Пипс 2027 Хроника подставного Суперагента

Пипс 2027
Хроника подставного Суперагента
Глава 1. Призраки прошлого в Кремле

Кофе в венской кофейне «Централь» отдавал застарелой имперской пылью и жженым цикорием. Пипс, известный в узких кругах международного шпионажа под этим нелепым, почти цирковым позывным, сидел в самом темном углу, отгороженном от мира тяжелой портьерой из бордового бархата. Ему недавно исполнилось целых катастрофических семьдесят, и свои последние пару десятков лет он методично, с маниакальным упорством бывшего часовщика, разменивал остатки холодной войны на крошечные, идеально ровные кубики тростникового сахара.
Он не пил кофе. Он гипнотизировал его, ожидая, когда вязкая черная жижа окончательно остынет и превратится в деготь.

Пипс был призраком. Ветхим, пахнущим «Шипром» и портупеей, но все еще смертоносным призраком советской разведки, который по недосмотру кадровиков забыл вовремя умереть. Его лицо, изрезанное сеткой морщин, напоминало старую топографическую карту, а глаза цвета выцветшей берлинской лазури смотрели на мир с тем брезгливым равнодушием, которое бывает только у людей, лично видевших, как меняют эпохи.

Представитель ГРУ не вошел — он просочился сквозь портьеру. На нем был безупречный костюм цвета мокрого асфальта, который стоил больше, чем вся пенсия Пипса за пять лет, но под лацканом пиджака ветеранский глаз безошибочно выхватил характерную выпуклость наплечной кобуры.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — тихо произнес вошедший, не садясь. — Родина зовет. Точнее, просит об одолжении.
— Родина просила об одолжениях, когда я спал на снегу в лесах под Нарвой, — не поворачивая головы, ухмыльнулся Пипс. — Теперь она платит мне пенсию, на которую можно купить только этот остывший кофе. Чего тебе, сынок?
— Уайтхолл, — выдохнул гэрэушник. — И Лэнгли. Они снимают кино. Очередной голливудский блокбастер про вашего вечного оппонента. Джеймса Бонда.

Пипс медленно повернул голову. В его взгляде впервые за утро мелькнул проблеск живого интереса, острый и холодный, как лезвие финки.
— Очередную клюкву? Где он спасает мир, попутно смешивая мартини с ванильным сиропом? Пусть берут консультантом кого-нибудь из отдела спецэффектов.
— Они хотят реализма, — возразил гэрэушник. — Настоящей школы. Угрозы. Им нужен консультант по антагонисту. По вам. По старой школе. Вас приглашают в Штаты. Официально. По линии культурного обмена. Виза, бизнес-класс, суточные в твердой валюте.

Пипс усмехнулся краем губ, отчего морщины вокруг рта стали похожи на трещины в пересохшей земле.
— В Штаты? Меня? Консультантом? Они хотят, чтобы я научил их, как правильно подсыпать полоний в чай, пока агент делает селфи на фоне Капитолия? Передайте своим, что я давно сменил «Вальтер» на вставную челюсть.

Спустя двое суток бронированный, глухой, как склеп, микроавтобус с тонированными стеклами въехал в Боровицкие ворота. Пипса везли в Кремль.

Кабинет, куда его привели, тонул в полумраке. Тяжелые портьеры глушили шум московских улиц, превращая его в далекий, утробный гул. Пахло старым деревом, натуральной кожей и властью — тем самым запахом, который Пипс не вдыхал со времен распада Союза. За массивным столом красного дерева сидел не генерал, не министр и даже не директор Службы. На Пипса смотрел человек, чье лицо знала вся планета, но чье имя в официальных протоколах всегда заменялось сухой формулировкой «высокопоставленный собеседник».

— Садитесь, уважаемый коллега — голос хозяина кабинета был лишен всякой театральности, он звучал ровно и весомо, как маятник старинных часов. — Клюкву мы и сами умеем снимать. И квасной патриотизм тоже. Проблема в другом. Они делают из нашего ремесла балаган.

Хозяин кабинета медленно поднялся и подошел к окну, всматриваясь в золотые купола.
— Они превращают разведку в парк аттракционов. Их Бонд — это рекламный буклет, глянцевая открытка. А мы — это тень. Мы — это тот холодок в затылке, который заставляет государственного мужа изменить решение за секунду до нажатия красной кнопки. Если Голливуд будет и дальше показывать врага в виде опереточных злодеев в дурацких водолазках, мир расслабится. А расслабленный противник — это мертвый противник.
Нам нужно, чтобы они снова начали нас бояться.
На уровне подкорки. На уровне первобытного инстинкта.
Чтобы их зритель вжимался в кресло не от взрывов, а от того, как тихо вы умеете входить в комнату.

Пипс молчал, слушая, как в высоком фарфоре звенит ложечка — невидимая рука где-то в соседней комнате размешивала чай. Он смотрел на этот кабинет и понимал, что стены здесь помнят ледяное спокойствие Андропова и стальную волю Дзержинского. Это была не просто просьба. Это была реконкиста смыслов.

— Мое досье, — медленно, с трудом разминая затекшую шею, произнес Пипс, — до сих пор под грифом «Совершенно секретно». Если я ступлю на бетон Лэнгли, я стану мишенью для многих преступных кланов и каждого их желторотого снайпера. Они захотят проверить, настоящий ли я.
— Пусть проверяют, — хозяин кабинета вернулся к столу, и в его руке, словно из воздуха, материализовалась тяжелая черная ручка. — Мы дадим вам легенду. Вы — мэтр европейского артхауса, консультант по психологической достоверности. Оскаровский комитет, богема, шелковые шарфы. Ни один цэрэушный аналитик не поверит, что под шарфом от «Гуччи» скрывается человек, который лично разрабатывал операцию по устранению Бандеры. А если и поверит — пусть попробуют подойти. Вы ведь еще помните, как ломать шейные позвонки одним движением большого пальца?
— Помню, — кивнул Пипс. — И большой палец еще достаточной большой.
— Вот и славно. Сценарий уже выслали. Сплошная развесистая клюква. Матрешка, водка, медведи на улицах и злой русский с котом. Сделайте им красиво. Сделайте им так, чтобы их монтажеры плакали, а сценаристы увольнялись от безысходности.

Хозяин кабинета подвинул к нему через стол плотный конверт из крафтовой бумаги и тонкую платиновую ручку.

Пипс взял инструмент. Платина была приятно тяжелой и холодной. Он вспомнил Будапешт в пятьдесят шестом, пражскую весну, душные ночи в Бейруте и то, как пахнет страх человека, понимающего, что его последнюю сигарету уже не выкурить. Кинематограф. Глянцевая иллюзия. Что ж, если Родине для новой холодной войны нужен правильный кинозлодей, он сыграет эту роль.

Он склонился над бумагой. От неё буквально за версту разило предательством и подставой…
Чернила легли на белый лист густой, уверенной линией, без единого клякса. Размашистая, но абсолютно каллиграфическая подпись легла в графу «Согласие».

Пипс аккуратно промокнул чернила, закрыл ручку колпачком и положил ее точно на то же место.
— Когда вылет? — его голос прозвучал глухо, словно доносясь из глубокого колодца.
— Завтра. В девять утра. Машина будет внизу.

Пипс поднялся. Суставы отозвались хрустом и привычной, ноющей болью, но спина осталась идеально прямой. Он поправил узел старенького, еще гэдээровского галстука, который надел специально для этого визита — как напоминание о настоящей, не киношной работе.

Выйдя из полумрака кремлевского кабинета под скупое московское солнце, он на секунду зажмурился. Штаты. Голливуд. Он не собирался учить их ремеслу. Он собирался напомнить им, как пахнет настоящая, не бутафорская смерть.

— Артхаус, значит, — тихо пробормотал Пипс себе под нос, садясь в машину. — Что ж, посмотрим, как они запоют под мою дудку.
Потом Пипс позвонил Филину…

Глава 2. Хруст шифра на Манхэттене

Тяжелая дубовая дверь явочной квартиры на Сретенке проглотила Павла Ивановича Псарева с глухим, сытым чавканьем, отрезав его от сырого, пахнущего талой гарью московского марта. Здесь, в трех комнатах с высокими лепными потолками, время давно покрылось музейной пылью. Оно застыло в тяжелом дубовом буфете, в мутном хрустале старых бокалов, в выцветших обоях с унылым геометрическим узором. Воздух был густым и неподвижным, пропитанным застарелым запахом бумажной пыли, остывшего трубочного табака и мастики для полов.

Павел Иванович, которого вот уже сорок лет по ту сторону океана знали как Пипса, медленно стянул с седой головы кроличью шапку. После Кремля, после блеска сусального золота, тяжелого бархата и леденящего кондиционированного воздуха, эта квартира казалась утробой, теплым, надежным склепом.
Встреча с важным сановником оставила на языке привкус старой медной копейки и глухую, сосущую тревогу. Уговорить его, старого волка, ветерана, чьи кости до сих пор ныли от сырости бельгийских подвалов и венесуэльских джунглей, было делом несложным. Голливуд. Блокбастер про Бонда. Консультация по «бытовым деталям работы советского резидента». Сановник улыбался фарфоровой улыбкой, говорил о престиже страны, о культурном обмене и о том, что Пипс — единственный, кто сможет показать им настоящую фактуру.
Павел Иванович знал настоящую фактуру. Она пахла кровью, порохом и предательством. Поездка в логово врага под соусом творческого консультирования отдавала дурной самодеятельностью, но приказ, облеченный в форму вежливой просьбы, уже лег на стол его судьбы.

Из темного угла, из кресла, которое само по себе казалось продолжением густой тени, раздался сухой, надтреснутый кашель. Филин.

Старый резидент не изменил себе за прошедшие двадцать лет со дня формального роспуска Конторы.
Он так и остался Филином — сутулым, с непропорционально большой головой, ввалившимися щеками и глазами, которые не моргали. Он сидел в полумраке, и только оранжевый огонек настольной лампы выхватывал из темноты его острые колени, обтянутые вытертым твидом, и узловатые, похожие на сухие ветки руки, мертво вцепившиеся в подлокотники.
Он не встал. Он лишь медленно повернул голову на скрипнувшей шее, и его немигающий взгляд уставился на Пипса, словно оптический прицел.

— Пахнет Кремлем, — голос Филина был лишен интонаций, он шел откуда-то из глубины простуженных бронхов. — И дорогим парфюмом. А еще страхом, Павел. От тебя разит липким, конторским страхом.

Пипс тяжело опустился на стул напротив. Суставы дежурно отозвались привычной, ноющей болью. Он не стал включать верхний свет, лишь щелкнул хромированной зажигалкой «Zippo», добытой еще в Западном Берлине, и поднес синий лепесток пламени к трубке. Сладкий вишневый табак вспыхнул, выпуская в полумрак сизые, задумчивые кольца.

— Здравствуй, птица ночная, — хрипло сказал Пипс, выпуская первое кольцо. — Постарел. Совсем в гербарий превратился.
— Зато гербарий настоящий, — отрезал Филин. — Не то, что нынешние орхидеи из пресс-службы. Говори. Вижу же, не за ностальгией пришел. В ногах правды нет, а в твоей спине сейчас, должно быть, вообще ни одной прямой кости.

Павел Иванович затянулся. Слова, которые он репетировал перед зеркалом в ванной, вдруг показались ему пошлыми и жалкими.
— В Штаты лечу.
— На кладбище слетать решил? Там наших много лежит, — Филин едва заметно дернул углом сухого рта. — По какому паспорту? Красного дерева? Будешь открывать мемориальную доску Андропову в Лэнгли?
— По синему. Туристическому. Приглашение от киностудии.

Пипс вкратце, опуская бархатные подробности кремлевского кабинета, изложил суть. Голливуд. Бонд. Консультация.
Филин слушал, не меняя позы. Только когда Пипс закончил, резидент медленно, со скрипом наклонился вперед. Свет лампы упал на его лицо, и Пипс увидел то, чего не замечал раньше: кожа на лице Филина теперь напоминала старый пергамент, а в уголках глаз белесыми кристалликами запеклась давняя, профессиональная усталость.

— Мальчишки, — прошипел Филин, и в этом слове было больше яда, чем во всех кураре Амазонки. — Они думают, что разведка — это когда мартини взболтать, но не смешивать. Они хотят, чтобы ты, Павел, расписал им, как правильно пахнет портянка в морозильном цеху на явке в Детройте. Чтобы их статист, нацепив ушанку, выглядел убедительно. Они просят тебя стать для них суфлером в театре теней.
— Я отказался, — глухо ответил Пипс.
— Но ты сидишь здесь, — Филин подался еще ближе, и Пипс почувствовал запах застоявшегося дыхания и старых архивов. — Ты сидишь здесь, потому что они не просили. Они велели солдату. И прислали тебя – солдата Родины ко мне. Им нужен канал. Им нужен старый, всеми забытый кабель, по которому можно пустить ток. Они хотят, чтобы за твоей спиной стоял мертвый, списанный резидент, а не они со всей своей кодлой воров и предателей. И взятки с них будут гладки, на случай, если ты там оступишься. Чтобы было кого сдать прессе.
Призрак Филина — отличный политический товар. Я для них — расходный материал, Павел. Чернила, которыми пишут некролог твоей карьере. - Ну-ну, - понимающе хмыкнул Филин. – Ситуация знакомая…

В комнате повисла тяжелая, давящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старых ходиков на стене. Пипс смотрел на этот пергамент, на эти мертвые глаза и видел не старика. Он видел лед Вены в пятьдесят девятом.

Память, услужливая и безжалостная, как удар под ребра, швырнула его на тридцать пять лет назад. Тогда Филин еще не был гербарием. Он был вечно пьяной от наглости и водки ртутью. Вена, мокрый снег, операция «Снегири». Пипс, тогда еще молодой и наглый, завалил явку, провалил связного и сидел в холодной подворотне с двумя паспортами в носках и раскалывающейся от чужой выпивки головой. За ним уже смыкалось кольцо наружного наблюдения.
И тогда из тумана, словно соткавшись из мокрой тьмы, возник Филин. Он не сказал ни слова. Он просто шагнул к нему, снял свое дорогое драповое пальто и набросил на плечи Пипсу, сунул ему в руки поводок с огромным, слюнявым сенбернаром, а сам, в одном тонком костюме, медленно пошел в другую сторону, насвистывая арию из «Летучей мыши».
Наблюдение, как стая глупых псов, сорвалось за ним. Филина вязали на углу, били тяжелыми кастетами по почкам, а он только хрипел и требовал консула. Он взял на себя провал Пипса, получив семь лет строгого режима, туберкулез и пожизненную черную метку в личном деле. Он сломал себе хребет, чтобы Пипс смог уйти.

— Ты мне не как канал нужен, Филин, — голос Пипса дрогнул, и он с силой вдавил трубку в тяжелую хрустальную пепельницу. — Ты мне нужен как щит. Как тот сенбернар в Вене. Я лечу туда голым. Я не знаю их нынешних игр. Я не знаю, кто из моих старых «товарищей» по ту сторону уже купил билет в один конец и ждет меня на пирсе Санта-Моники. Мне некуда падать, кроме как в бетон. Если я там ошибусь, если это ловушка… Пусть ловят твою тень. Пусть пишут некрологи. Моя биография и так написана их чернилами. Но я не хочу, чтобы из-за этой голливудской бутафории снова достали из нафталина твое дело.

Филин молчал долго. Казалось, он уснул с открытыми глазами, превратившись в восковую фигуру. За окном во дворе-колодце тоскливо и одиноко завыла чья-то собака.

— Сенбернар… — наконец выдохнул он, и в его голосе впервые проступила человеческая, теплая хрипотца. — Дурак ты, Пипс. Сентиментальный, старый дурак. Тот сенбернар, к твоему сведению, был накачан фенобарбиталом. Он бы сдох через час. Я просто сэкономил государству казенный препарат и хорошую веревку.

Он медленно, преодолевая сопротивление собственных костей, потянулся к телефону. Аппарат был древний, дисковый, эбонитовый. Филин не стал крутить диск. Он просто снял тяжелую трубку и прижал ее к уху, словно прислушиваясь к гулу мертвых проводов.

— Хорошо, — сказал он в пустоту, глядя куда-то сквозь стену. — Я прикрою.

Пипс почувствовал, как невидимая многопудовая плита, давившая на его грудную клетку с самого утра, слегка приподнялась.

— Как? — одними губами спросил он.
— Никак, — Филин медленно, с механическим щелчком вернул трубку на рычаг. — Я уже лет двадцать как мертв для их баз данных. Меня стерли при первом же обмене. Я — идеальный цифровой ноль.
Подтяну нашего старого майора Харчко, он сегодня где-то в Техасе «на дне» лежит в виде «цикады».
Напишу три письма. Одно — вдове нашего радиста из Сиэтла. Она держит маленькую кофейню. Если ты появишься на пороге, она даст тебе ключ от подвала. Второе — старому Джиму, он теперь садовник в Беркли, он переправит тебя через границу штата, если запахнет жареным. Третье — на дно моего сейфа. Если ты не вернешься через девяносто дней, эти письма уйдут в газеты. Не в ваши, Павел. В «Нью-Йорк Таймс». Я выжгу им глаза правдой о том, как они используют призраков для своих ярмарочных балаганов.

Филин тяжело поднялся. Суставы его коленей издали звук, похожий на ломающуюся сухую щепу. Он подошел к буфету, достал две пыльные стопки и початую бутылку «Московской» с потускневшей этикеткой.

— Но учти, — сказал он, разливая водку, не пролив ни капли. — Если ты там начнешь учить их правильно шнуровать берцы по уставу пятьдесят шестого года или цитировать «Положение о наружном наблюдении», я достану тебя даже из Арлингтона. И тогда прикрывать тебя будет уже некому.

Он поднял стакан. Огонек лампы отразился в стекле, на мгновение ослепив Филина, и его глаза блеснули желтым, абсолютно совиным огнем.

Пипс взял стопку. Филин всегда наливал себе больше. Имел право…
Холодное стекло обожгло ладонь. Они не чокнулись.

За окном мартовская Москва продолжала жить своей равнодушной, слякотной жизнью, совершенно не подозревая, что два уставших призрака только что заново подписали старый, давно просроченный контракт. Павлу Ивановичу вдруг отчаянно, до слез в старых глазах захотелось горячего чая с лимоном и тишины.
Но вместо этого он медленно выдохнул и опрокинул в себя ледяную водку. Сретенка ждала. А за ней, через океан, ждал Голливуд.

Глава 3. Шепот на эшелоне: билет в один конец
Свинцовое октябрьское небо над Внуково плакало мелкой, ледяной изморосью, оседавшей на воротник старого драпового пальто. Пипс стоял на мокром перроне, и холодный ветер, пахнущий жженым авиационным керосином, пробирался под кожу, выстуживая остатки тепла. Провожали его всего несколько человек, и эта немноголюдность казалась страшнее любой пышной панихиды. Слева, тяжело опираясь на зонт-трость, сутулился представитель Кремля — серый, безликий человек в безупречном кашемировом пальто, чьи глаза цвета застиранной стали не выражали абсолютно ничего. Он не произнес ни слова прощания, лишь едва заметно кивнул, когда объявили посадку, словно ставя финальную печать на давно подписанном приговоре. За его спиной маячили двое молчаливых референтов, похожих на каменных атлантов, готовых в любой момент подхватить падающее небо.

На рейс Москва — Вашингтон явилась тоже парочка для сопровождения. Они не были похожи на дипломатов или штатных сотрудников протокола. Это были хищники в дорогих, но слишком жестких костюмах, сшитых так, чтобы идеально скрывать наплечную кобуру. Их лица состояли из острых углов и бледной, загорелой в Майами кожи людей, привыкших работать под ярким курортным солнцем. Они взяли Пипса в глухой короб, отрезав от остального мира, и их широкие ладони лежали на его локтях не как опора, а как стальные фиксаторы.

В салоне бизнес-класса пахло озоном, дорогим парфюмом и стерильной тревогой. Пипс рухнул в кресло у иллюминатора, пытаясь расслабить одеревеневшие плечи. Он закрыл глаза, приказывая мышцам сбросить сорок лет непрерывного напряжения, но фамильная чуйка, этот старый, проржавевший барометр в груди, заходился в беззвучном крике. Воздух был густым от чужого внимания.

Он не видел прямых угроз, но видел тени.

Во-первых, через два ряда от него, у прохода, ворковали две благообразные старушки в твиде и крупной бижутерии. Они громко обсуждали вязание и курс валют, передавая друг другу термос с чаем. Пипс узнал их мгновенно, несмотря на оплывшие с годами черты, вставные челюсти и седые парики. Мадам Клюква и Мадам Зефир. В Париже, тридцать лет назад, они держали элитный салон красоты на Монмартре, который служил идеальным фасадом для лаборатории ядов. Пипс до сих пор помнил, как пахнет цианид, если поднести его к лицу под видом флакончика духов «Белая сирень». Сейчас одна из «старушек», якобы случайно уронив спицу, скользнула по лицу Пипса быстрым, профессиональным взглядом снайпера, оценивающего ветер.

Во-вторых, в самом хвосте салона, делая вид, что дремлет, сидел широкоплечий мужчина в мешковатом плаще. Пипс узнал его по шраму на правом виске и по тому, как странно, неестественно тот держал голову — последствия старой контузии. Это был майор Ион Цепеш из румынской сигуранцы. В Стамбуле, в душном подвале Гранд-базара, Пипс лично сломал ему переносицу рукояткой «Вальтера», когда вытаскивал связника из петли. Цепеш тогда поклялся достать его даже из-под земли. Теперь румын сидел, прикрыв глаза темными очками, и медленно, с садистским наслаждением массировал костяшки пальцев, словно разминая их перед ударом.

Пипс заказал двойной скотч, но лед в стакане предательски звякнул о стекло, когда самолет попал в зону турбулентности. Он чувствовал себя зверем, загнанным в слишком маленькую клетку. Слишком много совпадений. Слишком много призраков из прошлого на одном эшелоне. Вашингтонская резидентура обещала ему тихую пенсию, домик в Вирджинии и полное забвение, но вместо этого подсовывала ему его собственную, давно забытую войну.

