. Воздух над дном стоял столбом, и в нём висел запах — тот самый, из первого дня, густой, тёплый, сероводородный, — но ночью он был не противный, а древний, как запах подвалов и церквей.
Анна шла по дну бывшего озера, и каждый шаг был шагом внутрь. Она чувствовала, как поднимается из глубины её — не воды, её собственной глубины — то, что лежало там лицом к лицу пятнадцать лет. Оно поднималось не словами. Образами-осколками: белая вспышка в темноте. Хохот на ветру. Ржавчина, вкус которой железо и кровь сразу. Куртка с индейским орнаментом, полы её летят. Вода, шипящая ровно и долго. Всё это было по-прежнему без дат, без порядка, без лица — просто вещество памяти, плавающее в темноте, как планктон.
На баржу она поднялась без страха. Это удивило её больше всего: страха не было, было — возвращение. Лестница-трап на правый борт держала, хотя ржавчина сыпалась под ногами, как сухие листья. Палуба была широкой, целой, местами прогнувшейся. Нос глядел на купальню. Ночь вокруг была такая, что баржа казалась островом: за кормой — до самой темноты — серебряная чешуя дна.
Рубка стояла на возвышении, с круглым окном, залитым изнутри илом. Анна осветила фонарём. Дверь рубки — ржавая, перекошенная — поддалась с третьего раза, со звуком, который она ощутила позвонками. Внутри — коробка ила, обломки, рундук слева, накрытый железным листом.
Она откинула лист. Он съехал с протяжным стоном, и под ним, в нише, среди спёкшейся глины, стояла жестянка из-под печенья «Трюфель» — такая же, как та, в которой была тетрадь, только эта была вдвое больше, и изолента на ней потемнела до чёрного.
Анна поднимала её двумя руками — жестянка была тяжёлая — и ставила на рундук. Резала изоленту перочинным ножом. Крышка открылась.
Верхний слой был деньги. Деньги были мёртвые — слипшиеся комья серо-зелёного войлока, банкноты, спёкшиеся в камень, тысячи, пятисотки, с окаменевшими резиночками. Под деньгами лежали два билета на поезд Озерск — Петербург, тридцатое июля, 5:40, плацкарт; бумага истлела по краям, буквы проступали едва, но номер поезда был жив. А под билетами, на дне, в пакете, завернутом в два оборота, — белый прямоугольник с толстой белой рамкой.
Полароидный снимок.
Анна взяла его, и пальцы почувствовали, что бумага живая — мягкая, чуть волнистая, тронутая илом по краям, но живая, потому что полароидные отпечатки не гниют, они только выцветают, и этот не выцвел.
Две девочки на палубе баржи. Ночь. Вспышка выхватила их из темноты так резко, что на фото ночь выглядит полднем. Слева — Аня: худая, с растрёпанной косой, с поднятой к камере рукой — она же держала камеру на вытянутой руке, снимая их обеих; лицо в полуобороте, рот открыт — она кричит что-то весёлое прямо в затвор. Справа — Анна. Высокая, в белой рубашке, со спадающей на лоб чёлкой; у неё в руках — рюкзак, чёрный, с расстёгнутой молнией, из рюкзака глядят пачки, аккуратно перетянутые резинками. Анна на снимке смеётся — смеётся так, как не смеялась, кажется, никогда: закрытыми глазами, всем лицом, всем пятнадцатилетним телом, доверившимся вспышке. Аня сняла их обеих за секунды до того, как на мыс вышла «ГАЗель». На белой нижней кромке снимка — фиолетовая ручка, круглый почерк:
«27.07.11. Ночь побега. А+А. Не бойся, Нна. Я всё верну, ты меня простишь?»
Мир щёлкнул.
Не вокруг — внутри. Так щёлкает замок, стоявший пятнадцать лет на двери, которую все считали стеной. Вспышка ударила Анне не из фотографии — из собственного затылка: белая, слепящая, она выжгла тьму за дверью, и дверь распахнулась, и из комнаты, из которой вынесли всю мебель, хлынуло всё — мебель, запахи, голоса, воздух, всё, что пятнадцать лет стояло там, запертое, нетронутое, законсервированное, как жестянка в иле, —
и Анна Соболева, тридцати лет, архитектор, стоящая на палубе ржавой баржи посреди сухого озера, вдруг закричала — коротко, по-животному, — потому что вспомнила.
