Тринадцатый. Дело Веры Засулич

Глава 1. Грифель
(31 марта 1878 года)
Я проснулся за час до того, как меня должны были разбудить, и это было дурным знаком. Человек моей профессии не имеет права опережать будильник: рука, которая записывает чужую речь, обязана быть послушнее часов.
В комнате стояла сырая темнота. Во дворе, где днём сушили бельё и ссорились кухарки, что-то монотонно капало: на жесть, на булыжник, на крышку выброшенной кастрюли. Это была оттепель, настоящая, мартовская, когда зима уже ушла- но ещё не подписала бумаг. Капли падали неровно, с долгими паузами и вдруг пачками — раз, два... пауза... три, четыре, пять, шесть подряд, — и я лежал и по привычке пытался взять их в строку. Минуты через две поймал себя на том, что записываю воду. Пальцы правой руки лежали поверх одеяла и шевелились сами: выводили в воздухе крючки и чёрточки скорописи, которыми я за двенадцать лет научился заменять целые слова. Я сжал кулак, и рука замолчала.
— Господи, помилуй, — сказал я вслух, потому что в этой комнате некому было сказать это за меня. — Хоть бы сегодня без глупостей.
Глупостью я называл любую мысль, которая приходит не по службе.
Встал, нащупал спички, зажёг лампу. Комната моя была небольшая, угловая, в доме на Знаменской, с одним окном во двор и одной печью, которую Амалия Карловна, хозяйка, топила скупо, по расписанию, составленному, кажется, ещё до отмены крепостного права. Кровать, стол, этажерка с кодексами и словарём Даля, на стене — гравюра с видом Ревеля, оставшаяся от прежнего жильца. Ни одной вещи, которая рассказывала бы обо мне. Я всегда считал это достоинством. Стенографист, у которого в комнате слишком много лица, рано или поздно начинает вписывать это лицо в протоколы.
На столе лежали семь карандашей. Я наточил их вчера вечером, но проверил снова: на ладони каждый, под лампой, большим пальцем по грифелю. Мягкие писали бы быстрее, но ломались; твёрдые держались, но оставляли на бумаге царапины, которые потом читаешь как шрамы. Я выбрал золотую середину, фаберовские, и точил их так, чтобы остриё держало час работы, не больше. Каждые шестьдесят минут — новый карандаш, и никакого перерыва в строке. Так меня учили, и так я делал в сотнях заседаний, начиная с тех пор, когда суды присяжных в России были ещё новинкой и публика ходила на них, как в оперу.
Перо я брал с собой тоже, но для другого: перо — для чистовика, который переписывается вечером, при лампе, когда всё уже кончилось и можно позволить себе красивый почерк. Настоящая же работа делается грифелем. У грифеля свой звук, сухой и шершавый, как шаги по песку, и я давно заметил, что по этому звуку слушатели в зале безошибочно узнают стенографа: он будто шелестит самим временем, которое уходит из-под рук.
Мне тридцать шесть лет. Отец мой был мелким чиновником казённой палаты, человеком, который всю жизнь переписывал чужие бумаги и умер, так и не узнав, что именно в них написано. Я пошёл другой дорогой, но, как выяснилось, в ту же сторону: из переписчика, не понимающего, что он переписывает, превратился в стенографа, который слышит всё и никому не смеет об этом сказать. Разница между нами была только в скорости.
Я оделся: чёрный сюртук, жилет, воротничок, который Амалия Карловна накрахмалила так, что им можно было резать хлеб. Ботинки, калоши. В карман — часы, платок, билет, выданный мне канцелярией суда, и сложенный вчетверо листок с моими правилами. Я не заглядывал в него годами, но носил с собой, как носят образок.
Правила были просты. Первое: не иметь лица. Второе: не поправлять оратора, даже если он оговорился, даже если сказал нелепость, — писать то, что услышал, и только то. Третье: не перечитывать написанное во время заседания, потому что человек, который перечитывает, уже слушает не речь, а себя. Четвёртое: помечать в скобках всё, что слышит зал, — смех, шум, рукоплескания, — но не то, что слышит стенограф. Пятое, самое главное, вывела на этом листке рука моего старого учителя, и я не назову его имени, потому что он сам запретил бы мне это: «Бумага не обязана быть правдой. Она обязана быть точной».