Самолет выровнялся, и монотонный гул турбин начал наконец убаюкивать. Пипс почти поверил, что его паранойя — лишь фантомная боль ампутированного прошлого, когда над ним нависла тень.

К нему склонилась стюардесса. Высокая, ширококостная, с тяжелой, почти мужской челюстью и пугающе неподвижным лицом. На ее бейдже значилось «Алёна». Она протирала и без того чистый поднос безупречно белой салфеткой, но ее глаза цвета выцветшей джинсы сканировали салон.

— Ваш скотч, сэр, — произнесла она ровным, лишенным эмоций голосом, ставя стакан на откидной столик.
Ее губы оказались в сантиметре от его уха. Пипс замер.

— Не всё так просто с этой поездкой, ветеран, — прошептала «Алёна», и ее пальцы на долю секунды сжали его запястье под жестким манжетом рубашки. Пожатие было сухим, властным и абсолютно мужским. — В грузовом отсеке, прямо под твоими ногами, летит не только дипломатическая почта. Там три килограмма пластида и радиодетонатор. Твои кремлевские друзья сдали тебя с потрохами, чтобы списать на тебя взрыв над Атлантикой. А те, кто в салоне — они здесь не за тобой. Они страхуют груз. Посадка в Вашингтоне отменяется. Твоя новая посадочная полоса — дно океана.
Если бы не вынутый взрыватель, - по-мужски хмыкнув добавила стюардесса.
Стюардесса выпрямилась, забрала пустой стакан с соседнего кресла и пошла дальше по проходу, покачивая мощным задом с пугающей, механической грацией.

Пипс смотрел в черный иллюминатор, где на огромной скорости неслись навстречу ледяные звезды. Внизу, в непроглядной тьме, дышал холодный океан. Он медленно поднес стакан к губам. Рука больше не дрожала. Старый агент Пипс улыбнулся ледяными губами. Война, от которой он бежал полжизни, наконец-то догнала его на высоте десяти тысяч метров, и правила этой партии ему чертовски нравились. Он сделал глоток. Вкус скотча впервые за долгие годы показался ему сладким.

Глава 4. Вспоминая шёпот стюардессы в салоне «Боинга»

Тяжелая туша «Боинга» клюнула носом, пробивая плотную, ватную пелену облаков, и внизу, словно рассыпанный кем-то дешевый бисер, вспыхнули огни Вашингтона. Павел Иванович Псарев, которого в узких кругах за глаза, а теперь уже и в лицо по старой памяти звали Пипсом, медленно разминал затекшую шею. Семьдесят два года — не тот возраст, чтобы пересекать океан в эконом-классе, но для легенды, которую вызывают на закрытые консультации, билетов бизнес-класса почему-то никогда не находилось.

Спускаясь по трапу в промозглую октябрьскую ночь, он кутался в воротник старого драпового пальто. Воздух здесь пах иначе, чем в Москве — озоном, мокрым бетоном и стерильной, химической чистотой дорогого парфюма.

У подножия трапа его не встречали люди в строгих костюмах с непроницаемыми лицами. Ему улыбались.
Двое встречающих — холеный седовласый господин в кашемировом пальто цвета топленого молока и его спутник, молодой человек с лицом идеально выточенного манекена, — обнажили зубы в улыбках такой ослепительной, неестественной ширины, что Пипсу на мгновение показалось, будто с их лиц сейчас сползет кожа.

— Мистер Псарев! Павел Иванович! Какая честь! — пропел седовласый, стискивая сухую, узловатую ладонь разведчика. Рукопожатие было влажным и вялым, как дохлая рыба. — Мы так долго ждали этого исторического момента!

Павел Иванович чуть склонил голову, ответив вежливым оскалом, но глаза его остались ледяными. Кремлёвские все-таки сдали его, расшифровав полностью. …Павел Иванович Псарёв. Никому верить нельзя.
Он вспомнил. Вспомнил то, что час назад, когда самолет шел на посадку, прошептала ему на ухо стюардесса — неприметная женщина с усталыми глазами, подавая пластиковый стакан с водой. Она не смотрела на него, ее взгляд был устремлен в иллюминатор, на разрывы туч.
«Они будут улыбаться, Павел Иванович, — прошелестел ее голос, пахнущий дешевым кофе. — Улыбайтесь шире. Филин на месте. Третий сектор, газетный киоск. Не оборачивайтесь сразу».

Ничего угрожающего. Просто рутинная поездка. Старого, списанного в архив волка пригласили в Штаты, чтобы он дал экспертное заключение по сценарию новой «Бондиады». Продюсеры хотели подлинности, хотели того самого советского, вымороженного до костей зла, которое Пипс олицетворял сорок лет своей жизни. Ему предстояло прочитать сотни страниц, где его бывшие противники будут карикатурно курить сигары в золотых зубоврачебных креслах, и получить за это щедрый гонорар. Но нутро старого агента, этот древний, атрофировавшийся, но все еще живой орган, вибрировало от глухого, тяжелого недоверия. Слишком много сахара в воздухе. Слишком фальшиво блестели фарфоровые коронки встречающих.

Лимузин — длинный, черный, похожий на плывущую акулу — бесшумно скользил по кольцевой. Седовласый господин, оказавшийся вице-президентом студии, без умолку щебетал о «свежем взгляде», «деконструкции образа» и «новой этике в шпионских играх». Пипс кивал, пил предложенную минеральную воду и смотрел на свое отражение в тонированном стекле. Морщинистое лицо с крутыми желваками скул, вокруг глаз изрезанное глубокими морщинами. Лицо человека, который слишком долго смотрел в бездну и слишком много знал.

Они свернули к отелю — помпезному зданию, залитому мертвенно-синим неоном. В холле их ждала еще одна пара улыбок. Здесь, среди хрусталя, мрамора и тихого звона льда в бокалах, фальшь ощущалась физически, давила на барабанные перепонки.

— Ваш люкс, Павел Иванович, — молодой манекен указал на позолоченные двери лифта. — А сценарий уже ждет вас в папке на столе. Отдыхайте. Завтра в десять мы пришлем за вами машину. И помните: мы хотим сделать Джеймса Бонда… человечным!

Последнее слово он произнес с легким придыханием, словно сообщал великую тайну.

Двери лифта сомкнулись, отрезая Пипса от этого сахарного плена. Павел Иванович вошел в номер, запер дверь на массивную латунную щеколду — бесполезная привычка, въевшаяся в подкорку, — и подошел к окну.

Двенадцатый этаж. Площадь перед отелем лежала как на ладони.
Он не стал задергивать шторы. Он медленно, разминая затекшие суставы, подошел к гостиничному бюро, на котором действительно лежала тяжелая кожаная папка с золотым тиснением. Но смотреть в нее не стал. Его взгляд был прикован к толпе внизу, к бесконечному человеческому ручью, текущему под фонарями.

Он искал глазами газетный киоск. Третий сектор.

Вот он. Пожухлые журналы, дешевая пресса. И человек в сером, совершенно неприметном плаще. Он покупал «Нью-Йорк Таймс», но не разворачивал ее. Он просто стоял, чуть ссутулившись, и смотрел прямо на окна двенадцатого этажа.

Павел Иванович не стал делать резких движений. Он медленно, с хрустом в шее, повернул голову и посмотрел прямо на него.

Взгляды встретились через пропасть в сорок метров, через ревущую реку чужого города, через десятилетия совместной, вымаранной из официальных отчетов работы.

Филин не улыбался. Его лицо под козырьком кепки было серым и неподвижным, как старая гипсовая маска. Он едва заметно, на долю миллиметра, опустил веки.

Знаю. Будь осторожен.
Пипс так же медленно прикрыл глаза в ответ.

Он отошел от окна, налил себе из графина полный стакан воды и сел в глубокое кожаное кресло. Кожаную папку со сценарием он открывать не стал. Он положил руки на подлокотники, расслабил плечи, принимая позу спящего, и закрыл глаза.

Широкая, белозубая улыбка продюсеров все еще стояла у него перед глазами, но теперь она казалась не фальшивой, а хищной. Пасть акулы, готовой сомкнуться. И старый разведчик Павел Иванович Псарев, позывной Пипс, начал ждать. В тишине дорогого американского отеля, пахнущего лавандой и дезодорантом, он наконец-то чувствовал себя в своей стихии — на минном поле, где каждый квадратный сантиметр ковролина мог оказаться ловушкой.

Сценарий новой Бондиады так и остался лежать на бюро нераскрытым. Настоящий сценарий этой ночи только начинался.

Глава 5. Хрустальная пилюля в пасти бумажного тигра

Номер на седьмом этаже пах застарелой пылью, дешевым растворимым кофе и увяданием. Пипс сидел в глубоком кожаном кресле, которое давно перестало быть мебелью и превратилось в слепок его собственного скелета. Сухонький, с пергаментной кожей, туго обтягивающей череп, он больше походил на забытый в шкафу чертеж, чем на человека. На полированном дубовом столе перед ним, рядом с граненым стаканом, в котором таял лед, лежала она. Кремлевская таблетка.

Она не походила на лекарство. Идеально гладкий, матово-черный шарик, похожий на окаменевшую каплю нефти. В ней не было ни бликов, ни изъянов. Пипс взял ее двумя дрожащими пальцами. Двадцать лет назад, в гулком кабинете с видом на Спасскую башню, ему сказали, что это панацея. Биополимерный симбионт, который растворится в крови, перестроит изношенные клапаны сердца, вычистит сосуды от векового холестерина и подарит еще лет тридцать.

— Проглоти, Пипс, — напутствовал его тогда человек с глазами цвета выцветшей бересты. — Это просто кремний и аминокислоты.

Пипс знал цену этому «просто». Он знал, что внутри черной сферы спит холодный, как вакуум, искусственный интеллект. Идеальный соглядатай. Каждую секунду его нового, омоложенного бытия будет транслироваться прямо на Лубянку: пульс, давление, содержание алкоголя в крови и, что самое страшное, его мысли, которые ИИ научился читать по микромоторике лицевых нервов.

Он занес таблетку над приоткрытым ртом.

И в этот момент тишину старого отеля разорвал первый крик.

Это был не пьяный вопль подгулявших туристов. Это был звук лопнувшей струны — высокий, вибрирующий, полный первобытного ужаса. Крик оборвался влажным хрустом.
— Avanti! — рявкнул кто-то внизу, на итальянском, и этот голос эхом покатился по мраморному холлу. — Chiudi le porte!

Пипс медленно опустил черный шарик в карман. С кряхтением, упираясь местами подагрическими руками в подлокотники, начал выбираться из кресла.

Внизу ударил первый выстрел. Сухой, кашляющий хлопок «Беретты». За ним — второй, третий. Посыпалось стекло.

Пипс знал этот темп. Так работают люди, которые не боятся полиции. Так работают те, кому нечего терять.

Память, услужливая и ядовитая, как старый цианид в полости зуба, развернула перед ним картину десятилетней давности. Сицилийское солнце, выжженная трава и самый опасный клан Италии, который он тогда методично, с хирургической точностью скормил акулам. И этот проклятый робот, который чуть не размазал Пипса по гладиаторскому амфитеатру…
Тогда агент оставил в живых только младшего Сальваторе — визгливого, похожего на хорька мальчика. Детей  и дам Пипс не трогал…
Пипс помнил, как тот ползал у его ног, пачкая дорогие туфли в собственной моче, и клялся отомстить всему, что Пипс любил.

Дверь номера не выдержала. Она не открылась — она влетела внутрь вместе с косяком, подняв облако старой штукатурки.

На пороге возник первый из них. Массивный, в не по размеру дорогом костюме, с золотой цепью на бычьей шее. В руках — потертый «Узи». Глаза мафиозо расширились, узнавая в полумраке комнаты ту самую тень, которая когда-то отняла у него семью.

— Старый враг, — прошипел итальянец, вскидывая ствол. — Наконец-то мы отомстим!

Палец мафиозо лег на спусковой крючок.

Время для Пипса всегда было резиновым. Он видел, как медленно, тягуче начинает вращаться барабан затвора, как вылетает первый золотистый патрон. С кряхтением, которое на этот раз перешло в утробный рык, Пипс рухнул на пол. Не изящно, не по-шпионски — он просто сложился, как марионетка с обрезанными нитями, и закатился подобно дубовой чурке, под массивный, такой же дубовый стол.

Пули вошли в кресло. Клочья дорогой кожи и поролона брызнули во все стороны.

Итальянец шагнул в номер, поводя стволом. За его спиной замаячили еще двое. Они шли убивать, упиваясь собственной безнаказанностью, предвкушая, как пустят пулю в затылок легенде.

И тут из соседнего коридора, из-за поворота, ведущего к лифтам, прилетел не звук. Прилетел шелест.

Тяжелый, дорогой шелест шелка.

В дверном проеме, переступив через труп коридорного, возникла фигура. Невысокая, сгорбленная, в безупречном черном кимоно. Лицо скрывала традиционная маска мэмпо, оставляя открытыми лишь глаза — абсолютно пустые, темные колодцы. В руках у фигуры не было пистолета. В правой руке блестела длинная, изогнутая сталь — катана с рукоятью из потрескавшегося самэ.

Мафиозо замер. Инстинкты зверя, привыкшего к пороху и свинцу, столкнулись с чем-то древним, иррациональным.

— Cosa cazzo... — выдохнул итальянец.

Якудза не ответил. Он сделал шаг. Его движение было лишено суеты — это был шаг падающей гильотины. Сталь со свистом распорола спертый воздух номера.

Первый мафиозо даже не успел нажать на спуск. Лезвие вошло ему в грудную клетку, чуть ниже ключицы, и вышло из спины, не замедлив ни на миллиметр. Брызнула артериальная кровь, заливая золотой галстук. Тело еще стояло секунду, извергая из горла бульканье, а затем рухнуло, увлекая за собой тяжелый столик из бубинго.

Второй вскинул «Узи», но его руки, привыкшие нажимать на курок, оказались слишком медленными. Якудза скользнул вбок, уходя с линии огня с текучей грацией воды. Его свободная левая рука метнулась вперед. Пальцы, твердые как железо, ударили мафиозо в кадык. Хруст хрящей потонул в новом взрыве — внизу, в холле отеля, сдетонировала светошумовая граната.

Здание вздрогнуло. С потолка номера Пипса посыпалась штукатурка.

Третий, самый молодой из итальянцев, понял, что сталь быстрее пороха. Он развернулся, чтобы бежать, но наткнулся на Пипса. Старый разведчик, выбравшись из-под стола, стоял на четвереньках. В его руке не было оружия. Только та самая черная таблетка, которую он подобрал с ковра.

Их взгляды встретились. В выцветших глазах Пипса не было страха. Там была лишь вековая, космическая усталость. Он сжал черный шарик в кулаке, чувствуя, как острые грани кремния впиваются в ладонь.

Молодой мафиозо замахнулся кастетом.

Якудза оказался между ними. Он не стал убивать итальянца. Он просто шагнул ему за спину и одним точным, экономным движением перерезал ахиллово сухожилие. Мафиозо рухнул на колени, открыв рот в беззвучном крике, и ткнулся лицом в ворс ковра.

В номере повисла звенящая, оглушающая тишина, нарушаемая лишь воем сигнализации и далекими, затухающими взрывами в холле.

Якудза медленно повернул свою безликую голову к Пипсу. Склонился в глубоком, уважительном поклоне. Старые счеты были сведены: клан, который Пипс уничтожил в Сицилии, когда-то вырезал семью этого самурая, и теперь долг крови был оплачен чужой кровью. Агент выпрямился, молча убрал катану в ножны и так же бесшумно, как появился, растворился в клубах пыли и сизого порохового дыма.

Пипс остался один посреди разгромленного номера, посреди четырех трупов. Он разжал кулак. Черная таблетка лежала на ладони, покрытая его собственной кровью.

Он посмотрел на нее, затем перевел взгляд на разбитое окно, за которым начинался хаос большого города.

— Ну давай, — прохрипел он, обращаясь то ли к бездушному кремнию, то ли к Богу, в которого никогда не верил. — Передавай.

И забросил таблетку в сухой, пахнущий старостью и порохом рот. Проглотил, даже не запив. Холодный разум Лубянки наконец получил полный, ничем не ограниченный доступ к его сердцу. А сердце Пипса, впервые за долгие годы, билось ровно и спокойно.

Глава 6. Фарфоровый человек в осаде из хрома и сукна

Сирены выли не снаружи, а где-то глубоко под сводами черепа, пульсируя в такт ошалевшему сердцу. Просторный холл пентхауса, еще час назад дышавший гулкой, стерильной пустотой, вдруг взорвался суетливым, пестрым хаосом. Мелькали начищенные до зеркального блеска пуговицы на синих кителях — полиция, прибывшая с пугающей, противоестественной быстротой. Суетились горничные, сбившись в дрожащую стайку у золоченой консоли; их крахмальные чепцы сбились набок, а в расширенных от первобытного ужаса глазах плясали отблески полицейских мигалок, просачивающиеся сквозь панорамные окна.

В углу, хищно щелкая затворами и ослепляя вспышками, топтались репортеры. Они напирали плотной, галдящей массой, засыпая воздух вопросами на ломаном русском и гортанном английском, требуя комментариев, протягивая к лицу Пипса черные пасти микрофонов, похожие на клювы железных ворон.

А потом сквозь этот гомон пробились те, кто встречал его в аэропорту. В безупречных, мышиного цвета плащах, лица которых казались вылепленными из одинакового, лишенного пор воска. Они взяли его в плотное, не оставляющее воздуха кольцо.
— Мистер Пипс, ради бога, простите. Экстраординарная ситуация. Мы немедленно увозим вас на объект. На закрытую военную базу.
— Что? — Пипс непонимающе моргал, переводя взгляд с их бледных лиц на багровую ссадину на скуле одного из портье. — Какая база? У меня в девять утра встреча.
— Ваша жизнь в опасности, — веско, с похоронной интонацией произнес второй, аккуратно, но настойчиво подталкивая гостя к лифтам. — Мы не можем гарантировать вашу безопасность в этих стенах.

Пипс смотрел на них, на суетливых полицейских, на бледных горничных, на хищных репортеров, и чувствовал лишь звенящую, ватную пустоту. Весь этот театр абсурда, весь этот липкий, пахнущий порохом и дешевым парфюмом страх казался дурным сном, затянувшейся пересадкой. Он молча высвободил рукав своего твидового пиджака из цепких пальцев агента, кивнул, словно соглашаясь с правилами нелепой игры, и пошел в спальню. Плотно затворил за собой тяжелую дубовую дверь, отсекая весь этот карнавал. Не раздеваясь, ничком упал на прохладный, пахнущий лавандой и озоном шелк итальянского постельного белья. Тяжелое верблюжье одеяло накрыло его с головой, как саван, и через минуту Пипс уже спал — глубоко, без сновидений, с легким, почти детским посапыванием.

Утро началось с тишины. Но это была не та звенящая пустота, к которой он привык в своем лондонском особняке. Эта тишина была тяжелой, материально плотной, охраняемой.

Пипс спустился в гостиную, на ходу поправляя узел галстука, и замер. У зашторенного окна, расставившись по невидимым точкам правильного пятиугольника, стояли пятеро. Морские пехотинцы. Камуфляж казался слишком темным для городского интерьера, а их лица были абсолютно неподвижны, словно высеченные из серого гранита. Пять пар глаз синхронно, без единого звука, повернулись к нему.

Пипс молча прошел мимо них в коридор. Там, подпирая плечами стены, оклеенные шелковыми обоями ручной работы, замерло еще человек десять. Охрана. Живое, дышащее оцепление. Они расступались перед ним, образуя живой коридор, и снова смыкали спины, стоило ему пройти. Пипс налил себе в тяжелый хрустальный стакан ледяной воды из графина. Вода пахла озоном. Он выпил ее залпом, чувствуя, как по пищеводу разливается спасительный холод.

В кармане завибрировал телефон. Номер был скрыт.
— Мистер Пипс? — голос в трубке сочился медом, патокой и легким, едва уловимым запахом паленого пластика. — Мое имя вам ничего не скажет. Я продюсер. У меня есть для вас предложение, от которого ваше сердце начнет биться в ритме танго. Давайте выпьем кофе. Прямо сейчас. Кафе «Пушкин», у вашего отеля. Пять минут.
— Кафе, — эхом повторил Пипс, глядя, как гранитный пехотинец у окна едва заметно качнулся с пятки на носок. — Хорошо. Буду через десять.

Он положил трубку. Кремлёвская таблетка работала.
Пипс провел рукой по лицу. От вчерашнего трансатлантического изнеможения не осталось и следа. Кожа натянулась, исчезли тени под глазами. Кровь бежала по венам не просто быстро — она пела, она гудела, как высоковольтный провод. Окружающий мир обрел пугающую, звенящую резкость. Каждая ворсинка на ковре, каждая трещинка на позолоте рамы, каждая капля влаги на стекле вспыхивали алмазной гранью. Страх, который так щедро пытались всучить ему полицейские, продюсеры и гранитные пехотинцы, просто не находил в нем места. Для страха нужна была уязвимость, трещина в броне, а Пипс чувствовал себя отлитым из цельного, кипящего металла. Ему было не просто спокойно — ему было восхитительно, почти божественно весело.

Он накинул на плечи тяжелое пальто, прошел сквозь молчаливый строй охраны, которая расступалась перед ним с почти священным трепетом, и вызвал лифт.

Морской, плотный как волна воздух ударил в лицо, острый и чистый, как нашатырь. Над городом висел густой, жемчужный смог, подсвеченный снизу тревожным багрянцем. Пипс поднял воротник, втянул ноздрями запах выхлопов, мокрого асфальта и приближающейся метели. У обочины, хищно поблескивая черным лаком в тусклом свете фонарей, уже ждала тонированная машина без номеров.