Всё.

…Они поднялись на палубу в 22:50, и Аня была счастливая — так счастливая, что страшно. Она прыгала по палубе, как по паркету, джинсы закатаны, куртка с индейским орнаментом летала за ней полами; она нашла у лебёдки их старую дощечку-качели? нет — их старую дощечку, которую они в июне клали через открытый люк трюма, чтобы ходить на нос, и ткнула её ногой: «Наш мостик цел, Нна, смотри. Наш мостик».
— Ань, давай вернём и пойдём, — сказала Анна. Внизу, в трюме, чёрным колодцем лежала темнота, и от темноты тянуло холодом и маслом. — Возьми, что надо, и пойдём. Я не люблю здесь ночью.
— А я люблю, — засмеялась Аня. — Ночью здесь всё своё, честное. Днём — ржавое, а ночью — настоящее. — Она сунула руку в рундук, откинула лист, вытащила жестянку, поставила на крышку рундука и начала перекладывать: из жестянки — в рюкзак, из рюкзака — часть обратно, «на поезд и жизнь, остальное им, они свои деньги увидят и не будут нас искать, логика, Нна, чистая логика, зачем гоняться за двумя школьницами, когда у тебя твой песок уплывает». Она пересчитывала, шепча, губы у неё двигались, как у неё всегда при счёте. — Ты чего хмуришься? Ты меня простишь?
— За что?
— За всё, — Аня подняла лицо. В темноте глаза у неё были большие, светлые, огромные, как у совёнка из флигеля. — За то, что втравила. Ты меня ненавидела же. В теплице. Я понимаю. Я тогда неделю спала плохо, честно, первая раз в жизни. Но потом поняла: ты не ненавидишь, ты боишься. Ты на всё боишься, Нна, ты и с вышки не прыгаешь, а я тебе хочу научить. Вот сегодня научу. Поезжаем в Питер, поступишь на архитектуру, будешь дома строить, целую улицу, и на одном доме — табличка: «Построено Нной». А я буду снимать мокрые стены, и мы заведём кота, и ты меня простишь за всё, что я натворила ради нас. — Она вдруг выхватила камеру. — Стой так!
— Ань, не сейчас, кто-то может…
— Не сейчас?? Сейчас — самое сейчас, это же память, мгновенная память, встала — сняла — стоит! — Аня отскочила на шаг, подняла «636» на вытянутой руке, высунула язык от прицеливания. — Рюкзак приподними, чтобы пачки видать — нет, не пачки, рюкзак, чтоб мы видать! А+А на нашей барже! Улыбнись, министр!
Анна улыбнулась. Она улыбнулась широко, закрытыми глазами, доверив вспышке своё лицо, своё пятнадцатилетие, свою любовь, — и вспышка ударила бело, и затвор щёлкнул, и Аня, гогоча, полезла в жестянку суши? нет — класть снимок: «в жестянку, к билетам, память — к памяти».
И в это мгновение с северного мыса вышли фары.
Белые фары — далеко, на дамбе, — и от них по всему дну лёг длинный дрожащий блик, и мотор, глухой на глине, стал расти.
— Ань, — сказала Анна очень тихо. — Ань. Машина.
Аня обернулась. Они обе смотрели, как «ГАЗель» без номеров съехала с дамбы на спуск, как остановилась у камышей, как из неё вылезли двое: один широкий, тяжёлый, в светлой футболке — Ринат Кашаев; второй, помельче, темный, остался у машины. Фары били им в спины, и потому оба были силуэтами — чёрные фигуры на белом свете, шагавшие по дну бархатным, невозможным шагом.
— На нос, — прошипела Аня. — В темноту, на нос, за лебёдку, быстро, быстро, они не увидят, тут тень…
Они бросились на нос, пригибаясь, за ржавую бортину, где лежала глухая черная тень; Анна вжалась в ржавчину, ржавчина царапала ладони и лицо, она чувствовала запах — ржавчина, масло, Анины волосы; Аня была рядом, через руку, она прижалась к Анне плечом, и сердце её билось где-то в горле.
Ринат Кашаев поднялся на палубу.
