Убить засранца

Песочница
От неразделённой любви ему пришлось запить. Ох, как он славно и самозабвенно пил. Он корчил рожи случайным прохожим, был бит всякими личностями. Добивали его уже дети. Они терпеливо дожидались момента его отключки, делая вид, что играют в куличики. Когда он отрубался, дети молча переглядывались, вставали, забросив свои недоделанные песочные фигуры, и, топча их, приближались к его пахнущему мочой и блевотиной телу. Сначала Лариса слегка била его сандалькой по небритой щеке. Убедившись, что он безопасен в части самообороны, дети начинали бить его в полную силу. В этот же момент Сеня и Даша начинали бегать вокруг драки и умолять детей прекратить избиение или немедленно, безболезненно умертвить потерпевшего. Разошедшиеся дети отталкивали Дашу и Сеню, грубо отпихивая их рукой, упёртой в их заплаканную рожицу. Наконец дети выдыхались — всё-таки им было не более пяти лет, да ещё многих начинали звать из окон родители на ужин. Они садились на край песочницы, сплёвывали и матерились сквозь зубы. Наконец расходились, напоследок ударив сандалькой потерпевшего в область паха. Конечно, они били его за любовь. Они не могли простить ему его тонких и возвышенных чувств, его желания раствориться с любимой и со всем миром. Того, что абсолютно недоступно для них — ни сейчас, ни в будущем. И потому они били, глухо чувствуя несправедливость этого мира, раздающего судьбы, счастье и чувства по одному ему известному закону.

Толик
Толик слушал сбивчиво-радостный рассказ дочки о том, как они всей кодлой отмудохали алкаша в песочнице и грустил. Хотел даже врезать дочке промеж восторженных глаз, но как-то растерялся.

Он устал быть охранником на складе. Он хотел, чтобы его любили. Он решил добиться любви на поприще искусства. Толику показался этот путь наиболее простым и доступным для людей без высшего образования и крепких социальных связей.

Ночью Толику снился мистический сон, где он разбирался в вопросе: как же ему из его нынешнего гиблого положения оказаться в пасти всенародной любви на творческой составляющей? Да ещё быстро — года поджимали. В бреду он установил и конкретизировал свои цели. И неожиданно расставил приоритеты: конечно, всенародная любовь важнее творческих достижений. И тут его осенило, он даже подпрыгнул во сне, как это просто и уже испробовано в других направлениях человеческой деятельности. Если не хочешь чего-то там творить, но хочешь стать известным, уважаемым и любимым человеком в творческой среде — надо убить плохого гения. Он почему-то решил, что это должен быть поэт. Такого говнюка, что вся поэтическая компания скажет ему спасибо! И тогда он засверкает заслуженной народной любовью.

Но как вычислить такого говнюка? Ведь если посмотреть незамутнённым взглядом — всех бы пострелял, мерзавцев. А нужен самый разговнюк, за которого положить свою жизнь можно. И скоро он его нашёл. По рекомендации уважаемой программы на первом канале ТВ. Почитал его стихи — всё верно, тварь распоследняя. Ох как его ругали в телевизоре, ой как заходился ведущий... Да вот от такого бы избавить общество.
Да и имя подходящее — Аркадий Солнечный. Ух, как он ненавидел таких…
Недолго вычислил, когда концерт этого гада. Подготовился основательно. Взял с работы наган с отравленными пулями и три противотанковых гранаты для верности. Купил билет и пошёл на концерт.

Концерт проходил в каком-то подвальном клубе, без охраны и формальностей.
Перед началом концерта нашёл раздевалку. Заходит, а он сидит, типа на концерт настраивается, рожи корчит. Сам немного внешности не русской, вид бесноватый. Ну точно — гад!

Перекрестился Толик и метнул в него первую гранату, потом вторую и третью. Сам из раздевалки вышел, дверь прикрыл, прислушивается, чем дело кончится. Как ёбнет за дверью, потом ещё раз, потом ещё. Тут Толик дверь распахивает, а там туман от бетона и дыма. Выпустил он в этот туман весь рожок пистолета, метнул перочинный нож для надёжности. И пошёл себе в зал, известность делать. Уселся на своё место, жалом крутит, типа представления ждёт.