Продюсер ждал его за столиком у окна. Пипс улыбнулся ему — широко, искренне, показывая идеально ровные, слишком белые зубы — и шагнул внутрь, прямо в пасть этого ледяного, непредсказуемого города. Он шел сквозь расставленную на него ловушку, и ему отчаянно, до дрожи в кончиках пальцев, хотелось узнать, что же будет дальше.

Глава 7. Сливки мирового шпионажа в утреннем эспрессо

Тяжелая дубовая дверь кофейни отсекла Пипса от промозглой улицы, пахнущей мокрым асфальтом и выхлопными газами. Внутри пахло иначе: пережженным арабикой, дорогим парфюмом и густым, осязаемым напряжением.

За дальним столиком, под фальшивой пальмой из крашеного пластика, его уже ждали. Продюсер. Человек с лицом, похожим на плохо пропеченный блин, который отчаянно пытались разгладить утюгом. На его губах застыла улыбка — профессиональный протез, выставленный ровно на тридцать два фарфоровых зуба. Она не касалась глаз, в которых плескалась серая, как ноябрьская Миннесота, тоска.

— Мистер Пипс! — воскликнул он, всплеснув пухлыми руками, и заговорил на чистом, почти академическом русском, лишь слегка спотыкаясь на шипящих. — Вы опаздываете на целую вечность! Я уже заказал вам двойной ристретто. Без сахара. Вы же у нас ветеран и теперь живете по строгой кремлевской диете, да?

Он театрально понизил голос, склоняясь над столом, и перешел к сути, ради которой Пипс вообще переступил порог этого капкана:
— Я тут накидал синопсис. Очередная Бондиада, уровень — бог! Представьте: Бонд падает из стратосферы без парашюта, пробивает крышу небоскреба в Дубае, а там, в пентхаусе, его ждет главная злодейка. И знаете, что она делает? Она не пытает его лазером. Она кормит его просроченным кефиром! И пока наш герой мучается от взрывного метеоризма, она скачивает коды запуска прямо из его смарт-часов. Гениально, не находите? Настоящий постмодерн!

Пипс не находил. Он медленно обводил зал взглядом, и его внутреннее зрение, обостренное до звона, фиксировало детали, недоступные обычному посетителю.

Вон там, у окна, опять все те же две знакомые по старым, дурно пахнущим делам старухи из французской DGSE. Мадам Клюква и Мадам Зефир. Они пили чай из пакетиков, кутались в одинаковые бежевые кардиганы из верблюжьей шерсти и делали вид, что увлеченно вяжут крошечный носок для куклы. Но спицы в их морщинистых руках двигались в абсолютном, математическом тактильном ритме азбуки Морзе, передавая шифровку в Лион. От них тянуло застарелым запахом «Шанель номер пять» и провалом в Касабланке в девяносто восьмом.

За их спинами, притворяясь глубоко задумавшимся туристом, сидел агент МИ-6. Профессионал до мозга костей. Он листал глянцевый путеводитель по Москве, но его зрачки не двигались по строчкам — они сканировали отражения в выпуклом боке чайной ложечки.

Чуть левее, за колонной, притаилась тройка из китайской МГБ. Они не пили кофе. Они синхронно, с пугающей точностью механизма, поглощали палочками пресный рис из картонных коробок. Их лица были непроницаемы, но Пипс видел, как подергивается левый уголок рта у старшего — верный признак того, что алгоритм распознавания лиц только что поймал в толпе официантку, которая не должна здесь находиться.

Немецкая BND оккупировала дальний угол. Двое в безупречных серых костюмах, которые никогда не мнутся. Они молча играли в шахматы, но фигуры на доске стояли в начальной позиции. Они просто передавали друг другу под столешницей микро-SSD, спрятанный в коробке из-под гаванских сигар.

Агент сигуранцы — румынской разведки — нервно теребил салфетку, рассыпая вокруг себя тончайшую пыльцу кокаина, и стрелял глазами по сторонам, ожидая эвакуации.

Из Моссада пришли двое: парень с внешностью скучающего стартапера и девушка, читающая Тору на планшете. Они сидели спина к спине, контролируя оба выхода, и их пальцы синхронно отбивали на коленях ритм готовящегося точечного удара.

В углу, тяжело осев на хрупкий венский стул, потел габоновский В2. На его коленях лежал потертый «Калашников» с деревянным прикладом, небрежно накрытый скомканной салфеткой, а в глазах читалась абсолютная готовность устроить здесь банановую республику прямо посреди бизнес-ланча.

И над всем этим серпентарием, балансируя подносом с пятью чашками капучино, возвышалась она. …Здоровущая стюардесса «Аэрофлота» из рейса Пипса три дня назад. Тот же монументальный бюст, туго обтянутый форменным пиджаком, та же сложная архитектурная прическа, способная выдержать любую турбулентность. Сегодня на ней был передник кофейни, но тяжелая походка и привычка держать спину так, словно за ней находится аварийный люк, выдавали ее с головой.

Она подошла к столику Пипса, чтобы сменить пепельницу. Наклонилась — так, что ее тень полностью накрыла продюсера с его идиотским синопсисом.
— Они знают про таблетку, — прошелестела она Пипсу прямо в ухо, источая запах озона и авиационного керосина. — Кремлевская химия в твоей крови фонит, как реактор. У тебя есть ровно три минуты, прежде чем китайцы пустят бинарный газ через вентиляцию. Выйди через кухню, там синий фургон.

Пипс медленно кивнул, не меняя выражения лица. Он чувствовал себя не просто полным сил. Кремлевская таблетка, растворившаяся в его крови полчаса назад, превратила его кровь в жидкий плутоний. Время вокруг загустело, как старый мед. Он слышал, как бьется сердце румынского агента — испуганно и часто, как крылья мотылька. Он слышал, как шуршит нейлоновая нить на спицах француженок. Он так хорошо видел, что видел тепловые контуры людей сквозь толстую дубовую столешницу.

— Газ через вентиляцию? — переспросил он стюардессу одними губами.
— И снайпер на крыше жилого дома напротив, — так же беззвучно ответила она, выпрямляясь и мило улыбаясь продюсеру. — Приятного аппетита, мальчики.

Продюсер, ничего не заметив, воодушевленно продолжал, брызгая слюной:
— А в третьем акте, мистер Пипс, представьте! Бонд выпивает этот кефир, и у него открывается третий глаз! И он начинает видеть сквозь стены! Мы возьмем вас консультантом по сверхсекретным технологиям КГБ, у вас же такой богатый бэкграунд! Сумма прописью вас приятно удивит!

В этот момент, напряжённая как глютеусы увлеченного любовника…, атмосфера в кафе с треском лопнула.

Синхронно, словно получив невидимый приказ, зашевелились тени. Габонский В2 сбросил салфетку со своего «Калашникова». Китайцы одновременно щелкнули складными ножами, спрятанными в рукавах. Дамы уронили вязание, и стальная спица вонзилась в паркет в миллиметре от лакированного ботинка агента МИ-6.

Продюсер осекся на полуслове. Его фальшивая улыбка наконец-то достигла глаз, но это был ужас человека, осознавшего, что он сидит на ящике с динамитом.

Пипс медленно положил на стол купюру. Он не встал. Он просто позволил таблетке взять полный контроль над его нервной системой. Мир вокруг взорвался калейдоскопом из хрусталя, пороховой гари и разлетающихся вдребезги чашек. Утренний эспрессо закончился, начиналась настоящая Бондиада.

Глава 8. Синяя симфония на М-стрит

Время как бы застыло, подобно мухе в вазелине.
Вашингтонское утро на М-стрит по-прежнему пахло пережженным кофе, остывающим асфальтом и фальшивым благополучием. За столиком у окна, где солнце лениво резало пыльный воздух на золотые ломтики, всё так же сидел Пипс. Он всё ещё медленно вращал в пальцах тонкую ножку бокала, наблюдая за тем, как на дне оседает маслянистая капля. Голливудский продюсер, начиная привставать, все ещё что-то бубнил о синдикации прав, нависая над столешницей всем своим рыхлым телом.

Пипс смотрел не на его шевелящиеся, как пара дождевых червей, губы. Он смотрел на оттопыренные спереди льняные брюки собеседника. Ткань натянулась до предела, и в складках уже угадывался хищный, угловатый абрис.
Да нет, - мотнул головой Пипс. – Ну не настолько я красив даже для этих…
И он был как всегда прав. От штанов продюссера струился пластиковый запах оружейной смазки, который не смог перебить даже густой аромат эспрессо.

Время загустело, как дешевый сироп.

Пухлая ладонь продюсера нырнула в карман. Вытащила. Тяжелая, матово-черная сталь Дезерт Игла ударилась снизу об стол с глухим, окончательным стуком, перекрывшим джазовый саксофон из динамиков.
Пипс не стал тянуться за своим пистолетом, так как его не было....
Он просто и резко подался вперед, через липкую лужицу пролитого латте. Его указательный палец — старый, сухой, костлявый, твердый как эбеновое дерево — с хирургической точностью вошел в мягкую ямку над адамовым яблоком продюсера.

Мерзко хрустнуло.

Продюсер издал звук сдувающейся резиновой игрушки. Его челюсти лязгнули, перекусив собственный язык. Глаза, секунду назад полные самодовольного торжества, выкатились из орбит и налились красным. Он захрипел, пытаясь вдохнуть воздух продавленной трахеей, и начал медленно, пугающе медленно сползать со стула на черно-белую плитку пола.

— Человеку плохо! — закричал Пипс, вскакивая так резко, что ножки его стула проскрежетали по полу. Он орал, перекрывая нарастающую панику, указывая пальцем на синеющее лицо только что вполне себе милого совеседника. — Врача! Кто-нибудь, вызовите врача!

Но врачи уже не понадобились бы никому.

Из латунных решеток вентиляции под потолком повалил густой, фосфоресцирующий синий дым. Это была первая порция бинарного газа. Дым не полз — он тек, как жидкий лед, заполняя зал, оседая на хрустальных подвесках люстр и окрашивая крахмальные скатерти в цвет грозового неба.

Первым упал габоновец, сидевший у барной стойки. Он только успел звякнуть примкнутым магазином своего Калашникова, как из-за соседнего столика, где чинно пили утренний брют две французские дамы в шляпках с вуалью, взметнулся стальной вихрь. Спицы для вязания — длинные, серебряные, предназначенные для тяжелых шалей — прошили его шею и кадык с обеих сторон. Габоновец булькнул, выронил автомат и рухнул лицом в блюдо с круассанами, а дамы, не сговариваясь, аккуратно промокнули спицы льняными салфетками.

В центре зала, там, где синий дым был особенно плотным, сцепились мертвой хваткой два безупречных кроя. Синий блейзер Моссад столкнулся с нефритово-зеленым шелком китайской разведки. Они не стреляли. Они душили друг друга собственными галстуками, ломали пальцы, выдавливали глаза и рвали зубами артерии. По их идеально выбритым щекам текла кровь, мгновенно смешиваясь с синим туманом и становясь фиолетовой.

У главного входа итальянцы — трое братьев в одинаковых кремовых костюмах, похожих на похоронных агентов из Палермо — методично, без суеты задвигали тяжелые чугунные засовы. Массивная дубовая дверь глухо стукнула. Путь к отступлению был отрезан.

В панорамных окнах, выходящих на улицу, замаячили темные силуэты. Турки. Они не пытались войти. Они просто стояли за стеклом, прижавшись к нему бледными лицами, и медленно водили по бронированному пластику стволами укороченных пистолетов-пулеметов, выбирая цели.

Пипс понял, что первый этаж превратился в герметичный аквариум, наполненный газом и смертью. Он бросился к служебной лестнице. Его лакированные туфли с чавканьем скользили по крови и прочим жидкостям неизвестного происхождения. И Пипс точно не хотел знать откуда они тут произошли.

Он уже заносил ногу на первую ступеньку второго яруса, когда ледяная, нечеловечески сильная рука вцепилась ему в щиколотку.

Продюсер. Он не умер. Он поднялся с пола, и его лицо теперь напоминало маску утопленника, пролежавшего на дне неделю. Синие губы растянулись в беззвучном оскале, из пробитого горла с влажным свистом вырывался воздух. Он висел на ноге Пипса всей своей массой, скребя ногтями по паркету, и тянул его вниз, в синий дым.

И тогда кафе взорвалось криком.

Орали французские дамы, чьи высокие прически дрожали от ужаса. Орали китайцы, которым Моссад только что выдавил гортань. Орали итальянцы у дверей, осознав, что синий дым просачивается уже и под створки. Орали турки за стеклом, колотя прикладами по пуленепробиваемому фасаду. Орали агенты в своих дорогих костюмах.

Пипс с размаху опустил каблук на костяшки синего кулака. Раздался тошнотворный хруст дробящихся фаланг, но хватка не ослабла.

Кошмар. Липкий, осязаемый, пахнущий озоном и медью. Пипс запрокинул голову к потолку, над которым сгущался синий дым, и открыл рот, чтобы закричать в унисон со всеми, но из его горла не вырвалось ни звука. Мир сузился до одной пульсирующей точки — холодного дула Дезерт Игла, которое кто-то аккуратно приставил к его затылку сквозь клубы тумана.

Синий дым сомкнулся над ними, навсегда запечатав стеклянный куб кафе на М-стрит.
Нечеловеческим усилием Пипс сорвал с себя, уже совсем внешне зомбоидного «продюссера» и, оставив к руке того свой новенький ботинок, всё-таки рванул по лестнице.

Глава 9. Багровый галоп сквозь витрину

Воздух на втором этаже обжигал легкие, как расплавленное стекло. Старый агент втягивал его судорожно, короткими, рваными глотками, но каждый из них лишь глубже проталкивал в альвеолы едкую химическую взвесь. Газ, тяжелый и маслянистый, стелился по дубовому паркету сизыми змеями, оседая на позолоте дверных ручек липкой, невидимой смертью. В висках бухал набат, перед глазами плыли радужные круги, а колени предательски подкашивались, превращая каждый шаг в восхождение на Голгофу.

Снизу, с первого этажа, доносился чудовищный, разноголосый хор агонии. Выли, кричали и хрипели вражеские агенты. Их гортани, разъеденные тем же невидимым ядом, издавали звуки, не предназначенные для человеческого уха — влажный треск рвущихся связок, бульканье и скрежет. Им не повезло. Вентиляционная шахта, по которой они поднимались, оказалась идеальной трубой крематория, а Пипс, старый лис, почуяв неладное еще в переулке, успел задержать дыхание на первой лестничной площадке. Он платил за это спасение сейчас, чувствуя, как свинцовая усталость наливается в каждую мышцу, но он был жив. Пока еще жив.

Смерть дышала ему в затылок, но пришла она не из ядовитого тумана.

Пол под ногами дрогнул от тяжелого, быстрого шага. Пипс не успел даже обернуться — его спину и грудь, вместе с хрупкими ребрами, намертво захлестнули две каменные колонны. Та самая огромная стюардесса-официантка легко оторвала 100-килограммового агента от пола. В ней самой было не меньше полутора центнера сплошных мышц, обтянутых форменным нейлоном. Она не крякнула, не согнула спину, а лишь коротко выдохнула сквозь сжатые зубы, словно поднимала пустой поднос.

— Спокойно, старина, — пророкотал над ухом Пипса ее голос, низкий и абсолютно лишенный паники. Он звучал так, словно они находились не в центре химической атаки, а в тихом купе ночного экспресса. — Просто доверься гравитации.

И она понеслась.

Это не был бег. Это был тяжелый, сокрушительный галоп. Огромные ноги в начищенных туфлях с железными набойками били в пол с ритмичностью парового молота. Коридор второго этажа — узкий, заставленный антикварными тумбами и пыльными пальмами в кадках — превратился в смазанную полосу. Стюардесса не сбавляла шага. Она выставила вперед массивное плечо, и тяжелая рама французского окна, украшенная витражными лилиями, встретила их с сухим треском ломающегося ясеня.

Осколки брызнули во все стороны хрустальным дождем.

Пипс не противился. Удивление выжгло остатки страха, оставив после себя лишь звенящую, абсурдную пустоту. Он летел, крепко прижатый к груди живой горы, и видел, как за их спинами беззвучно — газ поглотил звук — вспухает огненный шар. Кафе, их старая, пропахшая кофе и предательством штаб-квартира, изрыгнуло из своих недр сноп ревущего пламени. Стены разлетелись в мелкую щепу, крыша взлетела на столбе черного дыма, а фасадная вывеска закувыркалась в воздухе, как подбитая ворона.

Они летели на багровом фоне этого взрыва.

Мир вокруг замедлился, превратившись в сюрреалистичную диораму. Багровый свет залил улицу, превратив мокрый асфальт в реку жидкой лавы. Прохожие, еще не понявшие, что произошло, застыли в нелепых позах, отбрасывая на стены гротескные, вытянутые тени. Пипс видел каждую деталь: капли дождя, застывшие в воздухе, испуганный глаз голубя, сидевшего на карнизе, собственную руку, безвольно бьющую по стальному бедру спутницы. В ушах стоял только свист ветра и глухой, утробный гул рождающегося пожара.

Земля неслась навстречу, но удара не последовало.

Их падение оборвалось мягким, пружинящим толчком. Они рухнули на гору картонных коробок, сваленных в кузове старого, дребезжащего грузовика. Гофрированный картон смялся, осыпав их дождем из пенопластовой крошки и упаковочной пленки. Машина, чудом не попавшая под ударную волну, взвизгнула покрышками. Водитель, видимо, тоже почуявший запах беды, уже жал на газ, уводя свой рыдван из-под обломков.

Пипс лежал на спине, глядя в низкое, вашингтонское небо, сквозь которое медленно проступали первые звезды. Кузов ходил ходуном на раздолбанной подвеске. Рядом, тяжело дыша и распространяя вокруг себя запах паленого синтепона и дешевого цветочного парфюма, сидела стюардесса-официантка. Она невозмутимо поправляла сбившуюся набок юбку.

Грузовик, надрывно кашляя прогоревшим глушителем, набирал скорость, унося их прочь от дымящихся руин. Позади, в багровых сумерках тонущего в газу города, медленно оседала туча кирпичной пыли. Старый агент Пипс закрыл глаза. Впервые за последние двадцать лет он позволил себе не думать о завтрашнем дне. Завтра для него уже наступило, и оно пахло гарью, картоном и абсолютным, звенящим спокойствием.

Глава 10. Золотая Звезда в кармане ветхого пальто

Пахло застарелым перегаром, кислыми щами и сырой шерстью. В гулкой тишине явочной квартиры, расположенной на последнем этаже доходного дома с видом на ржавые купола закрытой церквушки, этот густой, плотный дух казался почти осязаемым. Он оседал на тяжелых бархатных шторах, впитывался в рассохшийся дуб паркета и лениво колыхался в мертвенном свете голой лампочки Ильича. Старик Филин был снова, по своему обыкновению, пьян.

Он сидел, глубоко утонув в продавленном кожаном кресле, которое жалобно поскрипывало при каждом его вздохе. Филин не сползал набок, не пускал слюну в воротник несвежей сорочки и не пытался декламировать Есенина, как это бывало обычно. Его мутные, желтоватые, как старый пергамент, глаза смотрели на мир с пугающей, хирургической трезвостью. Он был пьян, но …адекватен, и от этой адекватности веяло могильным холодом.

Напротив, в точно таком же скрипучем кресле, монументально возвышалась стюардесса. Форменный китель «Аэрофлота» трещал на ее необъятной груди, а налитые икры туго обтягивала синяя юбка. На ее лице, простом и открытом, застыло выражение скучающей покорности судьбе. Рядом с ней, вжавшись в спинку так, словно хотел просочиться сквозь дерматин, сидел Пипс. Он был похож на мокрого, взъерошенного воробья: узкие плечи, острый кадык, нервно дергающийся над воротником, и пальцы, до белых костяшек сжимающие пустой граненый стакан.

— Надоело, — хрипло выдохнул Филин, и его прокуренный голос прорезал густую тишину. — Сорок лет, Пипс. Сорок лет я вытаскиваю тебя из выгребных ям истории. Из-под колючей проволоки в Каракасе, из-под гусениц танков в Праге, из петли в Бейруте. Я списывал на тебя провал операции в Бейпурже, когда ты умудрился продать секретный микрофон местному торговцу фалафелем. Я прикрывал твою задницу перед Конторой, когда ты влюбил в себя племянницу бельгийского резидента и тот вырезал половину нашей агентурной сети в Бенилюксе.
Я говорил Москве, что ты — гений импровизации. А ты, Пипс, просто хронический, неисправимый идиот. Ты потерял хватку. У тебя трясутся руки, а вместо оперативной смекалки осталась одна сплошная рефлексия. Ты — отработанный материал. Ржавый инструмент.

Пипс улыбнулся. Так замечательно ругаться мог только Филин. Стюардесса-официантка медленно, с тяжелым вздохом поднялась, подошла к серванту и, с грохотом выставив на стол бутылку «Столичной», разлила водку по стаканам.

— Но сегодня праздник, — Филин криво усмехнулся, обнажив металлические коронки. — Сегодня, Пипс, мы гуляем и достаем призраков из нафталина.

Он с трудом, кряхтя, полез во внутренний карман своего ветхого, пахнущего псиной пиджака. Пальцы старика, скрюченные артритом, долго шарили в подкладке. Наконец он извлек на свет божий не шифрограмму и не пистолет, а плотный, пожелтевший конверт из плотного картона с выцветшим гербом. Сургучные печати по краям были черными, но целыми. Филин поддел их перочинным ножом.

Внутри, на плотной гербовой бумаге с водяными знаками, лежал машинописный текст. Филин нацепил на переносицу очки в тонкой металлической оправе, откашлялся и начал читать. Его голос изменился, обретя металлический, чеканный ритм диктора Левитана:

— «Совершенно секретно. Экземпляр единственный. Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик. Указ. За выполнение особо важного задания Родины за рубежом, сопряженного с исключительным риском для жизни, и проявленные при этом мужество и героизм… наградить… Пипса…» — Филин оторвал взгляд от бумаги и поверх очков посмотрел на съежившегося агента. — Твою настоящую фамилию я даже в пьяном угаре не произнесу, сам знаешь. «…присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали "Золотая Звезда"». Подпись. Председатель Президиума бла-бла-бла и секретарь тот же. Двадцать четвертое мая тысяча девятьсот восемьдесят первого года.