Он поднялся тяжело, с отдышкой, но быстро, откашлявшись на ходу, и вошёл в рубку, и оттуда донёсся грохот — он пинал и вертел что-то, — и потом он вышел, стоя на палубе, обернулся к машине и крикнул:
— Тимур! Тут чисто! Жестянка на месте, да пустая почти!! Ничего нету, понимаешь, нету!! Кто-то был!!! — Он суетился, крутился, ругался вполголоса, и голос у него был не злой — испуганный, а от испуга его самого Анне стало по-настоящему холодно, холоднее ржавчины: взрослый бандит боялся так, что пот на голосе. — Деньги ушли, Тимур! Ты понял?! Всё!! За нас теперь… — он осёкся. И вдруг замолчал весь, целиком, и стоял неподвижно, как столб, и медленно поворачивал голову — к носу, к бортине, в тень.
Он их увидел? Он услышал? Никогда Анна не узнает. Он сделал два шага, тяжёлые, по палубе, и Аня вдруг выпрямилась из тени — выпрямилась вся, легко, как встают из воды, и шагнула ему навстречу на середину палубы, и сказала нормально, своим голосом, звонко:
— Здравствуй, Ринат Павлович.
Позже, вспоминая, Анна будет биться об это, как об стену: зачем. Зачем она вышла. Может, чтобы увести его от Анны. Может, потому что была Аня: она всех знала, со всеми разговаривала, она и с этими, с бандитами, собиралась разговаривать «по-человечески». Она кричала ему что-то — «отдам, как надумаю, честно, я всё верну, вы же своё взяли незаконно, что вы делать будете, в милицию заявите?» — и в голосе у неё был тот дерзкий смешок, который её всегда спасал на уроках, у матери, у всех, — и Ринат Кашаев, у которого в ту ночь утекала вся его жизнь, — песок, деньги, всё, — сорвался.
Он кинулся к ней. Аня метнулась — не к трапу, назад, к носу, через палубу, — рюкзак у неё был на плече, он взмахнул, пачки внутри глухо шмякнули; Ринат схватил её за рюкзачную лямку, Аня рванулась, плечо под лямкой вывернулось, и она пошла пятиться, волоча рюкзак, а он тянул, и они вращались так на середине палубы, два тёмных силуэта, вокруг них — вертящаяся луна, и Тимур с дамбы кричал: «Ринат! Ринат, не смей, там же девчонки!!» — и Аня, пятилась, пятилась — и наступила пяткой на их дощечку, на их мостик, лежащий поперёк открытого люка, и дощечка, верная их июньская дощечка, проверенная, целая, — подгибалась, как подгибается гнилая доска, и съехала с кромки люка, и Аня качнулась, взмахнула руками — Анна видела этот взмах, обе ладони, раскрытые, в темноте, как у птицы, — и упала в трюм.
Звука падения не было. Был звук — но не падения: короткий, глухой, костяной стук внизу, в черноте, будто глубоко под землёй упало тяжёлое, и всё.
И тишина.
Тишина была такая, что Анна слышала, как за его спиной на дамбе Тимур заплакал сразу, тонко, по-детски, — взрослый мужик, а заплакал. А Ринат стоял у люка, навалившись на кромку, и в белых фарах снизу, с дамбы, его лицо было белое, как у мертвеца, и он кричал вниз, в черноту:
— Анька!.. Эй!! Ты чего… — голос у него сломался. — Свет! Тимур, фонарь давай, живо!!
Фонарь ударил вниз, в трюм, — узкий жёлтый конус. Анна не должна была смотреть. Она смотрела. Она видела половину Ани — нога в закатанных джинсах, кроссовок с распущенным шнурком, — и всё остальное было в тени, и в тени не было никакого движения, ни-ка-ко-го, и пыль серебрилась в луче, медленно, как снег.
— Нету… — голос Рината был чужой, тонкий. — Нету дыхания. Тимур. Тимур!! Она… она ж ребёнок… она же… — он вдруг отбросился от люка, как обожжённый, заскреб по палубе, крикнул: — Всё!! Всё!! Никого!! Никто не видел!! Понял?! Никто не был!! Шерше ля фам!.. — он говорил, а руки его трясли оторванную? нет — искали рюкзак: рюкзак лежал у кромки люка, порванный по одной лямке, и Ринат сгрёб его, сгрёб пачки, высыпавшиеся на палубу, комом, в мешок, и голос его уже был командный, злой, спасательный: — Клапаны. Кормовые и средние, открывай. Пустим ко дну. Она у ямы стоит, за месяц ил накроет, весной — ни баржи, ни… — он не договорил. — Тросы давай, лебёдку мне, шиворот-навыворот, быстро!!!