Для чего нужна была эта разница, я понял много позже.
Амалия Карловна уже не спала. На кухне пахло кофе и подгоревшей корицей, и она вышла ко мне в капоте, с папильотками под чепцом, держа в руках жестяную кружку.
— Вы сегодня на тот самый процесс? — спросила она, и по тому, как она не сказала «в суд», я понял, что в городе сегодня не существует другого процесса.
— На него.
— Говорят, там будет весь свет. Говорят, дамы стоят с ночи. Моя Берта, — она имела в виду племянницу, служившую в лавке на Литейном, — видела, как студенты ложились на ступенях прямо в шинелях. — Она протянула мне кружку. — А вы, Николай Фёдорович, её видели? Эту барышню? Какая она?
Я отпил и обжёгся.
— Я не видел её, Амалия Карловна.
— Но вы же будете сидеть совсем рядом.
— Я буду сидеть рядом с бумагой, — сказал я. — Сама барышня — это уже не моё ведомство.
Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который произнёс слишком хорошо заученную фразу. Я допил кофе и вышел.
Было ещё темно, но не так, как бывает в январе: темнота была жидкая, разбавленная, и сквозь неё уже проступали очертания крыш. Дворник Тимофей скалывал с тротуара остатки льда, и ломом бил сухо, с оттяжкой, будто задавал такт какой-то невидимой музыке. Я сказал ему «с добрым утром». Он ответил, не прерываясь:
— Ночью-то не спали, барин? Все не спят. Весь город не спит. Вон, пошли.
Я посмотрел, куда он показывал ломом. По Знаменской, по Невскому, по сонным переулкам тянулись люди — не толпой, а поодиночке и парами, но все в одну сторону, к Литейному. Шинели, шубы, пальто с поднятыми воротниками, дамы под зонтами, хотя дождя не было. Они не разговаривали. Молчание этих людей было таким плотным, что по нему можно было идти, как по настилу. Так, должно быть, ходят к чужой казни, подумал я и тут же одёрнул себя: никто не говорил о казни. Говорили о суде.
Я знал об этом деле всё, что знали газеты, и немного больше, потому что мои товарищи по ремеслу сидели на тех заседаниях, где решался вопрос, быть ли этому суду вообще. Знал, что двадцать четвёртого января в приёмную петербургского градоначальника пришла молодая женщина, скромно одетая, с прошением, и в упор выстрелила в него из револьвера. Ранила, но не убила. Не пыталась бежать. Положила револьвер и сказала, что больше стрелять не будет. Знал и то, из-за чего всё случилось: летом прошлого года градоначальник, обходя дом предварительного заключения, велел высечь розгами арестанта Боголюбова за то, что тот не снял перед ним шапку. Арестанта, осуждённого по политическому делу, а значит, лишённого телесной неприкосновенности только на бумаге; высечь без суда, по прихоти, в тюремном дворе, под крики и стук в двери других заключённых.
Говорили, что после этого вся тюрьма стучала в двери. Говорили, что студенты по всему городу собирались на сходки. Говорили, что женщина, стрелявшая в генерала, никогда не видела Боголюбова в лицо.
Я не имел права думать, виновна ли она. Моя профессия состояла как раз в том, чтобы слова «виновна» и «невиновна» оставались для меня звуками, которые я перевожу в чёрточки на бумаге. Но я не был слеп, и город, в котором я жил, не был нем. Дело висело над Петербургом третий месяц, как тяжёлый, непроливающийся дождь.
*



У Невского я пересёк мостовую вслед за водовозом, чья бочка гулко плескала на каждой выбоине, и свернул на Литейный. Здесь уже был свет: газовые фонари догорали бледно, перед самым рассветом, и в их жёлтом мерцании улица казалась театральной — два ряда домов, как кулисы, и между ними медленно течёт живая река.