В комнате повисла звенящая, абсолютная тишина, в которой было слышно, как за окном гудит старый холодильник.

— После августовского путча, — буднично продолжил Филин, сворачивая документ в трубку, — архив Лубянки горел. Наши крысы бежали с корабля, сжигая хвосты. Этот указ сочли досадной бюрократической ошибкой, лишней бумажкой. Его списали в макулатуру. А через сорок лет, месяц назад, его нашли. В подвале краеведческого музея в Архангельске. В папке «Неликвид. Подлежит списанию». Москва, Пипс, в своем репертуаре. Бумажная волокита бессмертна. Указ легитимен. Звезда твоя.

Филин достал из другого кармана потертый бархатный футляр. Щелкнул замок. Внутри на черном шелке лежала пятиконечная рубиновая колодка и тяжелая, тускло поблескивающая золотом звезда.

— Но это лирика, — Филин захлопнул футляр. — А вот директива. Москва приказывает продолжать операцию «Голливуд». Срок — еще пять лет. Объект тот же. Легенда та же. Твоя тряска рук и старческий маразм теперь — часть легенды. Ты больше не проваливаешься, Пипс. Ты гениально играешь спивающегося, выжившего из ума пенсионера. Это твой новый оперативный образ. Понял?

-Так я и так…, - хотел ответить Пипс, но решил не отвечать. Его кадык судорожно дернулся. Он смотрел на бархатный футляр, на свои трясущиеся пальцы, на мутное окно, за которым начиналась типичная ноябрьская слякоть, и из его горла вырвался странный, булькающий звук — не то смех, не то рыдание. Сорок лет. Сорок лет он ждал пули в затылок или тихой отставки с пенсией в три рубля, а получил Героя Советского Союза, который юридически должен был висеть на его груди еще в прошлом тысячелетии.

Стюардесса-официантка, до этого момента бывшая лишь безмолвной громоздкой декорацией, сделала шаг вперед. Движение было неестественно плавным для ее массы. Она наклонилась к Пипсу, и дешевый запах ее цветочного парфюма вдруг перебил вонь кислых щей.

— Рот закрой, воробей, — сказала она низким, вибрирующим басом, от которого задребезжали стекла в книжном шкафу. — И стакан отдай, не для тебя налито.

Она одним движением сорвала с головы парик. Под ним оказался короткий, жесткий ежик абсолютно седых волос. Затем ее огромные, способные обнимать медведя руки метнулись к шее. Раздался сухой треск рвущейся ткани. Синяя форменная юбка и тесный китель распались по швам, осыпавшись на пол бесформенной грудой.

Перед оцепеневшим Пипсом стояла уже не стюардесса. На нем, тяжело уперев руки в бока, возвышалась оперативник Жупье Харчко. Дружище майор, которого Пипс снова не разгадал, в обличьях стюардессы Алёны и официантки!
Мастер мистификации и маскировки!
Два метра тренированных мышц, шрам, наискось пересекающий левую скулу, и глаза цвета выцветшей на солнце стали.

— В шоке, я погляжу? — Харчко оскалилась, и шрам на ее щеке побелел. — Не дрейфь. Я не обижаюсь.
Думаю, что «Голливуд» без присмотра оставлять нельзя, ты там такого наимпровизируешь, что нам потом пол-Америки выкупать придется. Подъем, герой. У нас через час борт Лос-Анжелес. И попробуй только проблеваться в бизнес-классе, лишу звезды прямо в полете. – старина Жупье задорно заржал.

Пипс медленно перевел взгляд с монументальной фигуры Харчко на бархатный футляр в руках Филина, затем на свои колени. Он глубоко, со свистом втянул воздух, пытаясь унять дрожь.

— Служу… Советскому Союзу, — просипел он севшим голосом и, пошатываясь, поднялся с кресла, чтобы принять свою Золотую Звезду, опоздавшую на целую жизнь.

Глава 10. Ржавчина на калифорнийском солнце

Воздух Лос-Анджелеса пах жженым сахаром, автомобильными выхлопами и тленом несбывшихся надежд. Старый агент Пипс, чьи суставы ныли от девятичасового перелета, а спина помнила каждый проваленный парашютный прыжок за последние сорок лет, сошел с трапа в душное марево калифорнийской осени.

Его встречали двое. Не сутулые клерки из юридического отдела киностудии с табличками, а две гранитные глыбы в не по размеру сшитых льняных костюмах. От них веяло тем самым, давно забытым холодком —дешевого гостиничного мыла и абсолютной, пугающей пустотой в глазах.
— Мистер Пипс, — пробасил тот, что слева, с шеей толщиной с заднюю ногу носорога. — Приносим глубочайшие извинения за инциденты в отеле и в кафе.
Второй, с лицом, похожим на плохо пропеченный блин, виновато склонил голову.
— Полный провал оперативной работы, сэр. Мы недооценили вражеских агентов. Желторотые птенцы из лос-анджелесского офиса умудрились превратить обычную деловую встречу в филиал скотобойни.
Пипс едва заметно дернул краем губ. В памяти всплыли летящие по воздуху стулья, звон бьющегося хрусталя, запах паленых волос и глухой стук черепа о кафель, когда он сам, прикрываясь меню, выводил из-под огня свою тушку. Он понял. Они в деле. Они все в заговоре против него. И извинялись они не за побоище. Они извинялись за то, что наследили. За то, что привлекли внимание.

— Забудьте, — сухо бросил Пипс, поправляя воротник плаща. — Я ознакомился со сценарием новой Бондиады.
Он намеренно произнес это кодовое слово. В нормальной ситуации после него должен был последовать перевод темы, вежливая улыбка и предложение выпить бурбона в тишине. Но гранитные парни лишь синхронно кивнули. Их челюсти синхронно, по-волчьи, дернулись.

Всё вокруг было подозрительно. Слишком яркий, режущий глаз неон Вайн-стрит. Слишком приторный запах орхидей из корзины, которую нес третий, незаметный человек, идущий в арьергарде. Слишком громкий, наигранный смех туристов. Пипс чувствовал это старым, атрофированным за годы кабинетной работы, но не заржавевшим чутьем. Вся эта легенда о консультировании голливудского блокбастера, о миллионах долларов за пару советов по рукопашному бою и устройству взрывных устройств, трещала по швам. Она воняла дешевой бутафорией. Его не нанимали учить актера красиво падать со скалы. Его везли на убой, в глухой мешок, и эти двое в льняном были лишь почетным караулом.

— В Лос-Анджелесе необходимо побывать на море, — сказал Пипс, прерывая затянувшееся молчание. Это не было вопросом. Это был тест.
— Разумеется, сэр, — с облегчением выдохнул «Блин». — Прогулочная яхта уже ждет в марине. Такой закат вы не увидите больше нигде в мире.

Город за тонированным стеклом лимузина тек сплошной, липкой лавой. Пипс смотрел на бесконечные бассейны на крышах, на бесконечную пробку на Сансет-бульваре, на пальмы, похожие на взбесившиеся желтые ананасы. Лимузин свернул с шоссе, нырнул под шлагбаум закрытой марины, и Пипс инстинктивно подобрался.

Она стояла у самого дальнего пирса, отсекая собой горизонт. Огромная, хищная, белая морская яхта. Двести футов холодной ярости и непомерного тщеславия. Пипс видел такие раньше, но не в Тихом океане. Такие левиафаны бороздили воды Монако, Кипра и Санкт-Петербурга. Плавучие дворцы наших олигархов, прячущих свои страхи и капиталы за зеркальным стеклом и вертолетными площадками. На корме не было названия, только тускло поблескивающий в закатном солнце герб — оскалившийся грифон.

Лимузин остановился.
— Прошу, — «Гранит» открыл дверь. — Солнце сегодня безжалостно. Вам стоит переодеться.
В каюте, пахнущей дорогим сандаловым деревом, лежал ворох одежды. Выцветшие шорты цвета вареного лосося и рубашка-гавайка с попугаями, способная ослепить пролетающего мимо пеликана.
— Это дресс-код, сэр, — пояснил «Блин», не мигая. — Хозяин не любит пафоса.
Пипс молча сбросил свой пожёванный местами плащ. Он натянул на себя эту нелепую, колючую синтетику. В зеркале на него смотрел не консультант киностудии, а престарелый турист, которого сейчас будут весело и аккуратно топить в теплых водах мирового океана или скармливать каким-нибудь акулам-каракулам.
Шорты жалко болтались на его сухих, мускулистых бедрах. Попугаи на груди буквально кричали о приближающейся опасности...

Спустя полчаса, когда палуба начала мягко покачиваться, а гудки сухогрузов слились в монотонный гул, Пипс вышел наверх.

Солнце падало в океан огромным, раскаленным ядром, окрашивая воду в цвет венозной крови. Ветер ударил в лицо, трепля бумажную гавайку. На корме, у поручней, стоял человек. Он был одет в безупречно белый костюм, и в сгущающихся сумерках казался вырезанным из мела. Он не обернулся на шаги, но Пипс знал, что его ждали.

— Мистер Пипс, — голос человека был тихим, но перекрывал шум волн. — Голливуд действительно купил права на вашу биографию. Но, боюсь, главную роль в этом фильме придется сыграть вам. Без дублера.

Пипс подошел к поручням и положил на них свои старые, изуродованные шрамами руки. Он смотрел на кровавый закат и понимал: сценарий новой Бондиады действительно написан гениально. Просто в нем не было хэппи-энда. Он глубоко вдохнул соленый воздух, прощаясь с сушей, и едва заметно кивнул, принимая правила игры.

Глава 11. Соленая пыль на пепельной гриве льва

Сизая, выжженная солнцем палуба частной яхты мелко вибрировала под дорогими кожаными туфлями. Океан лениво перекатывал тяжелую аквамариновую ртуть, и брызги, срываясь с острого форштевня, оседали на лице колючей, горьковатой пылью. Пипс стоял, вцепившись побелевшими костяшками в леер, и смотрел, как горизонт жадно пожирает раскаленный диск. В свои семьдесят он чувствовал каждую каплю этой соли на зубах, каждую трещину на высохших губах.

Тяжелый гул дизелей вдруг отрезало плотной, звенящей тишиной.

Она возникла из-за его спины совершенно беззвучно, словно соткалась из самого зноя и морского ветра. Он не слышал шагов, но его старое, изрезанное шрамами тело знало этот звук лучше, чем биение собственного сердца. Пространство за спиной стремительно заледенело.

Знакомо пахнуло парфюмом. Густой, сладковато-пудровый, с отчетливой нотой гвоздики и иланг-иланга аромат, который не смогли размыть ни сорок лет, ни два континента, ни три смены политического климата.
«Красная Москва».

Сорок лет назад в крошечном, пропахшем жареными каштанами парфюмерном магазинчике на Монмартре он купил ей эту тяжелую граненую склянку. Подарил со словами, что теперь от нее будет пахнуть победой. Она тогда лишь усмехнулась, прижимая ледяные пальцы к его обветренным губам.

По позвоночнику, от самого затылка до копчика, пробежала ледяная, электрическая дрожь. Огромные, морозные мурашки встали дыбом, приподнимая тонкую ткань льняной рубашки. В правом подреберье, там, где десятилетиями тлела глухая, ноющая язва, остро, до темноты в глазах, …кольнуло в печени. Тупая игла памяти вонзилась в старую рану.

Париж. Дешевая гостиница с видом на мокрую черепицу. Тогда они с ней действительно много выпили — кажется, целую бутылку контрабандного «Курвуазье», который он выменял у связного на две обоймы. И понеслось тогда... Закружилось в диком, пьяном вальсе прямо на сбитых шелковых простынях. Любовная лихорадка советского суперагента Пипса и лучшей агентессы АНБ. Чистое, кромешное безумие, в котором не было ни паролей, ни явок, ни завтрашнего дня. Только два врага, которые впервые за долгое время решили не убивать друг друга, а просто задохнуться в объятиях. Они дышали друг другом, пили друг друга, оставляя на простынях пятна пролитого коньяка и чужой, запретной крови. Это была их единственная, самая страшная и самая честная операция, провал которой означал бы смерть для обоих.

Пипс медленно, с тяжелым скрипом старых суставов, встряхнул своей пепельной гривой. Когда-то иссиня-черная, а теперь похожая на слежавшийся дым шевелюра старого льва взметнулась и снова опала на воротник. Он обернулся.

Воздух дрожал над раскаленным тиковым настилом.

Это действительно была она.

Время обошлось с ней на удивление милосердно, словно побоялось испортить свое лучшее творение. Седина благородным инеем выбелила виски, но не тронула густые волосы цвета воронова крыла. На высоких скулах лежал идеальный, тронутый солнцем фарфор. В уголках темных, как запекшаяся вишня, глаз залегли тонкие, едва заметные лучики — предательские следы сорока прожитых без него лет. На ней было простое белое льняное платье, которое на влажном ветру облепило сильное, казалось, не знающее дряблости тело.

Она не улыбалась.

Ее правая рука, унизанная знакомым платиновым браслетом — тем самым, в котором когда-то был спрятан смертельный заряд цианида — медленно, с пугающей, выверенной нежностью легла на его левую кисть, сжимавшую леер. Узкая, безупречная ладонь. Он почувствовал прохладу ее колец сквозь тонкую кожу своей перчатки. Пальцы нашли знакомые впадины на его суставах, прошлись по старым мозолям от спускового крючка старого «Макара».

— Здравствуй, мой лев, — произнесла она. Голос не изменился. Он по-прежнему был низким, с легкой, намеренной хрипотцой, от которой у него тогда, в Париже, подкашивались колени. — Яхта у тебя стала больше. А руки так же дрожат.

Пипс не отдернул руку. Он смотрел на их сцепленные пальцы — его, грубые, узловатые, в пигментных пятнах, похожие на сухую кору, и ее — гладкие, властные.

— Печень тоже, — хрипло ответил он, не узнавая собственного голоса. — Печень дрожит еще сильнее.

Она тихо, почти беззвучно рассмеялась, и этот смех был похож на скрежет битого стекла по бархату. Свободной рукой она коснулась его щеки, провела большим пальцем по глубокой вертикальной складке у рта.

— Бедный старый хищник. Море тебя совсем высушило.

Он закрыл глаза, впитывая этот запах, это прикосновение, эту невозможную реальность. Сорок лет они играли в смертельный пинг-понг чужими жизнями, передавая друг другу приветы через трупы посредников. И вот она здесь. На его яхте. Пахнет «Красной Москвой». И ледяная игла в печени медленно, сладко тает, уступая место тому самому, забытому головокружению. Безумию, у которого так и не истек срок давности.

Глава 12. Бездна цвета индиго и дикий крик напарника
Сцена 1
Что и говорить… Внезапная встреча 70-летнего суперагента Пипса со старой пассией из 80-х – секретным агентом АНБ Марией привела его в необычайное волнение, какое он не испытывал уже лет 30.
Воспоминания. Внутри зрел вулкан чего-то стремительно нарастающего. Пипс расчувствовался и не глядя взял в руки бокал с чем-то красным. Глотка сипела и шуршала песками Сахары. Ему срочно надо было выпить и он опрокинул в себя это что-то красное, с восторгом ощущая как что-то зашевелилось ниже пояса. Спереди.
-Давно такого не было, - подумал агент и стремительно вырубился. – Отравила-таки, дрянь такая, - запоздало промелькнуло в том месте, где у него, до этой встречи…, был нормальный мозг.

Сцена 2
Два часа спустя. На яхте, никого кроме заворочавшегося на палубе Пипса. Марии нет. А сверху, в голубом как глаза младенца небе, черным ястребом навис беспилотник Раптор, от которого отделялись две чёрные капли…
Да нет, не капли, мать твою!! Ракеты это!! - пронеслось в сознании. А у самых ног Пипса, как будто было мало Раптора и ракет, что - то типа чемодана помигивало и тикало. Ещё и бомба!
Прыгай, слышит Пипс и узнает голос своего напарника Жупье Харчко.
— Прыгай! — дикий рёв Харчко бьет по барабанным перепонкам, перекрывая оглушительный рев шторма.

Это не просьба и не приказ. Это сухой, как порох, треск лопнувшей струны, за которым неизбежно следует обвал. Пипс узнает этот тембр мгновенно, выхватывая его из какофонии ревущего моря. В этом хрипе нет страха — лишь звенящая, абсолютная сталь. Голос напарника, с которым они прошли через дюжину ледяных шлюзов и гнилых портовых доков.

Пипс не смотрит вниз. Взгляд его намертво прикован к узкому, залитому мертвенно-желтым светом палубному люку катера, что идет у них в кильватере.
Пипс чувствует лишь сухой жар адреналина, пульсирующий в висках. Яхта под ногами предательски застонала старым деревом. Нос судна задрался к самому небу, обнажив потемневшее днище, а корма стремительно проваливается в жадную пасть океана.

Палуба уходит из-под ног, превращаясь в крутую, уходящую в никуда горную лыжню. Время вязнет в холодном соляном растворе, растягиваясь в бесконечную, тягучую резину. Пипс отталкивается.

Сцена 3
Полет длится ровно половину вечности.

Ветер, еще секунду назад бывший враждебной стеной, вдруг расступается, принимая его в свои тугие, свистящие ладони. Мир распадается на ослепительные осколки. Сверху —безмятежная голубизна небес, прошитая серебряными молниями перистых облаков. Сбоку — исполинский, черный бок их тонущей яхты, с которого с грохотом планируют радужные ЛГБТ – шезлонги и зонтики. А прямо под ним, в десяти саженях вниз — вода.
Она не кажется твердой, нет. В свете тонущего судна она похожа на расплавленное стекло цвета индиго, густое, тяжелое и дышащее первобытным холодом. Пипс выставляет руки вперед, складывая ладони в узкую стрелу, прижимая подбородок к груди. Его гавайка пузырится на ветру, как парус призрачного корабля, а сандалии тянут вниз, к этой стеклянной могиле. Он видит собственное отражение на долю мгновения — искаженное, с широко распахнутыми глазами, летящее навстречу самому себе.

Удар.

Он не входит в воду — он прошивает ее насквозь, словно раскаленная игла прошивает плотный шелк. Свинцовый холод мгновенно стискивает грудную клетку тисками, выдавливая из легких остатки воздуха. Глухая, ватная тишина погребает его под собой, гася все звуки поверхности. Здесь, на глубине, царит абсолютное, бархатное безмолвие. Свет с поверхности мгновенно истончается, превращаясь в далекое, тусклое зеленоватое марево.

Пипс с силой работает ногами и устремляется вверх, к смутному, дрожащему серебру. Легкие горят, требуя вдоха, в груди разгорается тупой, обжигающий пожар. Перед глазами плывут радужные круги, а в ушах начинает глухо, предательски стучать собственная кровь.

Он пробивает поверхность с оглушительным, сиплым всхлипом.

Воздух врывается в горло, он по вкусу напоминает кровь, озон и порох. Море тотчас хватает его за волосы, отвешивает тяжелую пощечину ледяной волной, пытаясь утянуть обратно в свою ненасытную пасть. Пипс отплевывается, кашляет, судорожно цепляясь за ускользающую жизнь.

И тут же прямо над его головой, ослепляя, вспарывает водную гладь катер. Он здесь, огромный, хищный, пахнущий дизелем и смертью. Его стальной форштевень разрезает волны, поднимая пенные усы, и идет прямо на него. Пипс видит темный силуэт Жупье на корме — напарник уже скинул спасательный круг, и тот плюхается в воду в каком-то полуметре от головы Пипса, подпрыгивая на волнах.

— Греби, полковник! — ревет Харчко, перекрывая даже шум воды и ветра. — Вода выгрызет твои кости!
Пипс из последних сил бьет руками по воде, хватаясь за грубую веревку круга. Пальцы, сведенные судорогой, соскальзывают, но он вцепляется намертво, чувствуя, как нейлон впивается в кожу до крови. Катер сбрасывает ход, его винты ревут где-то пугающе близко, под днищем вскипает смертельный водоворот. Тяжелая, мокрая рука Жупье хватает Пипса за шиворот и, словно мокрого, бьющегося щенка, выдергивает из ревущей бездны, перебрасывая через низкий металлический борт.

Пипс падает на холодный рифленый настил, глотая ртом промасленный воздух. Он лежит, вжимаясь спиной в вибрирующую сталь, и смотрит в изрыгающее молнии небо. Его тело бьет крупная, неконтролируемая дрожь.

А над ним, вцепившись побелевшими пальцами в леер, стоит Жупье Харчко. Он не улыбается. Он просто медленно, с видимым облегчением выдыхает и сплевывает за борт соленую воду. Взгляд его при этом остается тяжелым и пустым, как ружейное дуло.
- Нагулялся, герой!?


Глава 13. Шёпот кремлёвской таблетки в бетонных джунглях

Соленая пена Санта-Моники билась о прорезиненный борт, оставляя на черном металле рваные, быстро тающие кружева. Двухмоторный катер, черный и хищный, как притаившийся в ночи скат, плавно сбросил обороты. Его винты последний раз тяжело провернулись в густой зеленоватой воде и замерли. Лос-Анджелес дышал тяжело и влажно. Воздух здесь пах не океаном, а раскаленным асфальтом, сладковатым дымом марихуаны и фальшивым блеском чужих амбиций.

Полностью преображённый, после экстремальных морских ванн, Пипс спрыгнул на мокрый пирс первым.
Твёрдая подошва его итальянских туфель глухо ударила о выщербленный бетон. Он машинально поправил лацкан легкого льняного пиджака, и глубоко вдохнул, пытаясь сбросить с плеч невидимый лет. За спиной тяжело спрыгнул Жупье Харчко. От оперативника веяло могильным холодом, который не мог пробить даже калифорнийский зной. Его серая, словно вылепленная из воска, кожа в неоновом свете портовых фонарей казалась мертвой.