Вода зашипела — ровно, долго, как из труб, — и баржа под ногами Анны вздрогнула и осела, и по палубе, к корме, поползла, поднимаясь, холодная чёрная вода.
Анна не помнила, как встала. Она помнила ржавчину под ладонями. Она помнила, что смотрела вниз, в трюм, и в узком жёлтом луче пыль летела, и нога Ани была неподвижна, и шнурок на кроссовке был распущен, и она хотела крикнуть «Анька, завяжи шнурок, тётя Валя ругается» — детская мысль, бредовая, — и не смогла, потому что горло было из ржавчины. Ринат у лебёдки, спиной к ней, тянул трос; Тимур, ревя, топал по сходням к машине; над всем этим стояла она, пятнадцатилетняя, в белой рубашке, в белых кедах с красным кантом, и ноги сами — сами, без неё — понесли её к трапу, и она съехала по трапу на киль, спрыгнула в холодную воду, уже доходившую до палубы, — вода схватила за подол, потянула, — и она пошла? нет — побежала, сквозь камыши, в полный рост, ломая жёлтые стебли плечом, ветром в лицо, щебень под кедами, слева от дамбы — свет: маленький, дрожащий, тройной — лампы Штерна на мысу, и человек возле них, и голос, человеческий, далёкий:
— Девочка!! Эй, девочка!!
И она побежала мимо этого света, не обернувшись, ни на шаг не замедлив, — бежала через дамбу, через полынь, через огороды, через ворота, в дом, к спящей бабушке, легла в свою комнату на веранде, к стене, лицом к стене, и лежала так до утра, не раздевшись, мокрая, в ржавчине, и шептала в стену одно слово, беззвучно, губами: «Анька, завяжи шнурок». Утром бабушка не будила её — «пусть отсыпается, нагулялась с Лебедевой». Днём по посёлку пошло: пропала Аня Лебедева. Третий день водолазы. Пятый день водолазы. Пастух Прохорыч: видел двух, видел при луне. Пандус: Зимин ждал её в двадцать три, она не пришла. Милиция: майор Дубов, сизый, с папкой, вопросы по кругу, и на вопрос «когда вы в последний раз видели Аню?» Анна отвечала честно: «не помню» — и по тому, как майор отложил ручку, стало ясно, что это прозвучало как «не хочу». На восьмой день у неё начался жар, сорок, бред с баржами и шнурками; бабушка сидела ночами; врач сказал «переутомление, лето горячее»; на четырнадцатый день, когда жар ушёл, Анна встала, вышла к озеру, посмотрела на воду — гладкую, целую, несшую на себе купальню, пляж, лодки, лето, — и не узнала её. Не воду не узнала. Не узнала всё, что она от неё хотела. Внутри, за грудной клеткой, там, где жила Аня, было — как вырезано. Ровно. По линейке. Без бахромы.
Так это было. Так мозг, милый, старательный, пятнадцатилетний мозг закрыл шлюзы, чтобы река не разорвала плотину, и держал пятнадцать лет, и вода за шлюзами стояла мёртвая, чёрная, без движения, — пока в июле две тысячи двадцать шестого другая, настоящая плотина не была признана аварийной, и воду не спустили, и дно не легло, и жестянка не была найдена, и вспышка не ударила из фотографии, —
и тогда замок щёлкнул, и шлюзы открылись, и река пошла.

Анна стояла на палубе, прижав к груди полароид, и слёзы шли по её лицу свободно, жарко, как воды разлива. Где-то близко, на дне, хрустнул шаг — второй, тяжёлый. Фонарь ударил ей в спину.