Очередь начиналась ещё от угла, за три квартала до суда. Я шёл вдоль неё и узнавал её состав так, как узнаёшь состав раствора на вкус. Студенты в тонких пальто, которые пытались казаться равнодушными, а сами не отрывали глаз от дверей. Дамы в мехах, с лорнетами и с тем особенным выражением, с каким в Петербурге ходят на премьеры. Чиновники средних лет, явно отпросившиеся со службы под предлогом болезни. Двое офицеров, делавших вид, что оказались здесь случайно. Кто-то привёз складной стульчик, кто-то — медный чайник, завёрнутый в платок, кто-то — книгу, которую не читал.

Ближе всех к дверям стоял старик в потёртой шинели с георгиевской ленточкой, и стоял он так прямо и так упорно, будто ему пообещали место в раю. Когда я проходил мимо, он поймал меня за рукав — не грубо, а как берут за рукав знакомого.

— Вы оттуда? — Он кивнул на двери. — Из суда?

— Я при суде, — сказал я. — Записываю.

— Это хорошо, что записываете. — Он говорил тихо, будто боялся спугнуть слова. — Я под Севастополем стоял, барин. Меня за пуговицу секли. За одну пуговицу, оторванную в деле. Двадцать три года прошло, а спина помнит каждую. Вы там скажите... — Он осёкся и сам себя поправил: — Нет. Не скажите. Вам нельзя, я понимаю. А вы всё-таки запишите как следует.

— Я записываю всё как следует, — ответил я и тут же почувствовал, до чего этот ответ беден.

Билеты в зал выдавала канцелярия суда, и их хватило бы на полторы тысячи человек с небольшим, а пришло, по моим прикидкам, не меньше трёх тысяч. Они стояли в надежде, что где-нибудь в последний момент освободится место. Стояли, зная, что места не будет. Стояли, потому что стоять было важно само по себе, — так стоят у постели, где решается, жить или нет.

Перед подъездом выстроились жандармы, пешие и конные, а поперёк мостовой — цепь городовых в шинелях, с красными от бессонницы лицами. Лошади переступали с ноги на ногу, и подковы на размокшем булыжнике чмокали, как поцелуи. Я подошёл к служебному входу и показал билет.

— Стенографы налево, — сказал мне унтер-офицер у двери и посмотрел на мой билет так внимательно, как будто умел читать.

Это был человек лет сорока пяти, широкоплечий, с седыми коротко стриженными усами и лицом, на котором служба оставила не морщины, а шрамы от морщин. Фамилия его была Прохоров; я знал его по другим процессам, мы раскланивались, но никогда не разговаривали. Сегодня он заговорил первым.

— Николай Фёдорович, — сказал он негромко, не поворачивая головы, и я невольно придвинулся, как придвигаются к человеку, который собирается сообщить что-то не для всех. — Вы человек бумажный, вам этого не надо, а я скажу. Чтоб потом не говорили, что не предупреждал.

— О чём, Прохоров?

— Чтоб не надеялись. — Он провёл ладонью по усам. — Решено уже всё. У нас в казарме с ночи говорят. Сверху приказано: чтобы суд был коротким, а приговор — как следует. Присяжных подбирали, не сами они пришли. Всё чиновный народ, которому пенсия дорога, а чин не дарован. Сам понимаешь, куда они поглядят, когда придёт минута. Кто же из мелкого чиновника против начальства пойдёт? Да ещё когда начальство само сказало, как правильно.

— Присяжных, насколько я знаю, определяет жребий, — сказал я.

Прохоров посмотрел на меня почти с жалостью.