— Проглотил её? — голос Харчко не звучал, он сочился сквозь сжатые зубы, напоминая скрежет наждачной бумаги по стеклу.

Пипс медленно обернулся. Ветер трепал его темные волосы, но взгляд агента оставался ледяным.
— Это был приказ. Мне ещё в Кремле передали капсулу. Сказали, это новая система экстренной связи, если собьют.
— Связь, — Харчко издал сухой, лающий смешок, от которого у случайного прохожего заледенела бы кровь. — Ты думаешь, они тратят изотопный маяк на то, чтобы ты мог отправить открытку или СМС?
Ты проглотил кремлевскую таблетку, Пипс. Керамическую капсулу с цезием-137, которая теперь закрепилась где-то у тебя в кишках. Сам же понимаешь, что твоя шифровка и все увертки не делают тебя невидимым. Ты сейчас светишься на всех радарах Родины, как новогодняя елка в полярную ночь. Если там предатель, то каждый твой вдох, каждый удар все разведки мира берут на карандаш. Твоя слюна, твой пульс, твое тепло — всё это рисовало идеальную карту. Все знают, в какой именно момент ты закрываешь и открываешь глаза. Не знаю только одного, - задумался Жупье, - кто именно дал указание дать эту таблетку? Думаю, со временем, это мы узнаем…

Пипс почувствовал, как по позвоночнику пробежал липкий, обжигающий холод. Он непроизвольно коснулся живота. Желудок отозвался тупой, тянущей тяжестью.
— Сколько мне осталось? — хрипло спросил он. — До полного распада таблетки.
— До полного распада оболочки — еще трое суток, — Харчко шагнул ближе, сокращая дистанцию до интимной, пугающей. Его глаза, лишенные белков, казались двумя черными провалами. — Но пик излучения прошел. Теперь, для слежки, ты уже тускнеющая точка. Москва требовала ведь непрерывного контроля? Ты везешь в Голливуд нечто большее, чем дипломатический паспорт, верно? И это надо будет выяснить.

Не дожидаясь ответа, оперативник резко развернулся. Его длинное пальто взметнулось, на секунду напомнив крылья огромной ночной птицы.
— Дальше, старина, ты пока пойдешь один, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Филин ждет тебя на Венис-Бич. Третья кабинка. Передашь ему привет от Старой площади. И Пипс… — Харчко замер в тени грузового контейнера. — Если ты решишь как-то растворить эту таблетку раньше времени, скажем, в царской водке, то… не советую. 

Огромная фигура Жупье Харчко шагнула в густой портовый мрак и истаяла в нем, словно кусок рафинада в стакане горячего чая, не потревожив ни единой тени.

Пипс остался один. Он постоял еще минуту, слушая, как гудит неоновая вывеска дешевой забегаловки и кричат в темноте жирные пиндосовские  чайки, больше похожие на падальщиков. Затем неторопливо двинулся вдоль пирса, вдыхая запах гниющих водорослей и ещё горячего пляжного песка.

Бар «Слепой тюлень» оказался пропахшей кислым пивом и отчаянием дырой, где на стенах висели выцветшие рыбацкие сети, пахнущие формальдегидом. Пипс скользнул в дальний угол. Третья кабинка была задвинута в самую тень.

За столом сидел Филин. Человек, которого не смог бы опознать ни один художник-робототехник. Бывший советский резидент. Он еще более постарел с их последней встречи. Ещё более заметные глубокие трещины морщин пересекали впалые щеки, а кожа имела тот специфический землисто-серый оттенок, который приобретают люди, десятилетиями не видящие настоящего солнца в арктических лагерях ГУЛага. Легенда, списанная в архив еще в девяностые и всплывшая в этой бетонной пустыне. Он медленно цедил через соломинку теплую воду, с интересом ребёнка глядя на пузырьки.

Пипс сел напротив и положил руки на стол.
— Привет от Старой площади, — попытался пошутить он.

Филин не пошевелился. Лишь его узловатые, похожие на сухие ветки пальцы чуть сильнее сжали пластиковый стакан. Он долго молчал, и в этом молчании Пипс слышал гул всех проваленных операций за последние сорок лет.

— Москва явно нервничает, — наконец проскрипел резидент. Его голос был сухим, как шелест осенних листьев под ногами. — Они подняли меня со дна. Сказали, что, возможно, ты привёз в штаты абсолютный карт-бланш. Лично от Темнейшего. Вашингтон не вызывает русских офицеров действующего резерва просто для того, чтобы вручить им почетный приз за вклад в мировую культуру. За всем этим цирком стоит что-то, лично мне пока не понятное. Это жестоко раздражает.

Филин медленно полез во внутренний карман своего ветхого твидового пиджака. Его движения были механическими, лишенными суеты. Он достал плотный, кремового цвета конверт без единой надписи.

— Это не приказ о прикрытии, — продолжил он, пододвигая конверт к Пипсу. — Это приказ о продолжении. Центр считает, что твой вызов — это наживка. Глубоководная блесна. Кто-то на самом верху, и у нас в Москве и здесь в Штатах, хочет выманить тебя на берег. Проверить, живы ли твои старые рефлексы, или ты окончательно заплыл жиром в европейских посольствах. Они хотят знать, чей именно это крючок, который ты так легко заглотил.

Пипс взял конверт. Плотная бумага обожгла пальцы. Внутри, на гербовом бланке с едва заметным водяным знаком, было всего три строчки, напечатанные на старой пишущей машинке.

«Объект: Голливуд.
Статус: Ловушка.
Задача: Выяснить инициатора. Действовать по обстоятельствам. Москва не признает в случае провала».

— Выяснить действительную причину вызова, — вслух прочитал Пипс, и фраза повисла в густом воздухе бара, перебивая запах кислого мартини.
— Именно, — Филин наконец поднял на него глаза. В них не было страха, только бесконечная, вселенская усталость. — Твоя кремлевская таблетка, Пипс… Она не только для того, чтобы ты стал поздоровее или Харчко знал, где ты. Она — поводок. Если ты найдешь не то, что тебе можно найти и может обрушить слишком высокие потолки в Кремле, таблетку просто активируют на резонанс. Твоя двенадцатиперстная кишка превратится в мелкое крошево за долю секунды. Чистая физика. Никаких следов полония, никаких зонтиков. Сердечный приступ от невыносимой боли. Спишешь на джетлаг.

Бывший резидент медленно, с видимым усилием, крякнув по-стариковски, поднялся. Колени хрустнули, как сухое печенье. Он накинул на голову капюшон, превратившись в безликую тень.
— Иди в отель «Шангри-Ла», — бросил он, уже отворачиваясь к выходу. — Номер 1408 забронирован на твое имя. Там тебя ждет твой новый куратор. Американец. Он реально думает, что вербует тебя для съемок фильма. Не разубеждай его и не убей случайно, как это у тебя получается.

Распространяя облако перегара, Филин растворился в табачном смоге и мигании неисправной лампы над бильярдным столом.

Пипс остался сидеть в душной кабинке. За что? Не мог понять он. За что Мария так с ним?! И зачем вообще была эта встреча? Логики нет. И это бесило больше всего…
Он медленно размял в пальцах плотный конверт, физически ощущая, как где-то глубоко под солнечным сплетением тускнеет, отдавая последние фотоны, его кремлевская таблетка. Лос-Анджелес за тонкими стенами бара ревел моторами и смеялся фальшивым смехом. Пипс достал ручку, перевернул гербовый бланк и на чистой стороне начал выводить схему связей старого голливудского профсоюза. Приказ Москвы был предельно ясен: зайти в клетку, найти охотника и выяснить, кто именно нажал на спусковой крючок, пока поводок еще держит.

Глава 14. Тень за стеклом Спасской башни

Старый агент Пипс, для своих архивных досье давно списанный в графу «небытие», медленно помешивал остывший чай в граненом стакане. За окном дешевого отеля а сгущалась густая, вязкая калифорнийская ночь, пахнущая раскаленным асфальтом и пылью. На коленях у него лежал раскрытый сценарий. Бумага была дорогой, с тиснением, пахнущей типографской краской и чужим, слишком громким успехом. Новая серия бондиады. Консультация по линии КГБ восьмидесятых. Идеальное, стерильное прикрытие.

Пипс усмехнулся краешком сухого, изрезанного мелкими морщинами рта.

Если бы Лэнгли — эти самодовольные хозяева глобальных шахматных досок — действительно хотели пустить ему пулю в затылок, его остывающий труп уже обшаривали бы пустынные койоты. Никаких многоходовок. Просто черный мешок, частный самолет и соленая вода на глубине двух тысяч метров. Да и стоило ли ради старого консультанта, чья полезность истлела вместе с Берлинской стеной, городить такой сложный план?

Но план явно был… И он кишел ядовитыми змеями опасных вариантов.
Ведь факт остается фактом. Кто-то методично, с пугающей педантичностью сливал и сливает его местоположение разного рода киллерам и мафиозо.

Пипс огляделся. Какие жуткие и криминальные рожи!
Тут были и двое славян в дешевом «Шевроле», пахнущие дешевым одеколоном и оружейной смазкой. Профессионалы, нанятые за три тысячи долларов и тут же списанные в расход. Или вот еще эта латиноамериканская бригада, работающая на картель Синалоа, чьи татуированные пальцы слишком уверенно лежали на спусковых крючках «Узи». А три дня назад в отеле и том же кафе его попыталась замочить теплая, откормленная на лазанье итальянская мафия. Ну. С ними понятно… Эти вообще действовали по старой памяти, решив, что за голову «крота», когда-то перешедшего дорогу сицилийскому клану Корвоне, назначена круглая сумма.

Слив шел отовсюду. Информация о его маршрутах текла по сотне не пересекающихся каналов, как ртуть. Словно невидимый кукловод дергал за сотни нитей сразу, натравливая на Пипса всю мировую грязь, лишь бы не марать собственные руки. Это бесило и интриговала одновременно. Жить становилось всё интереснее и интереснее. 

Пипс отодвинул сценарий. Бондиада. Какая пошлая, издевательская ирония. Он, человек, десятилетиями ходивший по лезвию, чьим именем пугали стажеров в Ясенево, теперь должен объяснять голливудскому мальчику с идеальной челюстью, как правильно держать Макарова и почему в реальной жизни после выстрела из подствольника не выживают.

Самым страшным, самым ледяным крючком, впившимся под ребра, было не это. Самым страшным был пока маячок Кремлёвской таблетки. Маленькое, неощутимое следящее устройство, пульсирующее сейчас тихим, едва уловимым теплом, ему дали в Кремле. Проклятая «кремлёвская таблетка»! А ведь он изначально доверял своим. - Своим, - едко ухмыльнулся Пипс. Впрочем, времени работать у неё оставалось немного. А пока Пипс с удовольствием пользовался явным оздоровлением своего, потертого временем во всех местах, организма. Дышалось, пилось и спалось ему очень даже неплохо. Впервые за последние 10 лет…

Как тогда сказали в тихом кабинете с видом на рубиновые звезды.
- Для твоей же безопасности, Павел Иваныч. Времена неспокойные. В Штатах сейчас всякое случается. Мы должны знать, где ты, чтобы вытащить.

Вытащить.

Пипс закрыл глаза, погружаясь в холодный, отстраненный анализ. Мозг, натренированный видеть структуру в абсолютном хаосе, начал сшивать лоскуты.

Американцы попросили русских направить именно его. Значит, им нужен был не просто консультант. Им нужен был человек с его специфическим, абсолютно несовременным почерком. Человек, который умеет оставлять за собой выжженную землю, не оставляя следов.
Наши согласились. И навесили на него жучок. Не американский, который можно обмануть фонилкой. Свой. Кварцевый. С алгоритмом шифрования, который знает только Первое управление.

Схема сложилась с сухим, отчетливым щелчком, от которого у Пипса похолодели кончики пальцев.

Его не сливают. Его пасут.

Сам Кремль, как и Белый дом, не хочет его убивать. Если бы они хотели, снайпер снял бы его еще на трапе самолета в Шереметьево. Они хотят, чтобы его убили здесь.

Чужими руками.

Американцы, попросившие его прислать, — лишь наживка, официальный предлог, легализация его въезда. А Москва использует его как идеальный, одноразовый инструмент. Пипс — призрак, с которым непримиримые враги работают вместе и с удовольствием. У него нет действующего паспорта, нет банковских счетов, нет семьи. Его официальное исчезновение не вызовет ни одного запроса в прокуратуру. Он — идеальный шомпол для чистки чужого ствола.

Но в чем причина? Цель…
Какая шахматная партия разыгрывается на доске, где он — даже не пешка, а просто отработанный патрон, который должны выбить из ствола вместе с гильзой?

Пипс снова посмотрел на сценарий. На первой странице, среди реквизита, значился макет советского спутника связи «Молния-3». В фильме его должны были сбить лазером.
Внезапно агент вспомнил. Девяносто второй год. Охотское море. Баренцево море. Операция «Снегири», которая в официальных отчетах проходила как провал, а в реальности — как блестящая подстава. Он тогда лично закладывал в носовой отсек старого разведывательного спутника ложный блок. Муляж. А настоящий, начиненный пленками с кодами глобальной системы «Периметр», по его личному приказу перегрузили на заурядный рыболовецкий траулер. Траулер, который бесследно исчез в шторме, но который, по данным Пипса, до сих пор гниет в законсервированном доку на Камчатке.

Кто-то узнал. Кто-то из нового поколения, жадного до старых, мертвых секретов, способных обрушить нынешний и без того хрупкий паритет. Кто-то в Москве решил, что проще и дешевле натравить на него всю мировую падаль, чем отправлять за ним официальную группу зачистки. Пусть картель, мафия или наемники Лэнгли сделают грязную работу. А когда Пипс будет мертв, а спутник — в руках заказчика, можно будет развести руками: «Мы предупреждали. Он был старым, он сошел с ума, он продал секреты американцам. Спи спокойно, империя».
Может этот, давно забытый эпизод его секретной трудовой биографии, является ключом для расшифровки причин всего происходящего сейчас с ним, здесь - в Америке? В 2027 году.
Так или иначе, они думают, что загнали его в угол. Они думают, что старый, списанный пес будет послушно бежать по их раскаленному следу, пока не упадет замертво.

Пипс медленно поднялся. Подошел к окну, всматриваясь в чернильную темноту, где хищно поблескивали фары проехавшего патруля. Он вытащил из пачки последнюю сигарету. Кремлевский маячок тихо тлел где-то внутри, транслируя его точные координаты прямо на пульт какому-нибудь сытому полковнику на Старой площади, сливающему данные на Пипса куда-то ещё…

Пусть смотрят.

Он затушил сигарету о край граненого стакана.

Пусть думают, что контролируют каждый его шаг. Старая школа тем и отличалась от новой, что умела превращать ошейник в удавку для самого охотника. Если Москва хочет, чтобы он нашел для них этот спутник, он его найдет. Но Пипс не доставит им удовольствия увидеть свой труп на грязном полу мотеля. Он заберет свою настоящую тайну с собой. И перед тем, как навсегда исчезнуть, он обязательно заглянет в гости  — в тихий кабинет с видом на рубиновые звезды и в кондиционированную тишину Лэнгли. Просто чтобы вернуть им их же пулю. И их же маячок. Заставить их проглотить собственное устройство, зашив его, например, в свиную отбивную, которую им доставят на ужин.
Охота началась. Только вот загонщиком теперь будет он.
Пипс даже и подумать не мог, как сильно он ошибался. И истинная причина всех последних событий, когда он её узнает, повергнет старого мужественного суперагента в шок.
Но это будет позже…

Глава 15. Шепот из прошлого в городе неоновых грехов

Солнце Лос-Анджелеса, уставшее и багровое, медленно тонуло в смоге Вайн-стрит, окрашивая дешевый пластик неоновой вывески «У Джо» в цвет запекшейся крови. Старый агент Пипс толкнул тяжелую дверь. В лицо ударил густой, спертый коктейль из пережаренного жира, пролитого дешевого виски и застарелой табачной горечи. Время в этой забегаловке, казалось, загустело, как пролитый сироп. За липким столом в самом углу, под монотонное жужжание сломанного вентилятора, Пипс тяжело опустился на скрипучий стул. Его старый твидовый пиджак пах пылью и бессонницей.

Он не стал заказывать выпивку. Его сухие, похожие на пергамент пальцы извлекли из внутреннего кармана потертую картонку — визитку без единого имени, на которой значился лишь десятизначный номер. Пипс помнил его наизусть, но привычка требовала опоры. Древний, как сам Пипс, монеточный таксофон у мужского туалета пах хлоркой и отчаянием. Он бросил четвертак, дождался гудка, который показался ему слишком чистым для этого грязного места, и медленно, нажимая на потускневшие кнопки, набрал цифры.

На том конце провода не поздоровались.
— Синее, — произнес бесцветный мужской голос.
— Серое, — так же ровно ответил Пипс, глядя на свое отражение в темном окне.
— Десять минут. Угол Санта-Моники и Хайленда.
Трубка отсоединилась с сухим щелчком, похожим на звук взведенного курка.

Ровно через девять минут и сорок секунд к обочине бесшумно, словно черная акула в мутной воде, причалил лимузин. Задняя дверь приглашающе приоткрылась. Внутри пахло дорогой кожей, сандалом и стерильным озонатором. Пипс нырнул в прохладное нутро машины, и город за тонированным стеклом мгновенно перестал существовать.

Они ехали молча. Водитель, чей силуэт напоминал гранитную глыбу, вел машину так, что Пипс не чувствовал ни единого толчка. За окном проносились огни Уилшира, но Пипс смотрел не на них. Он смотрел на собственное отражение, плывущее по зеркальному бару. Морщины изрезали его лицо, как высохшее русло реки, но глаза — выцветшие, стальные глаза старого хищника — оставались прежними.

Лимузин нырнул в подземный гараж, где пахло резиной и озоном. Стальная дверь бесшумно утонула в стене, и Пипс шагнул в святая святых — главный кино-павильон студии.

Это был город в городе, залитый мертвенным светом промышленных софитов. Здесь законы физики сдавались перед властью бутафории. Справа вздымался к стальным фермам колоссальный, изъеденный солью и временем борт трансатлантического лайнера — идеальная декорация для фильма о гибели «Титаника». Слева, в клубах искусственного тумана, высились циклопические врата Мордора, от которых тянуло запахом остывающего пластика и бутафорской серы. Чуть дальше, под брезентовыми чехлами, угадывались очертания римского Форума и лунного модуля. Величие и обман, застывшие в гипсе и папье-маше. Пипс шел по этому лабиринту чужих грез, и его шаги тонули в толстом войлоке, которым был обит пол.

Из полумрака, отгородившись от слепящих ламп глубокими кожаными креслами, на него смотрели трое. Солидные мужчины, чьи костюмы стоили больше, чем годовой бюджет маленького штата. На их лицах не было голливудского загара — только бледность людей, годами не видящих настоящего солнца, и печать абсолютной, непубличной власти.

— Виски, Пипс? — спросил центральный, седой, с лицом, похожим на старую географическую карту. — Или вы по-прежнему предпочитаете джин, от которого пахнет порохом и предательством?
— Воду, — легко улыбнувшись, ответил Пипс. — Без льда. Лед слишком громко звенит в стакане и он мне надоел хуже горькой редьки ещё дома, в матушке России.

Они говорили полчаса. О том, как изменился профиль побережья, о новых марках коллекционных часов, о падении индекса Доу-Джонса. Они говорили об отвлеченном, кружа вокруг Пипса, словно акулы, методично сужая круги. Они не спрашивали, зачем он вернулся. Они знали. Каждый их вопрос был отмычкой, проверяющей, не заржавел ли старый замок. Пипс отвечал односложно, его голос звучал ровно, но внутри все натягивалось, как готовая лопнуть струна.

— Вы устали, — наконец констатировал седой, поднимаясь. — Мы нарушаем все протоколы, но сегодня вы будете спать в тишине.

Фешенебельный «Хилтон» в Сентинел-плаза встретил их мраморной прохладой. Лифт вознес их на последний этаж. Коридор с ковром, в котором тонул любой звук, закончился. Дверь президентского номера открылась с легким пневматическим вздохом.

Пипс остался один.

Пространство номера подавляло своей избыточной роскошью. Панорамное окно во всю стену открывало вид на ночной Лос-Анджелес — россыпь бриллиантов на черном бархате, пульсирующая, живая, порочная. Пипс подошел к бару, налил себе воды из хрустального графина. Почти ночь. Город за стеклом дышал жаром и грехом. Он снял пиджак, и плечи впервые за много часов почувствовали облегчение.

В дверь постучали.

Не позвонили. Постучали — коротко, ритмично, знакомо. Так стучат только свои. Пипс, не поворачивая ключа в массивной золоченой скважине, просто повернул ручку.

На пороге стояла не секьюрити. Стояла горничная в безупречно-белой униформе. В руках она держала поднос, на котором не было ни полотенец, ни шоколада. Только маленький кремовый конверт без обратного адреса. Женщина скользнула по лицу Пипса пустым, невидящим взглядом профессионального наблюдателя, молча протянула поднос и бесшумно исчезла в лифте.

Пальцы Пипса, обычно такие твердые, слегка дрогнули. Он надорвал плотную бумагу. Остро запахло духами «Красная Москва». Опять!?
Внутри, на дорогой веленевой карточке, не было ни печатей, ни логотипов. Только несколько слов, выведенных стремительным, летящим почерком, который он узнал бы из тысячи. Ностальгия предательски накатила снова. Как недавно на яхте. Сорок лет. Сорок лет он хранил этот почерк в слепом пятне своей памяти.

«Они знают, что ты жив и уже здесь. Кафе "Красный петух" на Мелроуз. Двадцать минут. Не приводи хвост. Твоя Мария».

Мария?! Его единственная слабость, его незажившая рана, женщина, которая, при первом расставании воткнула ему нож в правое подреберье в Восточном Берлине в восемьдесят четвертом и усыпила совсем недавно на яхте, оставив у его ног адскую машинку и наведя на него Раптор с двумя ракетами.