— Соболева!! — голос Марка, хриплый, панический. — Господи, живая! Я с дамбы фонарь твой видел! Ты чего одна?! Ты чего…
Он поднялся на палубу, увидел её лицо, жестянку, деньги-камни, снимок в её руках — и перестал говорить. Он присел на корточки рядом, как приседают рядом с ранеными, и они стояли? сидели так, вдвоём, на палубе утопшей баржи, среди серебряного ночного дна, и Анна рассказала ему всё — подряд, с начала, с теплицы, с «ненавижу», с вспышки, с дощечки, со шнурка, — и Марк слушал, положив ладонь ей на плечо, и от его тяжёлой ладони тепло шло через рубашку, и один раз он сказал: «Вот, значит, как», и один раз сказал: «Дурак я был, дурак, пятнадцать лет держал тебя виноватой», и больше не прервал ни слова.
Внизу, у дамбы, на краю света, стояла чёрная «Нива» и не уезжала. Фары её гасли и зажигались — два раза, три, — как морзянка, как вопрос, на который никто не отвечал. Потом машина развернулась и ушла.
— Завтра утром, — сказала Анна, когда они съезжали по трапу, — я иду в полицию. С жестянкой. С тетрадью. С письмами Павла Сергеевича. Со всем.
— Я с тобой, — сказал Марк.
— Нет. Ты пойдёшь к Лидии Павловне и останешься с ней, пока я не позвоню. — Анна смотрела на темноту, где стояла баржа, на нос, который глядел на купальню. — Ей нельзя оставаться одной в то утро.

Утро было горячее и ясное. Следователь Озёрского отдела, Климова, — женщина лет сорока пяти, с песочными волосами и с лицом человека, который слишком долго везёт слишком тяжёлое, — выслушала Анну в маленьком кабинете с жёлтыми стенами не перебивая, потом вызвала двух оперативников и сказал? сказала только:
— Поедем смотреть.
Баржу обложили к полудню. Приехали криминалисты из области, в белом, с бортовыми лебёдками; по дну, по серебряным трещинам, ходили люди в костюмах, как по поверхности другой планеты. Трюм вскрывали снаружи, резаком, по кругу: металл шёл тяжело, пятнадцатилетняя ржавчина держала, как держат старые двери. Кормовой сектор откачивали от ила шнеком — ил шёл густой, чёрный, пахнущий глубиной, — и Анна стояла на дамбе рядом с Климовой и смотрела вниз, туда, где в круге резака открывалась чёрная пасть, и Климова всё время держала её за локоть — не требовала, просто держала, как держат, чтобы человек не упал, — и однажды сказала тихо:
— Вам пятнадцать было. Вы понимаете, что это значит для дела? Вы — потерпевшая несовершеннолетняя, а не… то, что вы себе сейчас придумали.
— Я свидетель, который молчал пятнадцать лет, — ответила Анна. — Напишите так. Слово в слово.
В трюме нашли останки.
Их подняли в четыре часа дня, на брезенте, через весь двор строгого двора? — нет, выносили вниз, по сходням, медленно, и весь берег стоял молча: Марк, Штерн в свитере, продавщица из «Пятёрочки», мальчишка Ванька Дудин, нашедший жестянку, старики с рынка. Куртка с индейским орнаментом лежала поверх останков, полы расправились, как крылья. Кроссовок был один. Второй так и не нашли никогда. При останках — расплавленный корпус полароидной камеры «636» с отломанной крышкой вспышки: Аня несла её на шее, на ремешке, всегда, везде.
Экспертиза держала её одиннадцать дней. Ещё до экспертизы, в тот же вечер, «Нива» с трещиной во всё лобовое стекло была остановлена у гаражей, и Ринат Кашаев не сопротивлялся; он только спросил, глядя мимо майора Дубова — который вышел на пенсию и всё равно приехал, — «а Тимур? Тимур-то умер ещё в шестнадцатом, вы знаете? Кому ж теперь отвечать за нас двоих». Ему предъявили всё, что нашлось: и то, что было тогда, и то, что он сделал с этим пятнадцать лет.
Анна дала показания три раза: краткие, полные и — по её требованию — протокол, где она собственноручно написала: «В ночь с 27 на 28 июля 2011 года я находилась на барже вместе с Анной Лебедевой. Я видела её падение. Я слышала, что она не дышит. Я видела, что скрывают борт. Я убежала. Я молчала пятнадцать лет. Виновной себя в её смерти не считаю. Виновной себя считаю в молчании». Климова прочла, подняла на неё глаза и вернула лист без единого слова.