— Жребий, — повторил он. — Жребий, Николай Фёдорович, это ведь как: рука, которая бумажки в урне мешает, чья? — Он помолчал. — Ладно. Проходите. Я вам просто говорю: если услышите сегодня что-нибудь лишнее, не удивляйтесь. И если не услышите — тоже.

Я кивнул, прошёл и только в вестибюле, остановившись у вешалки, почувствовал, что у меня дрожат пальцы. Не от страха. От чего-то иного, более мелкого и неприятного, как будто я только что получил на хранение вещь, которую не просил.

Сказал же он, в сущности, ничего нового. Слухи ходили месяцами. Говорили, что министр юстиции недоволен. Что в высших сферах считают процесс ошибкой и ждут от суда твёрдой руки. Говорили и обратное: что председатель, известный своей независимостью, не позволит себя согнуть. Я не придавал значения ни одному, ни другому. Слухи для стенографа — шум, как скрип дверей и шарканье подошв: он есть, он будет отмечен в записи скобкой, но смысла не имеет.

Однако слова «рука, которая мешает бумажки» застряли у меня в голове, как заноза. Я стоял в вестибюле, рядом сушились мокрые шубы, воздух был плотный от запахов — шерсти, воска, влажной кожи, чьих-то духов, чьей-то старой сигары, — и думал: если всё решено, зачем тогда двенадцать? Зачем клятва, зачем урна, зачем столько людей в одном зале? Если решение принято до заседания, то я иду сегодня не записывать суд, а записывать обряд. Но ведь точность стенограммы в обряде нужна ничуть не меньше, чем в суде. Даже больше: обряд состоит только из слов.

Я прогнал эту мысль и поднялся по лестнице.

Лестница была широкая, каменная, с выбитыми посередине ступенями. На площадке второго этажа уже толпились приставы, курьеры, помощники секретаря. Пахло мастикой, свежеполированным паркетом и чернилами. Стенографическая комната находилась в конце коридора; мы называли её «будкой»: полутёмная каморка, где складывали бумагу и где ещё до заседания собирались коллеги, чтобы обменяться последними сплетнями и поделить участки работы.

Старик Ефим Петрович уже был там. Он был старше меня на двадцать лет и оставался единственным человеком в нашей профессии, о котором я мог сказать, что он умеет молчать. Невысокий, лысый, с гладким розовым лицом и такими же гладкими, прозрачно-голубыми глазами, он сидел на подоконнике и аккуратно тыкал ножом в карандаш, как хирург в рану.

— Явился, — сказал он. — Раньше срока, как всегда. Садись, Николай. Чаю хочешь?

— Спасибо. Меня Амалия Карловна напоила.

— А. Немка. — Он кивнул, как будто это объясняло всё. — Слышал, что говорят?

— Слышал.

— И что думаешь?

— Ничего.

Ефим Петрович поднял на меня глаза, и на мгновение мне показалось, что он смеётся не губами, а где-то глубоко за ними.

— Хорошо, — сказал он. — Правильно. Так и надо. — Затем, помедлив, добавил, и голос его стал суше: — Только не вздумай сегодня писать лишнего, Николай. Я тебя знаю. Ты хороший писарь, ты точный, но у тебя бывает... не скажу что. Бывает. Так вот сегодня не надо. Сегодня за каждым словом будут смотреть через лупу. Каждая запятая — в газетах. Одна лишняя точка, и тебя разорвут, и нас всех заодно.

Я почувствовал, как у меня заложило уши, будто я резко спустился в подвал.

— Что значит «бывает»? — спросил я как мог спокойно.

— Ничего не значит. — Он снова принялся за карандаш. — Ты же помнишь дело Кузьмина. Три года назад.

Я помнил.