Пипс медленно поднял глаза. В панорамном стекле отражался седой, смертельно уставший человек. Но в его выцветших глазах впервые за долгие годы вспыхнул холодный, опасный огонь. Он посмотрел на часы. Двадцать минут. Слишком мало, чтобы успеть простить, и слишком много, чтобы позволить себе опоздать.
Ночь только начиналась.

Глава 16. Воспоминания. Западный Берлин. Ноябрь 1983 года.
Разгар кризиса вокруг учений НАТО «Опытный лучник» (Able Archer).
…Всего три дня до того, как мир едва не сгорел в ядерной войне.
В полутемном зале подпольного кабаре «Der blaue Engel» в Кройцберге пахло дешевым табаком, влажным сукном и шнапсом. На сцене хрипел саксофон.
Тридцатилетний Пипс — тогда еще не седой пенсионер с одышкой, а подтянутый, смертельно опасный оперативник ПГУ КГБ с цепким взглядом — сидел у барной стойки. На нем был безупречный серый плащ и начищенные туфли, купленные в Восточном секторе, но по лекалам, которые не выдавали в нем совслужащего. Его заданием было перехватить курьера с микропленкой, на которой были зафиксированы точные координаты американских ракет «Першинг-2», развернутых в ФРГ.
Дверь кабаре скрипнула, впустив порцию осеннего тумана. Вошла она.
Мария. Агент АНБ, прикомандированная к берлинской резидентуре. На ней было кожаное пальто с поднятым воротником, а из-под фетровой шляпы выбивались непослушные темные кудри. Она выглядела как ожившая картинка из нуарного детектива, но Пипс сразу заметил главное: то, как профессионально её взгляд за долю секунды просканировал окна, запасной выход и количество мужчин в зале. И то, как её правая рука чуть дольше необходимого задержалась у левого лацкана, где в кобуре скрывался компактный Walther PPK.
Они шпионили друг за другом уже две недели. Это была смертельная игра в кошки-мышки в разделенном стеной городе, где каждый шаг фиксировался штази и ЦРУ. Пипс знал её кодовое имя, её фальшивый паспорт и то, что она чертовски умна. Она знала, что он — тот самый «призрак из Москвы», который путал карты американской разведке по всей Европе.
Мария села через два стула от него. Не оборачиваясь, заказала виски.
— В такую погоду согревает только шнапс, — негромко произнес Пипс на безупречном немецком с легким баварским акцентом.
— Предпочитаю то, что горит ярче, — ответила она по-английски, повернув к нему голову. В её зеленых глазах, отражавших неоновый свет вывески, не было страха. Только азарт. И легкая, едва заметный вызов. — Особенно когда мир вокруг готов взлететь на воздух.
Они встретились взглядами, и в этот момент между ними словно протянулась невидимая струна. Они оба понимали: если руководство узнает, что они сидят здесь вместе, их обоих ждет трибунал или пуля в затылок. Их страны стояли на пороге ядерного апокалипсиса, генералы в Москве и Вашингтоне держали пальцы на кнопках, а здесь, в грязном берлинском баре, два врага смотрели друг на друга и видели не «красную угрозу» или «империалистического хищника». Они видели равных. Одиноких, уставших от лжи людей, живущих на пороховой бочке.
— За встречу, коллега, — тихо сказал Пипс, перейдя на английский. Он поднял свой бокал.
Мария чуть заметно улыбнулась, придвинула свой стакан и звякнула им о стекло Пипса.
— За то, чтобы дожить до утра, Пипс.
Через три часа они, петляя по темным переулкам Кройцберга и профессионально проверяя хвосты, окажутся в его конспиративной квартире. Там, под завывание берлинского ветра за окном, они будут срывать друг с друга одежду вместе с кобурами, фальшивыми документами и масками, которые им приходилось носить всю жизнь. Это была не просто страсть — это был отчаянный бунт двух приговоренных против безумия окружающего мира. Роман на обломках Холодной войны, у которого, как они оба тогда думали, не могло быть никакого будущего.
...Пипс моргнул, возвращаясь в реальность 2026 года. Шум калифорнийского прибоя за окном автомобиля заглушил звуки старого берлинского саксофона. Он посмотрел на свои старые, покрытые пигментными пятнами руки и горько усмехнулся.

Глава 17. Эхо в хрустальном дворце: анатомия предательства

Лос-Анжелес плавился под свинцовым августовским небом. Воздух в пентхаусе отеля «Хэй-Адамс» был стерильным, пропущенным через фильтры, убивающие не только вирусы, но и саму память о внешнем мире. Здесь пахло деньгами, старым коньяком и холодной, как скальпель, властью.

Мария, как ни в чем ни бывало, стояла у панорамного окна, спиной к комнате. На ней было платье цвета венозной крови — тяжелый шелк, стекающий по хрупким плечам. В неоновом мареве города отражались черные воды Потомака. Для случайного наблюдателя она была лишь изящной тенью, призраком из прошлого, но Пипс, сидевший в глубоком кожаном кресле, видел иное. Он видел, как под дорогой тканью едва заметно, в ритме затихающего метронома, пульсирует старый шрам от советской пули калибра 7,62. Бывший агент АНБ. Легенда, списанная в утиль тридцать лет назад.

— Они прислали снова тебя, чтобы ты меня все-таки грохнула? — голос Пипса был ровен и лишен возраста. Он звучал как шелест старых микропленок. — Или теперь твой партнеры решили, что старый пес еще может принести пользу, прежде чем его пристрелят?

Пипс был спокоен. Он уже был готов ко всему. Его лицо, изрезанное морщинами Карибского кризиса и афганских перевалов, оставалось непроницаемой маской..

Мария медленно повернулась. В ее глазах цвета жженой листвы не было ни капли голливудского блеска. Только выжженная земля.
— Бондиада — это наживка, как ты понял, мой старый лев. Идеальное прикрытие. Твой мальчик не хочет, чтобы ты учил киношников отличать «Стечкина» от «Макарова». Ему нужно, чтобы ты приехал на заброшенный военный полигон в Неваде. Там, среди ржавых «Тополей», тебя будут ждать. Частная военная компания. Никакого американского следа, никаких утечек. Чужими руками. Элегантно.

Пипс позволил себе лишь едва заметный выдох. Мальчик? О чем она?!
И тут до него дошло! Внутри словно всё взорвалось, а потом сразу стало как-то спокойно и тихо… Вот она, тайна Марии? Их тайна.

— Зачем такие сложности со мной - старпёром? — не выдавая своих истинных чувств, спросил он. —Я мог бы просто исчезнуть. …Выпить не ту таблетку.
— Потому что ты легенда, — Мария отошла от окна. Ее каблуки утопали в шелковом ковре без единого звука. — Твое самоубийство вызовет вопросы. А «трагическая случайность» на съемках блокбастера — идеальный некролог. Но дело не в твоей смерти. И не в секретных файлах, которыми ту переполнен. Дело в твоей сперме. Ты – отец директора ЦРУ.

Неформально Пипс уже знал кое-что, но  теперь, получив эту информацию в лоб из первых уст, внутренне охнул и смерил Марию тяжелым взглядом. Он ждал этого откровения… Но не такого…
— Говори.
— Твой сын боится не призраков прошлого. Он боится биологии. — Мария достала из внутреннего кармана жакета тонкий титановый планшет, провела пальцем по сканеру. — Ты знаешь, что он метит в Овальный кабинет? Через полтора года праймериз. И если пресса или оппоненты откопают, что его биологический отец — не добропорядочный ветеран Вьетнама из досье имиджмейкеров, а легендарный красный паук, внедренный в самое сердце Пентагона в семидесятых… Его карьере конец. Сенатская комиссия, аннулирование допусков, позор.

Она положила планшет на стол перед Пипсом. Экран загорелся ледяным синим светом. На нем была генетическая карта. Спираль ДНК, в которой безжалостная математика не оставляла места для сомнений.
— Он сделал тест, Пипс. Тихо, через подставную швейцарскую лабораторию. Девяносто девять и девять десятых процента. Ты — его биологический отец.

Пипс смотрел на экран. Внутри него, там, где тридцать лет назад жила гордость за наследника, теперь была только звенящая пустота.
— Для него ты — не отец, — продолжила Мария, и в ее голосе впервые прорвалась глухая, застарелая боль. — Ты — «биологическая угроза национальной безопасности». Фатальный изъян в его безупречном генокоде. Ошибка природы, которая баллотируется в президенты. Он не может тебя убить просто так, это оставит слишком грязный след в его ДНК-истории. Но если советский шпион, этот реликт холодной войны, погибнет, героически помогая Голливуду воссоздать падение Империи… Сын станет национальным героем, очистившим администрацию от токсичного наследия. Он сожжет тебя, чтобы согреться у костра своей предвыборной кампании.

Мария наклонилась над столом, опершись на него костяшками пальцев. Ее лицо оказалось в полуметре от лица Пипса. Пахнуло горьким миндалем — запахом старого цианида, который у нее, видимо, ещё не выветрился с тех пор, когда агент Мария носила его в пломбах.
— И это еще не все, — выдохнула она.

Пипс медленно поднял на нее глаза.
— Что может быть больше, чем президентство твоего сына, купленное ценой моей крови?
— То, что я не просто бывший агент АНБ, который решил спасти старого коллегу от лап ЦРУ. — Мария выпрямилась, и вся ее фигура вдруг утратила человеческую мягкость, превратившись в сжатую пружину. — Я куратор. Я та, кто вела твою тему в Лэнгли с восемьдесят четвертого года. Ты и твоя жизнь после инсценировки твоего устранения лично мной — это мой долгосрочный проект. 

Она обошла стол и остановилась за его спиной. Пипс почувствовал холод ее дыхания на затылке. Так же Пипс чувствовал, что эту беседу они ведут не вдвоём. По поведению Марии он понимал, что где-то рядом греются чужие уши и почти всё, что говорит его старая подруга, предназначено не ему, а неким третьим лицам. Ох уж эти шпионские игры! Пипс непроизвольно поморщился.
— Твой сын — не просто прагматик, Пипс. Он — наш человек. Глубокое внедрение. Двадцать лет назад, когда он был еще зеленым аналитиком, мы подменили его результаты в Йельском университете. Мы вели его через все ступени, расчистили ему путь к директорскому креслу. Его прагматизм, его ледяная жестокость, его готовность сдать родного отца — это не пороки. Это параметры задания.

Мария положила руки на плечи Пипсу. Это было похоже на прикосновение мраморных статуй.
— Его президентство — это не его амбиция. Это финал операции «Наследник». Белый дом должен стать филиалом Лэнгли, работающим в обход Конгресса. А ты… ты — финальный аккорд. Твоя смерть от твоих личных врагов должна стать безупречным алиби для мальчика. А с ним – для Кремля и Белого дома. Это одна большая игра.
И когда, в свое время, мир узнает, что великий американский президент уничтожил своего советского отца-шпиона, никто и никогда не посмеет заподозрить, что они — одна и та же структура.

Она обошла кресло и присела на подлокотник.
— Он думает, что устраняет «биологическую угрозу». На самом деле он просто закрывает старую папку с делом, которую сам же для нас и вел. Твой сын не карьерист, Пипс. Он — идеальный голем. А ты — глина, из которой его слепили. И теперь эту глину нужно смыть в канализацию, чтобы никто не узнал, из чьих останков вылеплен будущий хозяин Овального кабинета.

Пипс медленно перевел взгляд с титанового планшета на собственное отражение в черном стекле окна. На него смотрел старик, чей генетический код только что был объявлен угрозой государству, чьим создателем он являлся. И впервые за сорок лет службы легендарный советский агент не знал, на кого он сейчас работает. На рассыпающуюся в прах Москву, на вечный Лэнгли или на бездонную пустоту, которая смотрела на него из глаз его собственного сына. Дистанция между ними только что сократилась до нуля, превратившись из семейной драмы в идеальный геометрический чертеж глобального предательства.

-Бляха, муха! - только и смог он произнести вслух и, хитро подмигнув отражению Марии, так чтобы она увидела…, деланно разочарованно хмыкнул.
Пора было приводить в действие его план – план Пипса, который они накануне выработали с Филином и Харчко.

Глава 18. Хрустальная пыль на зубах Голливуда

Вентилятор под потолком пентхаусе отеля «Хэй-Адамс» на окраине Санта-Моники лениво рубил спертый воздух, пахнущий хлоркой, старым кондиционером и озоном. Пипс уже сидел в глубоком кожаном кресле, которое жалобно поскрипывало под его весом.
Еще неделю назад - мешок с костями, жалкая пародия на человека. Суставы Пипса ныли от артрита, в груди ворочался старый осколок вьетнамской стали, а подслеповатые глаза слезились от калифорнийского солнца. Он был ходячим склепом, в котором догнивала легенда. Развалина. Пенсионная карточка, по ошибке забытая в архиве Лэнгли.

Но сейчас от этой развалины веяло могильным холодом.

Мария все еще стояла у зашторенного окна, нервно комкая в тонких пальцах сигарету. Бывшая пассия, алмазный агент АНБ, женщина, ради которой он когда-то продал душу московскому резиденту, а потом выкрал ее обратно. Она смотрела на профиль Пипса и не узнавала его. Куда-то исчез сутулый старик с дрожащими руками. Из глубоких теней, отбрасываемых абажуром, на нее смотрел хищник.

Плечи Пипса распрямились, выдавив из суставов сухой треск, похожий на ломающиеся ветки. Спина, годами согнутая под тяжестью инсультов и предательств, стала монолитной. Морщины на его шее не исчезли, но теперь они напоминали не дряблую кожу, а старые шрамы от медвежьих когтей. Взгляд выцвел до ледяной, радиоактивной стронциевой синевы. Это был тот самый Пипс. Человек-международная-легенда, человек-несчастный-случай, при звуке имени которого до сих пор инстинктивно бледнели начальники штабов в Пекине, Тель-Авиве и на Лубянке. Тот, кто умел убивать свернутой в трубку газетой и превращать государственные перевороты в статистическую погрешность.

— Они купили билет на твои собственные похороны, Пипс, — хрипло произнесла Мария, так и не закурив. —Тебя списали в утиль. Голливуд — это просто красивый саван. Выбирай способ. Или свой частный джет, который будет заправлен горючим. Чтобы долететь ровно до нейтральных вод. А там, над Атлантикой, у второго пилота будет пакет. В пакете — приказ. Твоя капсула с нитроглицерином в нагрудном кармане окажется наполнена тальком. А давление в салоне упадет так быстро, что старый осколок в твоей груди просто разорвет твое сердце. Чистыми руками. Безупречная биография директора ЦРУ сохранена.

Пипс медленно повернул голову. Его движение не имело ничего общего со старческой немощью. Так поворачивается перископ атомной субмарины.

— Мне все понятно, — его голос больше не скрипел. Он звучал как гранит, перетираемый в пыль. — Про сына я знал.
Мария округлила глаза и открыла рот. Или – наоборот…
-Молчи! – строго указал старый агент. - Мой мальчик. Мой мальчик, которому я тайно помогал из в Женеве, пока менял матрицу в прослушке посольства. Мой мальчик, чью первую рыбалку в Вирджинии я прикрывал со спутника.
— Он просто играет в высшей лиге, — попыталась вступиться Мария, но слова застряли у нее в горле.
— Он играет в бирюльки, пока настоящие кукловоды смотрят на кровь, — отрезал Пипс. — Дело не в нем, Маша. Мальчик — всего лишь амбициозный щенок, получивший в наследство волчью стаю. Он испугался моей тени. Родина, которой я отдал мизинец на правой руке в Бейруте и остатки нервов в Праге, продала меня на аукционе. Тихо, через закрытый тендер. Мой пенсионный фонд заморозили за «нецелевое использование оперативных навыков». Меня предали свои. Самые близкие. Кровь от крови. Значит, у меня больше нет своих. Это не хорошо.

Он медленно, с пугающей текучестью поднялся из кресла. Роста в нем оказалось на две головы больше, чем казалось секунду назад. Он навис над Марией, и комната словно стала тесной для его заново собранного, пугающе живого силуэта.

— Твой план ответа? — выдохнула она, прижимаясь спиной к холодному стеклу. — Каким он может быть? Ты же труп, Пипс. Ты уже в полете.
— Трупы — лучшие курьеры, — Пипс позволил себе тень улыбки, от которой у Марии по спине пробежал мороз. — Они не вызывают подозрений у сканеров.
— У тебя ничего нет. Они вычистили твои счета, аннулировали легенды, выжгли контакты. Ты гол.
— Гол? — Пипс тихо, гортанно рассмеялся. Звук напоминал скрежет кремня. — Они выжгли то, что я сам им оставил. Это была наживка. Я ещё не начинал свою игру…

Он подошел к старому кондиционеру, висевшему под потолком, и одним движением вырвал лицевую панель вместе с проводами. В нос ударил запах пыли и застоявшейся влаги. Пипс просунул длинные, внезапно переставшие дрожать пальцы в темное нутро агрегата. Раздался щелчок, и в его ладони оказался крошечный, не больше рисового зерна, полимерный шарик.

— Знаешь, что это? — спросил он, катая шарик между большим и указательным пальцем. — Это не яд. Это ключ.
— Ключ от чего?
— От того, чего никогда не было в официальных реестрах. В девяностых я заложил в Европе двенадцать спящих ячеек. Резервный контур «ФИЛИ». Не для войны. На случай, если мне надо будет сделать невозможное.
Насколько мне известно, вы – американцы нашли девять ячеек. У меня осталось три. Настоящих. Люди, которые не знают слова «компромисс». Которые до сих пор ждут меня, после звонка по зашифрованному каналу через передатчик, спрятанный в статуе Свободы.

Мария смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она поняла. Отправляя Пипса на убой, кураторы были уверены, что обрубили все концы. Они не знали, что её бывший возлюбленный — лучший в мире системный администратор хаоса.
— План прост, Маша, — Пипс шагнул к ней вплотную. От него пахло озоном, одеколоном «Шипр», оружейной смазкой и старым, спрессованным временем. — Мальчик хочет чистого неба. Он хочет править империей, где нет призраков прошлого.
Он получит свое чистое небо. Но и мы с тобой – тоже. Все всё получат, но не через мой труп…
— Что ты сделаешь?
— Для начала, просто поговорю, — Пипс утвердительно покачал головой. — Что-то мне всё это напоминает слишком пошлый голливудский сценарий. Хочу удостовериться и понять, всё ли так, как мне говорят. Как говоришь ты, дорогая…

Пипс разжал ладонь. Черный шарик тускло блеснул в полумраке.
— Через сорок минут я сяду в частный джет. Я даже выпью предложенный стюардессой скотч. Я позволю второму пилоту нажать на кнопку. Пусть они думают, что старый лев сдох от тромба над океаном.
— А потом?
— А потом начнется самое интересное. Я не поднимусь из мертвых. Я просто открою шлюзы. А на десерт… — Пипс снова улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого крика. — На десерт нанесем как-нибудь визит вежливости всем тем, которые проголосовали за списание Пипса. Приду к ним на утренний кофе.
Он вложил черный шарик в дрожащую руку Марии.
— Передашь это моему связному в закусочной на углу Сансет и Вайн. Скажешь кодовую фразу: «Харон забыл весла на том берегу». Всё сделай, как я сказал. И тогда наш с тобой сын останется живым… Как и мы с тобой. Хватит быть игрушками, Маша! Пора стать игроками.
— Они уничтожат тебя, Пипс. Объявят международным террористом. Стертую личность не восстановить.
— Стертую — нет, — согласился он, поправляя воротник своего поношенного льняного пиджака. — Но они забыли, что я никогда не существовал официально. Я всегда был лишь функцией. А функция не может быть террористом. Она просто выполняет свою работу.

Пипс подошел к двери. Остановился, не поворачивая головы.
— Знаешь, почему они до сих пор так боятся меня, Маша? Не из-за того, скольких я убил. А из-за того, что я остался единственным, кому по-настоящему, до сладкой дрожи в затылке, нравится смотреть, как красиво и безвозвратно рушатся империи. Одну мы свалили. Может быть пришло время рухнуть и этой?

Дверь мотеля закрылась за ним с тихим щелчком. Мария осталась одна в комнате, пахнущей озоном и надвигающимся концом света. В ее ладони лежал холодный ключ от бездны.

Джет вылетел точно по расписанию. Спустя час и двенадцать минут над Атлантикой он рассыпался в небе беззвучной, ослепительной вспышкой. Пипса в самолете не было…

В подземных бункерах трех континентов тихо, на грани слышимости, запищали старые ламповые передатчики, пробуждаясь от тридцатилетней спячки.
Игра престолов закончилась.

Глава 19. Пепел на Аллее славы, или Консультация для Бонда

Пыль на подоконнике в пражской квартире Филина лежала не просто слоями — она образовывала сложный, почти топографический рельеф. Сам Филин, некогда всесильный резидент советской разведки в Европе, а ныне — почти по-сатанински непроглядная тень, смотрел на экран старенького ноутбука. Пальцы, изломанные артрозом, стремительно набирали текст. Сообщение было до смешного коротким, но в теневом мире оно весило больше, чем слиток обогащенного урана.

«Пипс сломал печать молчания. Сегодня, 18:00 по тихоокеанскому. Главная студия MGM, павильон семь. Личный консультант по физическому устранению для новой Бондиады. Явка инкогнито. Источник — Филин».

Пипс. Само это имя для западного истеблишмента звучало как скрежет пенопласта по стеклу. Призрак, миф, ходячий кошмар восьмидесятых, который пережил падение Берлинской стены, смену эпох и три десятка собственных похорон. Ему было семьдесят, его левое колено отзывалось на каждую грозу тупой болью, а в висках вместо крови пульсировал свинец старых контузий. Но для тех, кто прятался за зеркальными фасадами небоскребов, Пипс оставался главной статьей расходов. За его голову давали столько, что на эти деньги можно было купить небольшую африканскую страну.

Филин нажал «Enter».