Лидию Павловну Анна нашла в огороде — она выдёргивала сорняки из палисадника так яростно, что земля летела, — и сказала всё. Стоя, глядя ей в лицо, слово в слово: теплицу, «ненавижу», «верни», баржу, дощечку, шнурок, бег, четырнадцать дней бреда, шлюзы. Лидия Павловна слушала, не разгибаясь, с сорняком в руке; когда Анна кончила, она выпрямилась — медленно, с усилием, как встают после долгой болезни, — и у неё на лице произошло то самое движение геологии: сдвиг пластов, вертикальный, страшный, окончательный.
— Подойди сюда, — сказала она.
Анна подошла. Лидия Павловна положила ей ладонь на макушку — легко, как кладут ладонь на голову ребёнку, — и держали её так долго, что стало слышно, как на дне озера работает техника: ровный далёкий гул, который теперь навсегда был звуком правды.
— Она сказала тебе «простишь?», — проговорила Лидия Павловна, когда голос вернулся. — За день? За час? Там, на барже, написано?
— За минуту до. Она сказала: «не бойся, я всё верну, ты меня простишь?» И я кивнула. Я помню кивнула. Я… — Анна закрыла лицо. — Я успела кивнуть.
— Ну вот, — сказала Лидия Павловна. Голос её выровнялся в ту страшную, взрослую ровность, которая бывает у людей после всего. — Значит, ты успела. Значит, там, в ту ночь, на той ржавой железке, моя дочь перед смертью успела услышать «да» от человека, которого любила больше всех на свете. — Ладонь на макушке Анны стала тяжелее. — Ты слышишь, что я тебе говорю? Есть люди, которые живут пятьдесят лет и не слышат этого «да». Моя Аня услышала. — Она сжала пальцы, и боль была такая, что Анна не отличила её от другой боли. — Теперь слушай, что ты мне должна. Хоронить. Помоги мне её хоронить, дочь. Мне одной не поднять.

Похоронили её в конце первой недели августа, в четверг, под соснами сельского кладбища, где летом пахло смолой и полынью. Дождя не было — было высокое белое небо и лёгкий ветер, гоняющий по соснам зелёную волну. Гроб был лёгкий; несли вшестером: Марк и ещё двое его людей, Штерн — он отказался от уговоров идти сзади и нёс, прямой, огромный, в своём июльском свитере, и его качало, и он держался, — и на последних метрах Лидия Павловна взялась за ручку тоже, и не отпускала до самой могилы.
На плитке вывели: «Лебедева Анна Викторовна. 1996 — 2011. Не забудем».
Штерн положил на холмик пучок иван-чая и сказал короткую речь из трёх предложений — про то, что бабочки не умирают, пока их кто-то помнит; никто не понял, все поняли. Марк стоял, как столб, и в конце, когда расходились, он поравнялся с Анной и сказал тихо:
— Соболева. Пятнадцать лет я репетировал обвинительную. А потом ты на барже сидела с фотографией, и я смотрел на тебя, и понял: нас с тобой он одного поля ягода. Ты молчала, потому что не помнила. Я молчал, потому что помнил всё. Аня была у нас одна на двоих, и мы её обе упустили. — Он помолчал и добавил: — Простишь меня?
— Прощаю, — сказала Анна. — Ты простишь меня?
— Уже, — сказал он. — Давно. Просто не знал, куда это девать.

Вечером того же дня, когда все ушли с кладбища и город погрузился в предосенний покой, Анна вернулась на дно.
Она спускалась по старым бетонным ступеням купальни — тем самым, под плитой одной из которых полтора месяца лежала жестянка с дневником, — и шла по дну, по серебряным трещинам, туда, где стояла баржа. Баржу ещё не вывезли: она ждала осени, техники, решения — но следователь разрешила «пройтись», и Анна прошла.
Вечер был огромный. Солнце садилось за сосны на западе, и свет его, горизонтальный, огненный, заливал дно — рыжее, медное, бездонное — так, что каждая трещина стала каньоном, каждая лужа остатней воды — зеркалом с небом. Баржа лежала в этом свете ржаво-багровой, с открытым круглым окном рубки, с обрезом на трюме. Вокруг неё, на месте, где она стояла пятнадцать лет, виднелся в иле её оттиск — ровный, тёмный негатив, отпечаток её киля, её бортов, её всего — как след от вещи, которую сняли с фотобумаги.