Дело Кузьмина было мелкое, купеческое, о растрате, — одно из тех заседаний, которые мы между собой называли «манной кашей». Свидетель, старый приказчик, путался и мямлил, и в какой-то момент, отвечая на вопрос защитника, сказал почти шёпотом что-то такое, чего я не разобрал. Я не разобрал. Но я знал, чем фраза должна была кончаться, потому что вся предыдущая речь вела к этому слову, и слово просилось само, как просится недостающий камень в арку. Я написал его. Я вписал в стенограмму слово, которого не слышал.

Никто этого не заметил. Приказчика благополучно признали виновным; адвокат получил свои деньги; стенограмма легла в архив. Но я-то знал. И знал также, что слово было верным: если бы приказчик сумел договорить, он сказал бы именно его. Вот это знание оказалось хуже, чем ошибка. Ошибка проходит. А здесь я впервые в жизни почувствовал, что я не бумага: у меня есть мнение, и оно умеет писать.

Видел ли Ефим Петрович? Не знаю. Он никогда об этом не говорил. Но фраза «бывает у тебя» означала, что в нашем тесном мирке о таких вещах догадываются без слов.

— Я помню, — сказал я. — Но я с тех пор... Я не позволяю себе.

— И правильно. — Он слез с подоконника, расправил жилет, взял свою кожаную папку. — Идём, они уже пускают.

Зал заседаний открыли в половине десятого. Я стоял у боковой двери, в углу, и смотрел, как он заполняется, и у меня было ощущение, что я присутствую при чём-то вроде наводнения: сначала тонкий ручеёк, потом поток, потом вода, которая сама находит себе место и поднимается по стенам.

Зал был велик и торжествен, но торжественность его была не старинная, а новая, чуть неловкая, как у человека в только что сшитом мундире. Высокие окна, по случаю оттепели занавешенные тяжёлыми шторами; хоры, куда пускали публику по особым билетам; на возвышении за длинным столом, обитым зелёным сукном, стояли кресла судей, над ними — зерцало, а рядом, в тяжёлой раме, портрет государя. Слева — места присяжных, двенадцать стульев в два ряда, пока пустых, и я заметил, что от этих пустых стульев невозможно оторвать взгляд: они были единственной незаполненной частью зала, и именно потому на них смотрели все. Справа — скамья подсудимых, отгороженная невысокой деревянной балюстрадой. Тоже пустая. Между ними стол для защитника и обвинителя с чернильницами и бумагами, стол для свидетелей и стол для вещественных доказательств, на котором под белой салфеткой угадывалось что-то продолговатое и тяжёлое.

Я не стал смотреть на салфетку.

Наше место было у самой судейской возвышенности, справа, у боковой стены: длинный дубовый стол и пять стульев. Нас, стенографов, было пятеро, и мы должны были сидеть так, чтобы слышать всех и чтобы нас никто не видел. Стол был старый, с вытертыми краями. Я сел, положил перед собой папку с бумагой, достал карандаши и разложил их в ряд, слева направо, от самого острого к чуть притупившемуся, и это было единственное, что в то утро получилось у меня безупречно.

Публика текла в зал. Первыми вошли те, у кого были билеты на лучшие места: дамы в тёмных шёлковых платьях, с веерами в руках, как будто собирались сидеть в театральной ложе; чиновники в мундирах; несколько военных; двое-трое людей, которых я знал в лицо как судебных репортёров и которые тут же начали что-то быстро писать в записных книжках, хотя ещё ничего не произошло. Потом хлынули те, что пробились на хоры: студенты, молодые женщины в чёрном, адвокаты без дел, бледные люди с горящими глазами. Хоры наполнились, зашумели, как улей.

Среди студентов я заметил девушку лет двадцати. Она села с краю, у самых перил, в простом коричневом платье, с волосами, стянутыми так туго, что у висков кожа казалась прозрачной. На коленях у неё лежала тетрадь. Она не открывала её и не писала, а просто держала обеими руками, как держат что-то живое, что может убежать. Мне стало вдруг интересно, зачем она взяла тетрадь, если не собирается писать, и я тут же отвернулся: это была как раз та мысль, которую я называл глупостью.