Цифровая искра сорвалась с сервера и ударила в темную воду глобального океана. Информация расплескалась мгновенно. Она просочилась сквозь шифрованные каналы ЦРУ, затесалась в зашифрованные мессенджеры МИ-6, ударила под дых французской DGSE. Она капнула на стол дона Кало в Палермо, заставив старого мафиози поперхнуться граппой. Она вспыхнула на иероглифическом экране триады «14К» в Гонконге, и седой змееподобный триад по имени Белый Дракон впервые за сорок лет улыбнулся, обнажив золотые фиксы. Она дошла до якудзы, до колумбийских картелей, до наемников из «Вагнера» и бывших «зеленых беретов».

Весь мировой сброд, все призраки с лицензией на убийство, все снайперы, чьи прицелы давно скучали по его затылку, синхронизировали свои часы. Сегодня в шесть вечера. Голливуд. Главная студия. Старая, уставшая от жизни крыса сама лезет в мышеловку, чтобы дать пару советов киношникам. Какая восхитительная, какая театральная наглость!!

В Лос-Анджелесе в это время плавился асфальт. Солнце заливало Сансет-бульвар жидким золотом, но в тенях уже сгущался холодный пот. К павильону номер семь, словно железные опилки к магниту, со всего города стягивались тени. Черные внедорожники с тонированными стеклами парковались прямо на газонах. Из канализационных люков в районе Китайского театра Граумана выбирались люди с потертыми «Зиг-Зауэрами». На крышах исторического отеля «Рузвельт» щелкали затворами, калибруя баллистические калькуляторы с поправкой на калифорнийский мираж.

В 17:55 пространство вокруг студии превратилось в пороховую бочку с выдернутым фитилем. Наемники МИ-6 нервно косились на сицилийских громил. Колумбийцы в леопардовых рубашках спорили о секторах обстрела с тихими, как смерть, корейскими ликвидаторами. Воздух звенел от взаимной ненависти и запаха дорогого парфюма, смешанного с оружейной смазкой. Все ждали одного человека. Все хотели нажать на спуск первыми.

В 17:58 в неприметном фургоне техобслуживания, припаркованном в трех кварталах от этого котла, оперативник Жупье — старый друг Пипса, двухметровый человек с добродушным лицом пензенского крестьянина, состоящим исключительно из острых углов и шрамов, — допил свой остывший кофе.

Сам Пипс никуда не собирался. Тем более - в Голливуд. Его больное колено, с утра колющее как будто ржавым штыком мертвого русского гренадёра, не позволило бы ему даже выйти из пражской пекарни. Настоящая наживка сейчас сидела в этом фургоне. Харчко посмотрел на свои часы, затем на пульт дистанционного управления. Сегодня он не был киллером, оперативником, мошенником или ликвидатором. Он был симфонистом хаоса, лучшим подрывником в духе Варшавского договора.

— Ну что, старый лис, — пробормотал Харчко, обращаясь к пустому креслу рядом. — Посмотрим, как танцуют крысы, когда в амбаре вспыхивает солома. Интересный спектакль начинается.

18:00:00.
Харчко вдавил красную кнопку.

Взрыва не было. По крайней мере, такого, какого ждали привыкшие к тротилу профессионалы.

Сначала на пересечении Голливудского бульвара и Вайн-стрит, прямо под ногами ощетинившейся стволами толпы, с оглушительным хлопком лопнули трубы городского водопровода. Фонтан кипятка и грязи подбросил в воздух первые тела.

18:00:03.
Сработали пиропатроны, ловко заложенные стариной Жупье в несущие опоры рекламных билбордов. Огромные полотнища с лицом улыбающегося карлика Тома Круза рухнули вниз, накрывая растерявшихся мафиози и создавая абсолютную, непроницаемую слепоту.

18:00:07.
Взвыли, срываясь с цепей, тяжелые строительные краны со съемочных площадок, на которые Харчко дистанционно подал питание. Их многотонные стальные стрелы, предназначенные для переноски декораций, пошли по заложенным в память контроллеров траекториям. Они крушили фасады, сносили крыши, превращая дорогие внедорожники в сплющенные консервные банки.

18:00:15.
Сработали заряды в подземной парковке. Не для того, чтобы убить — для того, чтобы заблокировать пути отхода, превратив выезды в огненные гейзеры.

Центр Лос-Анджелеса сошел с ума. Это была не перестрелка. Это была грандиозная, чудовищная междоусобица. Оказавшись в ловушке, в облаках пара, под падающим бетоном и среди ревущего пламени, наемники открыли огонь по всему, что двигалось.
Сицилийцы приняли корейцев за людей Белого Дракона. ЦРУ в ужасе начало отстреливаться от МИ-6, решив, что это британская подстава. Якудза резала глотки колумбийцам, пытаясь прорваться к единственной уцелевшей пожарной лестнице. Эфир забился истошными криками на десятках языков. Профессиональные убийцы, элита теневого мира, давили друг друга в панике, как тараканов, ослепленные, обожженные и преданные собственным инстинктом выживания.

А в 18:10, когда первая ударная волна достигла Аллеи славы, вдавливая латунные звезды в плавящийся гудрон, Харчко активировал последний, главный контур. Заряды, заложенные в фундаментах старых павильонов MGM.

Голливуд не просто загорелся. Он сложился внутрь себя. Исторические декорации, стеклянные офисы, звуковые студии — всё превратилось в ревущий вулкан из стекла, арматуры и киноплёнки. Главная студия, куда так жаждали попасть охотники за Пипсом, рухнула в гигантский котлован, подняв к небу грибовидное облако из бетонной пыли, пепла и обрывков целлулоида. А сверху всё, подобно некоему свежевыпавшему русскому снежку, присыпали многочисленные фото абсолютно голого президента великой страны.

В этот момент в кафешке неподалёку Пипс, морщась от боли в колене, медленно намазывал маслом свежую французскую булочку. Он включил телевизор. Си-эн-эн вело прямую трансляцию.

— Неплохой спецэффект, — хмыкнул старик, глядя на то, как в прямом эфире, в туче поднятой дыбом пыли, проваливается под землю знаменитый знак «HOLLYWOOD». — Жупье всегда был склонен к театральным жестам.

Филин налил себе еще коньяка. Деза сработала идеально. Западные разведки потеряли свои лучшие кадры. Мафия обезглавила сама себя. Триады и якудза перегрызли друг другу глотки.

Пипс дожил до глубокой старости не потому, что был быстрее пули. Он дожил до нее потому, что умел заставить своих врагов стрелять друг в друга, пока он спокойно пил чай. Сегодня Голливуд просто оказался слишком удобным полигоном. А новая Бондиада… Что ж, теперь у сценаристов будет достаточно реального материала для самой кровавой сцены в истории кино.

Эта сцена заканчивалась полным фурором, а старому агенту ещё предстояло сыграть предпоследний акт операции «Голливуд». Он стряхнул мелкие крошки круассана на синих голубков, пытающихся нагадить на его лакированные «скороходы», победно поглядел по сторонам, потянулся хрусти подагрическими суставами и махнул проезжавшему мимо такси, за рулем которого сидел старина Жупье.

Глава 20. Протокол прикрытия с Филей наперевес

Калифорнийское солнце, похожее на перезревший апельсин, медленно тонуло в смоге Лос-Анджелеса. Салон старого «Кадиллака» 1979 года выпуска, пахнущий раскаленным винилом, дешевым табаком и ностальгией, пожирал асфальт 405-й трассы. За рулем сидел Жупье Харчко — некогда гроза восточноевропейских резидентур, а ныне просто мощный амбал, чьи плечи едва помещались между дверью и центральным подлокотником. Его пудовые ручищи небрежно, почти ласково, лежали на баранке.

На пассажирском сидении, утопая в продавленном кресле, сутулился Пипс. Ветеран, призрак, советский агент, которого трижды списывали в архив и четырежды хоронили в закрытых некрологах. После всех бурных события, его утомленное лицо напоминало рельефом армейский кирзовый сапог, испещренный заплатками и швами, а левый глаз нервно и загадочно подёргивался верхним веком.

— Помнишь Бухарест, Жупье? — Пипс щелкнул зажигалкой «Зиппо», пуская в потолок сизую струйку дыма. — Девяносто второй. Мы тогда вывозили того румынского генерала с компроматом на всю их новую демократию.

Харчко гулко хохотнул, и «Кадиллак» вильнул в соседний ряд, заставив истерично взвизгнуть клаксоном новенький «Тесла».
— Как не помнить, Пипсик. Ты тогда переоделся в трансвестита, чтобы пройти кордон секуритате. Никогда не забуду твои нейлоновые ноги сорок шестого размера. Бр-р-р…А генерал, вместо того чтобы прятаться в багажнике, заблевал мне весь запасной комплект зимней резины. Я потом месяц соляркой этот запах выводил. Хорошая была резина, «Мишлен»…

— Зато компромат был сухой, — парировал Пипс, глядя на пролетающие мимо пальмы. — А помнишь Стокгольм, восемьдесят восьмой? Когда ты пытался утопить связного в фьорде, а утопил шведского министра по делам молодежи?

— Он первый начал цитировать Маркса на вечеринке у посла! — возмутился Жупье, с хрустом переключая передачу. — Стоял в одних плавках с коктейлем и размахивал «Капиталом». Я просто выполнял протокол прикрытия. К тому же, он отлично плавал, выбрался через десять минут. Нервный только оказался, до сих пор, говорят, заикается при слове «пролетариат».

Они заржали в два голоса. Старая школа не знала рефлексии; их прошлое было набором анекдотов, за которыми прятались выжженные дотла судьбы, предательства и литры чужой крови. Впереди уже маячили ухоженные пригороды Маклина. Где-то там, за идеальным газоном и неприметным бетонным кубом, сидел их главный приз — директор ЦРУ. Сынок, мать его за ногу!

Пипс никогда не был хорошим отцом. Он был отличным агентом. Когда он свалил в туман и оставил Марию на сносях, …не зная об этом, чтобы уйти на дно в Восточном Берлине.
Хотя, это сама Мария тогда, в их последнюю встречу, ткнула его какой-то железякой в правый бок. Кровищи было! Хотела бы убить, - тогда сразу понял Пипс, - ткнула бы в левый. А она – в правый. Вот что любовь делает.
А тогда он, весь в крови и в шоке, молча выпрыгнул в окно, так как в двери ломились громилы из АНБ. …Или ЦРУ? Кто ж их поймет?!
Потом только всё узнал про сына…
А мальчик вырос, сменил фамилию матери, прошел все полиграфы и теперь возглавлял самую могущественную разведку мира. И вот теперь, по всем каналам, от него, сынули, на Пипса пришел заказ. Сухой, безэмоциональный. Директор ЦРУ санкционировал ликвидацию собственного отца. Киллерам обещали карт-бланш и остров в Карибском бассейне.

— Может мальчик обиделся? — задумчиво протянул Пипс, стряхивая пепел в пепельницу, полную старых окурков. — Решил, что я испортил ему анкету.
— Брось, — фыркнул Жупье, выворачивая руль. — Он просто бюрократ. У него в кабинете висит твой портрет с подписью «Угроза национальной безопасности», а он по ночам, небось, плачет в подушку, что не научился от тебя открывать пиво глазом. Семейное — оно всегда тянет. Вот и тянет тебя за глотку к нему на ковер.

— Тянет, — согласился Пипс. — Надо зайти в гости. По-родственному. Без стука. Поговорить надо. Думаю, что разберусь во всем сам. Без сопливых.

Жупье понятливо хмыкнул.
- Ну чисто Шекспир у вас с Машкой, - он сбросил скорость и свернул на неприметную сервисную дорогу. Он нырнул рукой под сиденье и с натугой вытащил оттуда агрегат ФИЛИ. Фазовый инфразвуковой линейный индуктор выглядел как гибрид советского кипятильника, церковного кадила и тостера. Тяжелый, тускло-серый ящик, опутанный старой синей изолентой.

— Проверим фазу? — спросил Харчко, любовно поглаживая ржавый вентиль на боку устройства.
Что-то вспомнив, оба старика снова заржали в два голоса.
— Только не как в Праге, — намеренно строго сказал Пипс. — Мне до сих пор в затылке инфразвук отдается, когда я зеваю. Выставляй на три четверти мощности. Нам не нужен летальный исход, нам нужно чистое прохождение. Пусть они просто красиво лягут.

— Будет сделано, месье хореограф, — Жупье осклабился, показывая щербину в зубах — память о лифте в здании на Лубянке. — Паралич периферийной нервной системы. Охрана будет лежать и пускать счастливые пузыри, думая, что они на приеме у президента. Биометрические замки отрубятся на двенадцать секунд. Хватит, чтобы дойти до лифта.

— А на этаже? — прищурился Пипс.
— А на этаже у него день рождения, — Жупье ткнул толстым пальцем в планшет на приборной панели. — Секретарша заказала три сотни кексов с флажками. Кондитер уже в здании. У него в коробке двойное дно. Залезешь, я занесу ФИЛИ под видом коробки с ванильными свечами. Никто не ищет угрозу в ванильных свечах, Пипс. Это психология. Щелнем тумблером и все лягут отдохнуть…

— Психология — это когда твой сын заказывает тебя киллерам, а ты едешь к нему на день рождения с кипятильником, чтобы подарить ему инфаркт, — усмехнулся ветеран. — Хотя нет. Инфаркт — это для слабаков. Мы просто посидим. Выпьем его коллекционного бурбона. Я расскажу ему, как в восемьдесят пятом в Берлине мы обмывали его ножки, для чего меняли «Приму» на бутылку какой-то немецкой бормотухи. Посмотрим в его честные директорские глаза.

Пипс откинулся на спинку кресла. Настроение у него было великолепным, звенящим, как туго натянутая струна. Предстоящая заварушка пахла не смертью, а старым порохом и дешевым одеколоном. Это была его стихия.

— Жупье, — вдруг сказал он, глядя на приближающиеся кованые ворота с гербом. — Если кто-то начнет кричать и звать морскую пехоту, разрешаю сломать ему нос. Аккуратно, без смещений. В память о детстве.
— По старой памяти могу и челюсть, — добродушно пророкотал амбал, пряча ФИЛИ в подарочный пакет с золотыми тесемками. — Для педагогики.

«Кадиллак» плавно подкатил к контрольно-пропускному пункту. Охранник в черной форме, увидев номера дипломатического корпуса, уже тянулся к кнопке открытия шлагбаума.

Пипс глубоко затянулся и выпустил идеальное кольцо дыма прямо в стекло.
— Поехали, — скомандовал он. — Время дарить подарки.

Жупье Харчко нажал на газ, одновременно большим пальцем правой руки вдавливая красную кнопку на днище подарочного пакета. Позади них, на идеально подстриженной лужайке, невидимая звуковая волна мягко уронила на траву первую партию охранников. Впереди ждала самая теплая семейная встреча в истории Лэнгли.

Глава 21. Лэнгли, штат Вирджиния.

Ночь укрыла штаб-квартиру ЦРУ плотным осенним туманом, но на седьмом этаже, в кабинете директора, свет не гас.
У панорамного окна стоял Ричард Вэнс — без пяти минут кандидат в президенты США и действующий глава Управления. Он нервно поглядывал на часы.
Внезапно в наушнике Ричарда раздался оглушительный треск, сменившийся протяжным, вибрирующим гулом, от которого заныли зубы. Свет в кабинете мигнул и погас. Включилось аварийное освещение, залив комнату тусклым красным светом.
Двустворчатые дубовые двери кабинета с грохотом распахнулись, выбитые с петель точным ударом ботинка.
На пороге стоял сухопарый седой мужчина в потертом плаще. В одной руке он держал старинный ПБ с глушителем, а в другой — тяжелый металлический ящик с торчащей антенной и выгравированной кириллицей надписью «ФИЛЯ-74». Ящик мерно гудел и помаргивал зеленой лампочкой.
— Привет, сынок, — хрипло произнес старик. — Не ждал?
Ричард попятился к столу, судорожно нащупывая тревожную кнопку, но та была мертва. За спиной незваного гостя в коридоре беззвучно оседали на пол бойцы спецназа «Дельта» — инфразвуковой контур советской глушилки выключил вестибулярный аппарат у всех, кто не носил свинцовые беруши образца восемьдесят второго года.
— Кто вы?! Как вы прошли периметр?! — выкрикнул директор ЦРУ.
— Периметр? — Павел Иванович Псарёв, известный в архивах КГБ под оперативным псевдонимом «Пипс», криво усмехнулся. — Снаружи меня прикрывает Жупье Харчко. А у Жупье в багажнике «Кадиллака» еще с Праги-шестьдесят восемь завалялась пара термобарических аргументов. Так что охрана твоя сейчас сидит тихо и не отсвечивает.
Пипс подошел ближе и тяжело опустился в кожаное кресло для посетителей, поставив гудящую «Филю» на полированный стол директора.
— Зачем ты меня заказал, пацан? — тихо спросил Павел Иванович. — Я же не лез к тебе. Жил тихо в Берлине, кормил голубей. Ну, узнали бы газетчики, что твой отец — бывший полковник Первого главного управления. И что? В Америке любят истории про искупление. Зачем сразу киллеров слать?
Ричард замер. Его лицо, обычно непроницаемое, как у профессионального игрока в покер, исказилось от непонимания.
— О чем вы несете? Какой полковник? — Ричард медленно опустился в свое кресло. — Мои люди зачищали хвосты операции «Снегирь»! Убирали старого крота, который сливал данные в Москву в восьмидесятых! Я понятия не имел, кто вы!
Теперь замер уже Пипс. Гул глушилки словно стал тише.
— Погоди... Ты не знал? — переспросил старый разведчик, чувствуя, как внутри что-то неприятно обрывается. — А твоя мать? Мэри? Мария...
— Моя мать всю жизнь проработала в АНБ, — холодно отчеканил Ричард, вглядываясь в черты лица старика. И вдруг в его глазах мелькнуло узнавание — форма носа, разрез глаз, глубокая складка на подбородке. Точно такие же, как у него самого в зеркале. — Она сказала, что мой отец был американским дипломатом. И что он погиб в автокатастрофе в Женеве еще до моего рождения.
В кабинете повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным жужжанием советского прибора.
Пипс медленно опустил пистолет. Он вспомнил Женеву восемьдесят четвертого. Дождь, конспиративную квартиру и Марию — блестящего криптографа АНБ, ради которой он едва не провалил всю резидентуру. Вспомнил, как их разбросала холодная война, и как он всю жизнь издалека следил за успехами мальчишки, гордясь им и стараясь не мешать. Он был уверен, что Мария рассказала сыну правду.
— Дипломат... В автокатастрофе... — прошептал Павел Иванович, глядя в пустоту. Вся его легенда, вся многолетняя тихая гордость рассыпались в прах за одну секунду. — Ах ты ж... Мэри. Вот ведь хитрая стерва. До самого конца игру вела. Или кого-то обманывала?
В наушнике Пипса сквозь помехи прорвался хриплый голос с сильным акцентом:
— Пипс, старый пень, закругляйся! У Харчко батарея на генераторе садится, через три минуты тут будет вся национальная гвардия Вирджинии!
Павел Иванович тяжело вздохнул, посмотрел на бледного, ошарашенного директора ЦРУ — своего сына, который смотрел на него как на призрака.
— Знаешь что, господин будущий президент, — Пипс подхватил со стола гудящую «Филю» и направился к выходу. — Матери привет передавай. Скажи, что на том свете интернет плохо ловит, но я все равно в курсе всех ее дел. А заказ свой отмени. Не по-семейному это – папашу мочить...
И старый агент растворился в красном полумраке коридора, оставив главу американской разведки наедине с рухнувшим прошлым.