Анна дошла до её носа, присела на корточки на тёплый ил и вынула из кармана жестянку из-под печенья «Трюфель» — пустую, отмытую, отпущенную следствием ей на память. Она думала об этом всю дорогу и не знала, зачем, и теперь, сидя на дне высохшего озера напротив носа баржи, вдруг поняла: не всё должно быть выдано, рассортировано, подшито в дело. Некоторым вещам положено оставаться там, где они были задуманы. Она выкопала в иле ямку неглубокую, уложила жестянку, засыпала, прихлопала ладонью. Пусть будет тайник. Тайник двух Ань, на их барже, на их дне. Пусть когда-нибудь, через сто лет, какой-нибудь мальчишка, как Ванька Дудин, откопает зелёно-золотую жестянку, и внутри будет — ничего. Пустота. Место, где стояла память. Это тоже честно: так заканчиваются все дневники — на середине страницы, вверх ногами домик с трубой, дым из трубы.
Она сидела на корточках, пока солнце не коснулось сосен, и говорила вслух — тихо, в остывающий вечер, потому что вслух было правильнее:
— Я вспомнила всё, Анька. Знаешь, что самое странное? Ты была права тогда, в теплице. Я не ненавидела. Я боялась. Я на всё боялась, я и с вышки не прыгала. Ты одна не боялась только одного — меня. Ты мне доверяла больше, чем я себе. Прости меня, что я бежала. Прости, что я молчала. Я не знала, что молчу, — а это не оправдание, я знаю, не говори. Я буду помнить теперь всё, каждый день. Ты кивнула? Нет — я кивнула. «Да». Я тебе сказала «да». Я помню это теперь сильнее всего остального. Слышно? Это несущая стена, Анька. На ней теперь всё держится.
Солнце ушло за сосны. На востоке, над бывшей водой, вставала луна — обрубленная, высокая. Внизу, у дамбы, включился одинокий жёлтый фонарь — и это был Павел Сергеевич, выходивший, как всегда по ночам, на мыс, со своими лампами: то, что летит на свет, сгорает; но то, что шагает на свет, — встаёт на свет и остаётся стоять.
Анна поднялась с ила, отряхнула ладони и пошла к берегу — по серебряным трещинам, мимо остова лодок, мимо ржавой кровати и bicycle без колёс, вверх по ступеням купальни, мимо плиты, под которой спал дневник, — не оборачиваясь и не торопясь. У верхней ступени она остановилась, обернулась и посмотрела на дно — сверху, целиком: чёрная баржа, её негатив, медные каньоны, зеркала луж.
Осенью здесь снова будет вода. Плотину починят, шлюзы закроют, и река — медленно, с тем же ровным шипением, которым в ту ночь пускали баржу ко дну, — начнет возвращаться: по колено, по пояс, по грудь, выше, пока не накроет всё — тайник, баржевый след, оттиск, ржавую кровать, лето две тысячи одиннадцатого и всё, всё, что поднималось из глубины этим жарким летом. И вода будет лежать гладкая, целая, несущая на себе купальню, пляж, лодки, детей, — и будет помнить, потому что теперь помнила бы она: озеро не лгут, говорила Аня; озеру можно помогать, вредить, но не лгать. Анна приедет смотреть, как придёт вода. Она позвонит Игорю Марковичу с дамбы и скажет, что берётся за проект причала в Озерске — без гонорара, с условием: спуск к воде на двенадцать метров и ступени. Люди должны уметь спускаться к воде по ступеням. Всё, что лежит на дне, должно оставаться на дне — но спускаться к нему люди должны сами, по ступеням, пока вода ещё не вернулась.
Она стояла на берегу, маленькая фигура на огромном берегу, и в темноте, над высохшей чашей, у неё впервые за пятнадцать лет не дрожали руки и не подступала тошнота. Внутри, за грудной клеткой, где всегда был провал, теперь стоял дом — со всеми стенами, с деформационными швами, с отремонтированным основанием; в одной из комнат этого дома горел свет, и в свете, на подоконнике, сушились белые прямоугольники полароидных снимков, и на последнем из них две девочки на палубе баржи смеются в вспышку — навсегда, мгновенно, на память.
— Спокойной ночи, Лебедь, — сказала Анна дну.
И вода, которая придёт в октябре, услышала её и запомнила.

КОНЕЦ