А представление всё никак не начнётся. Публика слышала, конечно, звуки взрывов и даже немного была присыпана штукатуркой, но, как оказалось, всё это было вполне допустимо и даже обыденно на концертах такой величины. Так что шероховатостей не почувствовала.

Наконец концерт начался. На сцену вышел поэт, всклокоченный, с оторванным рукавом и весь белый, как приведение, от пыли.
— Други, а вы знаете, что меня прям сейчас взаправду угандошить хотели. Разнесли к ****ям мой аксессуар. И как это меня вдохновило! Пробило — и я закончил, я нашёл последние фразы моей эпопеи «Обосранный хлеб».
Публика заулюлюкала.
— И я чувствую, этот человек, вдохнувший в меня новую жизнь, здесь, в этом зале! Выйди, выйди же скорее, брат мой новый, тот, кто вывел меня из тупика жопы творческой!
Толик честно встал и нехотя пошёл на сцену.
— Кто ты, брат мой?
— Я Толик, работаю охранником на складе.
— Что тебя вдохновило, что привело тебя на мой концерт, али поклонник ты мой неназванный, или тварь моих стихов не принимающая?
— Последнее.
— Ах, как ты прекрасен в своей искренности и немногословности. Сколько тебе платят, мой новый брат? Я хочу сделать тебе коммерческое предложение.
— Я работаю за еду, и раз в месяц мне разрешают ещё чего-нибудь с****ить со склада.
— О, ты мой! Я беру тебя в свою труппу охранником, и мы поедем покорять мир. Ты увидишь блеск и потрясающую нищету мировых столиц, ты будешь ужинать с дорогими проститутками...
— Я согласен на всё, маэстро, — перебил его Толик. — А много человек в труппе?
— Не так чтобы уж много — я, ты и повар. Мы начнём с Гондураса.

Ветер будущих странствий вскружил сознание Толика, да ещё очаровательные проститутки грели мысль. Мир казался огромным и неисчерпаемым. Толик согласился войти в труппу, не уточняя условия.

Гондурасом оказался клуб в подмосковном Подольске. Да и с условиями работы оказалось не очень. В одном из пунктов было — выполнять функции киллера, разбираться с многочисленными врагами маэстро. Да и по оплате осталось непонятно. Выходит, что тоже за еду. Да, с****ить тут явно нечего, а инстинкт охранника куда девать?

А потом понравилось. Много времени проводили в сессиях: все напивались, а маэстро ждал музу. Иногда она его посещала — тогда он страшно кричал и бегал туда-сюда. Повар наливал и готовил, Толик типа охранял маэстро.
Однажды в клуб пришёл поэт-конкурент. Немолодой, без очков, в разноцветных носках и с папкой правильных стихов. Он хотел лично сообщить, какой же маэстро подонок, гнида и тварь бесталантная.

Повар встретил его как родного. Согласился, что маэстро невиданный  гад и непревзойденная сволочь. Они обнялись. Тем временем повар сделал свою фирменную яичницу с грибами.

Поэт её немедленно съел, убаюканный сладостной трелью своих собственных стихов в исполнении искушённого повара. Потом побледнел.
— Что-то не то? — участливо спросил повар.
Поэт не ответил. Он уже согнулся пополам и быстро, семеня, пошёл в сторону туалета. Толик догнал его у двери, развернул за плечо и назидательно, без злобы, ударил в челюсть. Поэт сел на пол. Стихи разлетелись по грязному кафелю.
В это время на походную трибуну, которую маэстро всегда носил с собой, взошёл маэстро. Он зачитал свои самые сильные стихи — в качестве профилактики. Голос у него был сильный, слова — тяжёлые, и они падали на поэта-конкурента сверху, как кирпичи.