Глава 22. Две сцены и ни одного зрителя

Сцена 1. Шоссе Джорджа Вашингтона, пять миль от Лэнгли
Черный «Кадиллак Эльдорадо» 1976 года выпуска ревел восьмицилиндровым двигателем, разрезая ночной туман. За рулем, вцепившись в баранку огромными ручищами, сидел Жупье Харчко — грузный седой мужчина в гавайской рубашке поверх бронежилета.
В зеркале заднего вида зажглись десятки красно-синих огней.
— Держись, Паша, сейчас тряхнет! — гаркнул Жупье и дернул рычаг на приборной панели.
Из-под заднего бампера «Кадиллака» вырвалось густое облако едкого сизого дыма, смешанного с металлической стружкой. Преследующие их черные внедорожники ФБР мгновенно ослепли, а их радары захлебнулись от помех. Жупье резко крутанул руль, уводя тяжелую машину на старую лесную просеку, и погасил фары.
Через пару минут сирены стихли вдали. «Кадиллак» катил по гравию в полной темноте. На заднем сиденье все еще тихо попискивала остывающая «Филя-74».
— Ну, что молчишь, как партизан на допросе? — спросил Жупье, доставая из бардачка фляжку и протягивая ее напарнику. — Завалил пацана?
Павел Иванович отхлебнул коньяк, поморщился и уставился в боковое стекло.
— Не знает он ничего, Жупье. Вообще ничего.
Харчко даже притормозил, покосившись на друга.
— В смысле — не знает? А кто тогда киллеров в Берлин прислал?
— Он и прислал, — горько усмехнулся Пипс. — Только он думал, что зачищает обычного советского крота по старому делу «Снегирь». А про меня... Мэри ему наплела, что его отец — американский дипломат. Погиб в Женеве в восемьдесят четвертом.
Жупье присвистнул и покачал головой.
— Вот это высший пилотаж. Тридцать с лишним лет водить за нос и тебя, и родного сына, и весь Комитет госбезопасности. Слушай, Паш, а ведь это не просто так. АНБ не тратит столько сил на легенду ради обычной ревности. Она что-то прячет. И раз Ричард полез в архивы «Снегиря», значит, он случайно наступил ей на хвост.
Пипс сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Разворачивай, Жупье. В Джорджтаун. Мне нужно задать своей бывшей пару вопросов.
________________________________________
Сцена 2. Особняк в Джорджтауне, час спустя
В уютной библиотеке горел камин. Мария Вэнс — статная женщина с идеальной осанкой и холодными серыми глазами, в прошлом лучший криптограф Агентства национальной безопасности — спокойно разливала чай по фарфоровым чашкам.
Входная дверь распахнулась. В комнату вошел Ричард. Его костюм был помят, галстук сбит набок, а взгляд горел тем самым упрямством, которое пугало его подчиненных в ЦРУ.
— Ты мне врала, — без предисловий бросил он, останавливаясь у стола. — Всю мою жизнь.
Мария даже не вздрогнула. Она медленно поставила чайник на поднос и подняла на сына взгляд.
— Я так понимаю, операция в Берлине провалилась. И у тебя был незваный гость.
— Павел Псарёв! Полковник КГБ! — голос Ричарда сорвался на крик. — Он мой отец! Ты сказала, что мой отец погиб в Женеве!
— Для тебя он действительно погиб в Женеве, Ричард, — ровно ответила Мария, делая глоток чая. — В тот день, когда я поняла, что беременна, а твой отец получил приказ возвращаться в Москву.
— И ты просто вычеркнула его?!
— Я спасла тебя. И его, — в голосе бывшего агента АНБ впервые прорезалась сталь. — Мы с Павлом вели двойную игру. Мы оба это знали, но делали вид, что верим друг другу. А потом в наши руки попали списки «Снегиря» — имена кротов в самом сердце Вашингтона. Москва требовала от Павла передать их. Лэнгли требовало от меня забрать их и ликвидировать Павла.
Ричард замер, переваривая услышанное.
— И что ты сделала?
— Я инсценировала его гибель. Я спрятала списки и вывела Павла из-под удара моих кураторов. Его отправили по-тихому в отставку. А тебя я вырастила здесь. Без клейма «сына русского шпиона». Чтобы ты мог дойти до самого верха, Ричард. До Овального кабинета.
— Но зачем? Зачем вся эта многоходовка с президентством? — тихо спросил директор ЦРУ.
Мария подошла к камину, взяла с полки старую шахматную фигуру — черного коня — и сжала ее в ладони.
— Потому что люди из списка «Снегиря» никуда не делись, сынок. Они до сих пор сидят в Сенате, в Пентагоне и в твоем собственном Управлении. Они сидят и в Москве. И как только ты решил сунуться в те архивы перед выборами, они запаниковали. Это не ты заказал Павла. Тебе просто подсунули нужную папку на подпись, чтобы ты своими руками убрал единственного человека, который знает их в лицо.
В этот момент тяжелые шторы у французского окна бесшумно раздвинулись. Из тени шагнул Павел Иванович. В руке он держал пистолет, но дуло смотрело в пол.
— Красиво поешь, Мэри, — хрипло произнес Пипс, глядя на женщину, которую не видел тридцать пять лет. — Почти как в восемьдесят четвертом. Только про списки ты сыну не все рассказала. Код от сейфа в Цюрихе ведь до сих пор у меня в голове.
Мария впервые за вечер улыбнулась — тепло и немного грустно.
— Я знала, что ты придешь, Паша. Чай еще горячий.

Глава 23. Снегири не гири, а такие птицы
Частный закрытый клуб «Атенеум» в центре Вашингтона. За этими толстыми дубовыми стенами без окон и прослушки привыкли решать судьбы мира люди из списка «Снегиря» — трое высокопоставленных сенаторов и заместитель министра обороны. Сегодня они собрались на экстренное совещание, чтобы обсудить утечку из Лэнгли и нанять новых чистильщиков для семьи Вэнс.
Они не знали, что уборка уже началась.
В переулке за зданием клуба замер черный «Кадиллак Эльдорадо». За рулем, похрустывая сушками, сидел Жупье Харчко. На пассажирском сиденье тихо гудела модернизированная руками Марии глушилка «ФИЛЯ-74М» — теперь она работала прицельно, выжигая только закрытые спутниковые каналы связи Пентагона.
— Сигнал пошел, — буркнул Жупье в гарнитуру. — Спутниковая тарелка на крыше у них теперь годится только для жарки яичницы. У вас пятнадцать минут, пока из Форт-Мида не прилетит группа технического контроля.
В главном холле клуба дежурили четверо головорезов из частной военной компании. Двери бесшумно распахнулись, и в холл вошла Мария Вэнс в строгом вечернем платье. Прежде чем старший охраны успел потянуться к кобуре, женщина легким движением выхватила из клатча два баллончика с нейропаралитическим аэрозолем собственной разработки АНБ.
Два коротких пшика — и двое ближайших бойцов мягко осели на персидский ковер. В ту же секунду из-за колонны шагнул Пипс. Старый полковник двигался с пугающей для его возраста скоростью: короткий тычок рукояткой ПБ в солнечное сплетение третьему, подсечка и удар ребром ладони по шее четвертому.
— Неплохо для пенсионера, Паша, — усмехнулась Мария, перешагивая через охранника и доставая из сумочки компактный шифратор.
— Старая школа, Мэри. Ноги уже не те, зато руки помнят, — хрипло ответил Пипс, перезаряжая пистолет. — Где пацан?
— Сверху заходит. По вентиляции, как я его в детстве на курсах выживания учила.
В переговорной комнате на втором этаже царила паника. Защищенные терминалы погасли, а на экранах вместо секретных графиков замигал старый советский логотип в виде улыбающегося филина — почерк Марии.
— Что происходит?! Где охрана?! — заорал заместитель министра обороны, выхватывая из ящика стола револьвер.
Тяжелая люстра под потолком с треском рухнула прямо на центр дубового стола, подняв облако пыли и осколков. Вслед за ней на спружинивших ногах приземлился Ричард Вэнс. Директор ЦРУ был в черном тактическом свитере, с пистолетом-пулеметом наперевес.
— Оружие на пол, господа! — рявкнул Ричард, вскидывая ствол. — Вы арестованы по обвинению в государственной измене!
— Вэнс?! Ты сошел с ума! — зашипел сенатор Харрис, пятясь к стене. — У тебя нет ордера! Мы уничтожим твою карьеру, мы сотрем тебя в порошок!
Двери переговорной распахнулись. На пороге встали Пипс и Мария.
— Боюсь, сенатор, стирать придется вас, — холодно произнесла Мария, подключая свой шифратор к главному серверу комнаты. — Прямо сейчас ваши офшорные счета из архива «Снегиря» и записи ваших переговоров с иностранными разведками уходят в прямой эфир всем ведущим телеканалам страны.
— Вы не посмеете! — заместитель министра вскинул револьвер, целясь в Ричарда.
Выстрел прозвучал раньше, чем палец чиновника лег на спусковой крючок. Пуля из советского ПБ выбила револьвер из рук заговорщика, раздробив рукоять. Пипс даже не прицеливался — стрелял от бедра, не глядя.
— Я же говорил, сынок, спину прикрывать надо, — проворчал Павел Иванович, заходя в комнату и оценивающе оглядывая бледных заговорщиков. — В остальном — чисто сработано. Почти как в Берлине в восемьдесят втором.
Ричард опустил автомат, посмотрел на отца, затем на мать, спокойно скачивающую компромат на флешку, и впервые за долгое время искренне улыбнулся.
— Кажется, у нас неплохая команда, — тихо сказал будущий президент США.
В наушнике у всех троих одновременно раздался довольный голос Жупье Харчко:
— Эй, семейка Адамс! Снаружи уже сирены завывают, ФБР едет паковать ваших клиентов. Спускайтесь к черному ходу, у меня в термосе еще горячий борщ остался!
В это же время, в Кремле за Тайной башней собственная охрана тихо придушила, позже для всех «после тяжёлой болезни, ушедшего на покой» директора ФСБ. А в своей вилле в Геленджике неудачно «упал с третьего этажа» заместитель секретаря Совбеза.

Глава 24 Предвыборная кампания под борщ

Особняк в Джорджтауне гудел от негромких голосов и звона бокалов. На дворе стояло раннее вашингтонское утро, по телевизору в углу библиотеки без звука крутили экстренные выпуски новостей с кадрами ареста сенаторов у клуба «Атенеум».
Жупье Харчко, сняв бронежилет, с аппетитом наворачивал горячий борщ из походного котелка. Ричард, в расстегнутой рубашке, с интересом разглядывал легендарную глушилку «ФИЛЯ-74», которую Пипс и Мария превратили в импровизированный столик для закусок.
Внезапно в абсолютной тишине комнаты раздался резкий, дребезжащий звук. Все четверо замерли.
Звонил не мобильный телефон Ричарда и не защищенный аппарат Марии. Вибрировал и пищал старый спутниковый пейджер, примотанный синей изолентой прямо к корпусу «Фили».
Пипс нахмурился, отложил вилку и нажал на зеленую кнопку приема связи. Из динамика глушилки, сквозь легкий треск атмосферных помех, раздался бодрый, раскатистый баритон с характерным московским говорком:
— Ну здравствуй, бродяга! Не ждал? Думал, если частоту на три герца вниз сдвинешь, так старый Архитектор тебя не найдет?
Павел Иванович медленно выпрямился в кресле. В его глазах мелькнуло искреннее изумление.
— Генерал Громов?.. Виктор Степанович? — хрипло переспросил Пипс. — Да тебе же под девяносто уже! Я думал, ты давно на даче в Переделкино крыжовник окучиваешь!
— Крыжовник подождет, Паша, когда такие дела творятся! — засмеялся голос из Москвы. — Смотрю я тут утренние сводки из Вашингтона и глазам своим не верю. Очень большие шишки с Кремлёвских елей посыпались. Весь цвет пятой колонны, которых мы еще при Андропове в папку «Снегирь» подшивали, за одну ночь повязали! Да еще так красиво, с огоньком. Сразу почерк Первого главного управления узнал.
Мария и Ричард переглянулись. Директор ЦРУ напрягся, инстинктивно потянувшись к пистолету на столе, но Пипс жестом остановил сына.
— Это не моя работа, Степаныч, — ровно ответил Павел Иванович, поглядывая на сына и бывшую возлюбленную. — Тут местные ребята постарались. Навели порядок у себя дома.
В трубке повисла короткая пауза, а затем раздался тихий, понимающий смешок.
— Ну да, ну да, «местные». Передавай привет Марии Андреевне. Скажи, что ее шифры восемьдесят четвертого года до сих пор в нашей академии как эталон преподают. И сыну твоему, будущему хозяину Белого дома, тоже поклон. Хорошего парня вырастили. Хоть и по ту сторону океана.
Ричард поперхнулся кофе. Мария лишь слегка приподняла бровь, сохраняя ледяное спокойствие.
— Ты зачем звонишь, Виктор Степанович? — в голосе Пипса снова зазвенела сталь старого оперативника. — Если решил старые долги напомнить или шантажировать вздумал — даже не пытайся. Я на пенсии, а пацан сам за себя постоит.
— Обижаешь, Павел Иванович! — серьезно ответил генерал. — Мы хоть и в разных окопах сидели, но грязь эту, что на две стороны торговала, оба не переваривали. Я звоню, чтобы архив «Снегиря» в Москве официально закрыть. Все досье на вас троих — и на тебя, и на Мэри, и на мальчика — только что ушли в шредер. Нет больше никакого полковника Псарёва. И для ЦРУ, и для СВР вы теперь чисты как стеклышко.
Пипс медленно выдохнул, чувствуя, как с плеч сваливается груз длиной в сорок лет.
— Спасибо, Степаныч. Не ожидал.
— Считай это свадебным подарком. Вы же с Мэри, надеюсь, теперь не разбежитесь? А то второй раз я такую многоходовку проворачивать не буду — здоровье уже не то.
— Погоди... — прищурился Пипс. — В смысле — «второй раз проворачивать»?
— А ты думал, кто в восемьдесят четвертом нужные бумаги в Женеве на стол нужным людям подложил, чтобы вас с Марией из-под трибунала вывести? — хитровато хмыкнул генерал. — Ладно, бывай, Пипс. И Жупье привет! Скажи ему, что «Кадиллак» его в Москве до сих пор в розыске за угон из гаража Совмина! Ну да… И от президента тебе привет, конечно.
В динамике раздались короткие гудки.
В библиотеке повисла тишина. Жупье Харчко медленно опустил ложку в котелок с борщом и пробормотал:
— Вообще-то я тот «Кадиллак» честно в карты у атташе выиграл...
А Ричард Вэнс посмотрел на родителей, затем на дымящуюся глушилку и тихо рассмеялся:
— Знаете, а предвыборная кампания обещает быть чертовски интересной.


Глава 25. Вашингтон, округ Колумбия. Январь, год спустя.
Вся страна праздновала инаугурацию сорок восьмого президента Соединенных Штатов Ричарда Вэнса. Яркие лучи прожекторов рассекали морозное ночное небо, а из распахнутых на проветривание верхних окон Восточного крыла Белого дома доносились звуки торжественного оркестра и звон бокалов.
Там, в закрытой президентской ложе, куда не пускали ни прессу, ни даже агентов Секретной службы без особого допуска, стояли двое.
Павел Иванович Псарёв в идеально сидящем смокинге — на этот раз без потертого плаща и старого ПБ, хотя привычка держать правую руку ближе к борту пиджака никуда не делась. Рядом с ним, опираясь на его локоть, стояла Мария в элегантном изумрудном платье. Внизу, в окружении сенаторов и министров, улыбался и принимал поздравления их сын.
— Ну что, товарищ полковник, — тихо прошептала Мария, глядя на Ричарда. — Не зря мы с тобой в восемьдесят четвертом в Женеве под дождем мокли.
— Не зря, Мэри, — хрипло усмехнулся Пипс, пригубив шампанское. — Только вот смокинг этот жмет ужасно. В бушлате в Берлине было как-то поуютнее.
В этот самый момент, в сотне ярдов от парадного входа, за высокой кованой оградой Лафайет-сквер, в тени вековых дубов стояли двое пожилых мужчин в тяжелых драповых пальто.
Один из них — коренастый, с густыми седыми бровями и пронзительным взглядом старого волка — держал в руках бумажный стаканчик с горячим кофе. Это был Виктор Степанович Громов, легендарный резидент советской разведки с оперативным псевдонимом «Филин». Рядом с ним переминался с ноги на ногу Жупье Харчко, который ради такого случая сменил свою любимую гавайскую рубашку на строгий костюм, но все равно умудрился нацепить поверх него охотничий жилет с десятком карманов.
Они молча смотрели на сияющие окна Белого дома, слушая далекую музыку и гул праздничного приема.
— Надо же, как повернулось, — негромко произнес Жупье, кивая в сторону президентской ложи, где на секунду мелькнул силуэт Псарёва. — Всю жизнь по подвалам да конспиративным квартирам, а под старость лет — в самый центр вражеского логова, да еще с почетным караулом. Повезло старине Пипсу. И подруге его повезло.
Филин усмехнулся, глядя, как мимо них неспешно прогуливаются агенты Секретной службы с наушниками в ушах, даже не подозревая, кто стоит в трех шагах от ограды.
— Повезло, Жупье. Тут не поспоришь, — тихо ответил старый резидент, выпуская в морозный воздух облачко пара. — Вытянули они свой счастливый билет. И мальчишку в люди вывели, и старые грехи списали, и друг друга спустя тридцать пять лет нашли. Редкий случай в нашей профессии. Обычно такие истории заканчиваются скромным памятником без фамилии.
Жупье достал из кармана жилета серебряную фляжку, открутил крышку и протянул другу. Филин сделал небольшой глоток и вернул фляжку обратно.
— Вот только знаешь, о чем я думаю, Степаныч? — Жупье прищурился, глядя на яркий свет в окнах, за которыми разворачивалась большая политика. — Надолго ли это везение? Паша ведь не умеет просто так сидеть и розы поливать. А в этом доме, сам знаешь, сквозняки такие, что любого сдует.
Филин посмотрел на яркие окна второго этажа, где среди теней снова угадывалась прямая, негнущаяся спина старого полковника Псарёва, и хитро прищурился.
— А ты за него не переживай, Жупье. Пока у Паши в багажнике твоя «Филя» лежит, а рядом Мэри стоит — это не им нужно бояться вашингтонских сквозняков. Это вашингтонским сквознякам пора начинать бояться их.
В этот миг в небе над Капитолием вспыхнули первые залпы праздничного салюта. Двое старых разведчиков допили остывший кофе, развернулись и неспешно зашагали в сторону припаркованного в соседнем переулке черного «Кадиллака» — на случай, если их другу наверху вдруг снова понадобится прикрытие.


Глава 24. Спиноффный спинофф спиноффа

Женева, Швейцария. Ноябрь 1984 года.
Осенний ливень хлестал по брусчатке старого города так, будто небо решило смыть с лица земли все дипломатические миссии разом. На набережной Женевского озера, в неприметном фургончике с надписью «Ремонт часов и зонтов», сидели трое.
Молодой капитан КГБ Павел Псарёв — еще без седины, но уже с тем самым упрямым прищуром, за который коллеги прозвали его Пипсом — нервно постукивал пальцами по колену. Напротив него, зажав в огромных ручищах паяльник, пыхтел старший лейтенант Жупье Харчко. На его коленях стоял новейший опытный образец — громоздкий металлический ящик, опутанный разноцветными проводами.
— Ты уверен, что она не рванет? — шепотом спросил Пипс, косясь на прибор.
— НИИ в Зеленограде зуб давал! — гордо буркнул Жупье, приматывая изолентой отвалившийся тумблер. — Называется «ФИЛЯ-74». Глушит любую вражескую технику в радиусе ста метров. Правда, в инструкции написано, что от нее у голубей ориентация сбивается и молоко в холодильниках киснет, но это мелочи. Главное — сигнал АНБ ляжет намертво.
Дверь фургона резко распахнулась. Внутрь, отряхивая мокрый плащ, втиснулся резидент Виктор Степанович Громов. В восемьдесят четвертом Филин еще носил густые черные усы и смотрел на подчиненных как строгий школьный завуч.
— Значит так, орлы, — без предисловий начал резидент. — Вводная меняется. Наша американская «подруга» из АНБ, агент Мэри Вэнс, только что вышла на связь. Списки кротов «Снегирь» у нее. Но ее накрыла собственная контрразведка. Через десять минут ее зажмут в кафе «Одеон» на углу.
Пипс мгновенно напрягся. Официально он должен был лишь перехватить у Марии микропленку и уйти. Неофициально — последние три месяца их тайные встречи на конспиративных квартирах давно перестали быть просто вербовкой.
— Приказ из Центра, — жестко продолжил Филин, глядя прямо в глаза Псарёву. — Пленку забрать. Агентку — оставить. Москва не будет рисковать резидентурой ради американской шифровальщицы. Понял меня, капитан?
— Так точно, товарищ полковник, — отчеканил Пипс, но взгляд его остался ледяным.
— Выдвигаемся. Жупье, включай свою шарманку, как только войдем в переулок.
Через семь минут у кафе «Одеон» разыгрался настоящий шпионский фарс.
Четверо здоровых парней из наружного наблюдения ЦРУ уже окружили столик у окна, за которым сидела молодая, бледная Мария. Она крепко сжимала в руке стальную пудреницу с зашитой внутри пленкой.
В этот миг за окном раздался низкий, утробный гул, от которого зазвенели чашки на блюдцах.
— Что за... — начал старший группы ЦРУ и тут же рухнул лицом в тарелку с фондю.
Инфразвуковой контур «Фили-74», который Жупье накрутил на максимальную мощность, сработал безотказно. Вся улица в радиусе ста метров превратилась в царство сонных мух. Официанты, оперативники ЦРУ, случайные прохожие и даже две швейцарские овчарки синхронно прилегли отдохнуть на мокрый асфальт.
Не упали только трое. Пипс, Жупье и Филин заранее заткнули уши самодельными свинцовыми заглушками, которые Харчко выплавил накануне из старых рыболовных грузил.
Пипс ворвался в кафе. Мария, держась за гудящую голову, с трудом удерживала равновесие, опираясь о край стола.
— Павел?! — выдохнула она, узнав его даже с глупыми свинцовыми затычками в ушах. — Уходи, здесь засада! Возьми пудреницу и беги!
— Без тебя не пойду, Мэри, — глухо, как из бочки, крикнул Пипс, подхватывая ее под руку. — Вставай!
В этот момент в дверях появился Филин. Увидев, что капитан тащит американку к черному ходу, резидент потянул из кобуры пистолет.
— Псарёв! Отставить! Я приказал оставить ее!
— Не могу, Виктор Степанович! — рявкнул Пипс, заслоняя Марию спиной. — Она... она беременна! И вообще, она наш ценнейший источник!
Филин замер. Пистолет в его руке дрогнул. Старый разведчик перевел взгляд с решительного лица своего лучшего оперативника на испуганную американку, а затем на суетящегося у входа Жупье, у которого в руках задымилась перегревшаяся «Филя».
— Идиот... Какой же ты идиот, Паша, — сквозь зубы прошипел Филин, убирая оружие. — Трибунал по нам всем плачет.
— Товарищ полковник! — заорал из переулка Жупье. — У нас аккумулятор сел! Через полминуты вся эта спящая красавица-Швейцария проснется! И еще я, кажется, угнал у какого-то дипломата черный «Кадиллак», потому что наш фургон заглох!
Времени на раздумья не осталось. Филин махнул рукой в сторону черного хода:
— Веди ее на конспиративную квартиру у вокзала! Я сам составлю отчет для Москвы. Напишу, что при перестрелке с ЦРУ оба агента погибли, а пленка ушла к нам. И не вздумай попадаться мне на глаза ближайшие тридцать лет, Псарёв!
Пипс кивнул, сжал руку Марии и потащил ее в дождь, туда, где у обочины уже ревел мотором свежеугнанный «Кадиллак» с довольным Жупье за рулем.
А посреди пустого кафе остался стоять Филин. Он медленно вытащил из ушей свинцовые затычки, поднял с пола оброненную Марией пудреницу, посмотрел на засыпающих в тарелках цэрэушников и тихо усмехнулся в черные усы. Операция прошла ужасно. Но почему-то на душе у старого резидента было удивительно тепло…
;