Шум в зале был совсем особый. Я слышал в судах много шумов: усталую, ленивую рокотню обычной публики, злое шипение на громких процессах, детское шарканье на оправдательных. Здесь слышалось другое. Здесь все говорили шёпотом, и от этого шёпота зал гудел ровно, густо, как огромная труба, в которую дует далёкий ветер. Ни одного слова нельзя было разобрать, но слышалось главное: ожидание. Тысячи вздохов, поправляемых воротничков, сдвигаемых каблуков складывались в один низкий звук, и я, впервые за много лет, не знал, как этот звук записать.

Ефим Петрович толкнул меня локтем:

— Не слушай. Пиши потом.

Я вздрогнул и понял, что сижу с закрытыми глазами.

Часы над дверью пробили без четверти одиннадцать. И как это бывает в залах, где одновременно собралось слишком много людей, в какой-то момент гул стих сам, без чьей-либо команды: просто каждый вдруг подумал об одном и том же и замолчал. Тишина получилась неожиданной, почти болезненной; в ней стали слышны вещи, которых раньше не было слышно: потрескивание газового рожка на стене, скрип стула где-то на хорах, чей-то короткий женский кашель, шелест бумаги в руках у приставов и, наконец, шаги в коридоре за дверью справа, той самой, откуда должны были вывести подсудимую.

Я взял первый карандаш.

Поймал себя на том, что веду его по бумаге раньше, чем кто-либо произнёс хоть слово. Это была не запись, а так, разминка: линия, ещё линия, спираль. Но звук грифеля, сухой и шершавый, как шаги по песку, показался мне в этой тишине неприлично громким. Я оглянулся: никто не обратил внимания. Только Ефим Петрович, не поворачивая головы, прошептал:

— Вот и я так же в первый раз.

— Как — так?

— Слушал, как пишу.

Я хотел ответить, но не нашёл слов. И вдруг понял, что именно сегодня, в этом зале, мне предстоит что-то, к чему я не готов, что-то, для чего в моём листке с правилами нет пункта. Первое правило гласило: не иметь лица. Но здесь, под высокими окнами, среди полутора тысяч людей, каждый из которых считал себя в какой-то степени судьёй, лицо было не спрятать. Оно проступало, как проступает влага на штукатурке в сырую погоду.

Я вспомнил Прохорова. «Если услышите лишнее — не удивляйтесь. И если не услышите — тоже».

Что он хотел этим сказать? Что приговор заранее решён? Но если так, значит, всё, что я буду записывать в течение этого дня — речи, допросы, возражения, — окажется лишь декорацией, длинной, тщательно выписанной, и вся моя точность нужна только для того, чтобы потом, в газетах и архивах, остался убедительный след того, чего на самом деле не было: справедливого суда. Или, напротив... — я поймал мысль в самом начале и осторожно, как кошку за шкирку, вынул её из головы, — напротив, если приговор не решён, если на этих двенадцати пустых стульях сегодня будут сидеть двенадцать живых людей, каждый со своим прошлым, страхами и совестью, то мне предстоит записать не обряд, а выбор. А выбор, в отличие от обряда, невозможно записать, не вмешавшись.

Рука моя лежала на листе, и грифель, упёршийся в бумагу, оставил на ней маленькое чёрное пятнышко, похожее на зрачок. Я смотрел на него и ощущал странное: как будто бумага тоже смотрит на меня.

Я вспомнил старика с георгиевской ленточкой, который сейчас, наверное, всё ещё стоял на улице под низким небом, прямой, как жердь. Вспомнил фразу старого учителя: «Бумага не обязана быть правдой. Она обязана быть точной». Эти слова были мне опорой двенадцать лет. Но впервые я подумал: а что, если точность, доведённая до предела, и есть самая страшная форма правды, потому что не оставляет места для милосердия? Если я запишу всё, что услышу, ровно так, как услышу, и в этом всём не окажется ни одного слова о том, что люди чувствовали, — разве я не совершу ложь куда большую, чем та, из дела Кузьмина?