Поэт слушал, сидя на полу, и плакал, боясь пошевелиться, тоскливо глядя на спасительный унитаз. Повар стоял рядом и назидательно кивал.
— Ничего, родной, — говорил он. — Тебе же лучше будет, на путь правильности встанете. Вы привыкнете.

Поэт не привык. Его вынесли на улицу и положили у крыльца. Папку с его стихами аккуратно собрали и положили в туалете, в назидание потомкам.
Через неделю поэт вернулся. С новой папкой. Его травили и били ещё три раза. Он приходил снова. Потом перестал.
А потом пошли заграничные туры.

Успех
Заграница Толику понравилась.
Как-то раз они оказались в местечке Ткаман, что на границе штата Калифорния, США. На концерт пришли в основном мексиканские эмигранты, соблазнённые низкой ценой входного билета и желанием таким образом проникнуться русской культурой задаром.
Так как маэстро был всегда пьян, а повар впал в меланхолию и тоску по родине, читать стихи поручили Толику. Благо в лицо маэстро никто не знал.

Толик особенно не переживал — он вообще редко о чём-то думал. Но тут произошла странная история. Толик взял измятые листы со стихами и вышел на сцену. Он хотел было быстро пробубнить и пойти пить, но случайно посмотрел в зал. Там он столкнулся взглядами с несколькими десятками мексиканских глаз. И замер.

Что-то произошло. Толик растерялся. Вот ведь на — вроде был во всех передрягах, а первый раз оказался на сцене — и растерялся. Толику даже немного понравилось это новое состояние.

Он стоял на сцене, сжимая микрофон так, что побелели костяшки. Он открыл рот, вытаращил глаза в попытке прочитать несложные стихи и вдруг ничего не увидел, кроме белого пятна бумаги.
— Э-э-э, — проблеял Толик. — Мля...
И затих. Публика понимающе внимала напору русской культуры.

Вдруг на ум Толика пришёл хорошо заученный список покупок, составленный его женой для еженедельного ритуала покупок. Рот сам открылся и без всякого выражения начал:
— Хлеб...
В зале замерли. Он сглотнул.
— Адыгейский... сыр...

Кто-то в первом ряду заплакал. Вдруг старуха с седыми косичками, мексиканской внешности, но с видимо русскими корнями, принялась подвывать. Толик сделал паузу и медленно обвёл зал взглядом, встретившись глазами со всеми посетителями.
— Творог «Станция молочная» 5% — две штуки!
— Santa Maria, deva blagodarim!!

Зал взорвался. Сначала одна женщина захлопала, потом другая. Потом встал мужчина в дорогом костюме с оторванным манжетом и грязным носовым платком в кармане и закричал:
— Bravo russo poeto!

Толик стоял, чувствуя, как пот течёт по спине. Он вдруг понял всю интернациональную силу искусства.

— Дезодорант «Морской простор»! — закричал он в зал с выражением.
Старуха упала в обморок. Мужчина в костюме рыдал. Толик понял — он сделал что-то гениальное.

Дальше на бис Толик экспромтом выдавил из себя ещё пару списков:
Пиво жигулевское.
Чёрствый хлеб.
Анальгин.
Сок морковный.
Воспоминания детства.
Диван раскладной.
Нож.

После ошеломительного успеха, как положено, Толик запил на пару дней.
Слухи о его успехе достигли ушей маэстро. Маэстро сначала хотел подослать к нему повара, чтобы тот не зазнавался, но повар был не в состоянии готовить пищу. Пришлось самому вступать в творческий спор.

— Ты что же из себя говно воображаешь? — начал маэстро назидательно. — Ты кого, гандон, перепоэтить решил?

Но Толик не обиделся на маэстро. Он почувствовал превосходство и успех. Ему показалось, что он добился своей цели, и потому прислушивался к своим ощущениям, ища подтверждения правильности выбранного пути. Кажется, всё работало.
Вопрос только остался: не стал ли он лёгкой целью для таких же, как он, любителей всенародной любви и славы. Надо бы повара-отравителя и охранника нанять. Как у маэстро.