В дальнем конце зала открылась дверь. Приставы дружно подняли руки, и публика встала со стуком стульев. За спиной у меня, у возвышения, послышались тяжёлые размеренные шаги, и я, не оборачиваясь, знал, что сейчас раздастся голос, который мне предстоит записывать целый день, и что с этого мгновения все мои правила перестанут быть правилами и превратятся в просьбы, обращённые к человеку, которого здесь пока ещё нет.

Зал встал. Я тоже встал. Первый карандаш в моей руке был острым, как надежда. До конца заседания оставалось много часов, но мне уже казалось, что самое важное я записал в первую минуту: тишину, в которой было слышно, как бумага ждёт.

Глава 2. Жребий
Первое слово председателя я записал неправильно.

Не по смыслу, по звуку. Это было самое обыкновенное слово, каким открывается любое заседание, я слышал его сотни раз, но сегодня, когда зал ещё стоял, а председатель, не торопясь, занимал своё кресло, мне показалось, что голос принадлежит не человеку, а самому зданию: ровный, негромкий, без единой лишней ноты, он шёл от возвышения к дальней стене и возвращался, не дрогнув. Я записал слово условным знаком, поймал себя на том, что подбираю к нему не смысл, а тембр, зачеркнул и записал снова. Так в первую же минуту мои правила дали трещину. Я отметил её, как отмечают в протоколе обмолвку свидетеля, и пошёл дальше.

Судьи сели в тёмных мундирах за зелёным сукном, и мне, смотревшему сбоку, они показались одной сплошной тёмной фигурой с несколькими бледными пятнами лиц. Обвинитель разложил свои бумаги так, как раскладывают инструменты перед операцией: каждую на своё место, каждую под руку. Защитник не торопился. Он сел, огляделся и посмотрел сначала не на судей, а на пустые стулья присяжных, и во взгляде его было что-то такое, что я записал бы в скобках, если бы скобки допускали подобное.

Дальше всё шло по порядку, который я знал наизусть и потому слышал как давно выученную музыку, где любое отклонение режет слух. Председатель объявил, какое дело будет слушаться, и напомнил публике, что заседание открытое, но порядок обязателен для всех, а рукоплескания и выражения одобрения или неодобрения в зале недопустимы. По рядам прошёл шелест — не смех и не ропот, а то неопределённое движение, каким тысяча людей отвечает на то, что заранее считает невыполнимым. Я вписал в скобки: «(Движение в публике)». Рука не дрогнула. Это меня успокоило.

Затем секретарь прочёл список присяжных заседателей, явившихся к сегодняшнему заседанию. Их было тридцать, и из них надлежало выбрать двенадцать.

Суду присяжных в России было четырнадцать лет, и всё это время о нём спорили так, как спорят о приёмном ребёнке: хорош ли, плох ли, не вырастет ли разбойником. Двенадцать случайных людей, без юридического образования, должны были сказать не «подлежит ли наказанию», а просто, по человеческому разумению, «виновен» или «не виновен». Я всегда находил в этом нечто дерзкое, почти кощунственное: поручить совесть жребию.

Я помню первый суд присяжных, который записывал.

Это было в шестьдесят шестом, мне исполнилось двадцать четыре, и я только что кончил курсы. Зал был другой, старый, с низким потолком, пахнувший свежей краской и мокрой извёсткой, и публика ходила на заседания, как ходят на крестины, с узелками и детьми. Присяжные не знали, как сидеть. Один, купец, всё время вставал, когда говорил кто-то из судей, и его по очереди усаживали то пристав, то сосед. Другой, отставной чиновник, достал при чтении обвинительного акта трубку, раскурил её, и в зале ахнули: он, оказывается, не мог слушать длинные вещи без табаку, и никто не объяснил ему, что здесь нельзя. Третий спросил вслух, можно ли задавать вопросы свидетелям, и, получив ответ, что можно, задал двенадцать подряд.

Мы смеялись над ними тогда. Мы, стенографы, люди казённые, привыкшие к порядку, смотрели на этих двенадцать растерянных людей, как смотрят на детей, которым впервые дали в руки ножницы.

Но вот что я запомнил навсегда. После вердикта, дело было мелкое, о краже, они прошли в зал, выслушали ответ и потом остались стоять. Никто не сказал им «благодарим» и «свободны». Никто не объяснил, куда им идти. Двенадцать человек стояли в два ряда посреди судебного зала, в сюртуках, в которых чувствовали себя неловко, и смотрели на судей, на публику, друг на друга, как смотрят люди, только что сделавшие что-то огромное и не знающие, что это было. Я вписал: «(Присяжные удаляются)». Но они не удалялись. Они стояли ещё минуты три, пока старший пристав не подошёл и не тронул одного за рукав.

Я тогда подумал: вот оно, дерзкое и бесстыдное изобретение, которому мы все служим. Мы взяли двенадцать случайных людей, дали им право решать, что есть правда, и забыли сказать, что делать с ней потом. Двенадцать лет прошло. Я записал сотни таких дел. И каждый раз, когда присяжные уходили из зала, мне казалось, что они уносят с собой что-то, чего нельзя положить обратно.

Я люблю такие минуты, когда в зале звучат одни только имена. Имя — самая точная вещь на свете: оно не врёт, не преувеличивает, не нуждается в пояснениях, а между тем каждое несёт за собой целую жизнь, которую стенографу не дано узнать. Секретарь читал негромко и монотонно, называя звание и сословие, и я писал: титулярный советник Пётр Ларионович Ступин, служащий казённой палаты; купец второй гильдии Игнатий Саввич Харитонов; отставной майор Модест Андреевич Зарембо; коллежский асессор Викентий Павлович Рогов, преподаватель гимназии; аптекарь Карл Иванович Кейзер; художник-гравёр Дмитрий Тимофеевич Савелов; домовладелец Аристарх Фомич Ковшов... Имена ложились одно за другим, как кирпичи в кладку, и по мере того, как росла стена, я всё яснее чувствовал в ней что-то неладное. Но не мог понять что.

Только на двадцатом имени я понял. Это была стена без окон. Чиновники, купцы, домовладельцы, отставные офицеры, два-три учителя, аптекарь, художник: люди, у которых есть что терять. Человека без жалованья, без дома, без лавки, без пенсии, человека, которому нечего оберегать, кроме собственной головы, в списке не было. Так, впрочем, и должно было быть: закон требовал имущественного ценза, а ценз есть ценз. Но в тот день, в тот час, под этим низким гулом ожидания я услышал в этой стене ту самую фразу Прохорова: «Всё чиновный народ, которому пенсия дорога».

Один из явившихся, пожилой помещик с красным обвисшим лицом, поднялся и попросил освободить его от обязанности по болезни. Суд посовещался, и в зале стало так тихо, что слышно было, как за окном, за тяжёлой шторой, падает с карниза капля. Затем председатель сказал, что суд не находит причин для освобождения, и помещик сел, сопя, с обиженным видом, и вытер лицо платком. Болезнь его была видна, кажется, только ему самому.

Следом поднялся молодой человек в светлом жилете, с тонким лицом и растерянной улыбкой, и объявил, что не может участвовать в заседании, так как у него через неделю свадьба. В зале засмеялись: не зло, а так, как смеются, когда напряжение вдруг находит щель. Он покраснел до корней волос, но не сел. Он, по-видимому, думал, что свадьба — причина достаточная для любого государственного дела.

Суд посовещался. Председатель, как мне показалось, едва заметно улыбнулся уголком рта и сказал, что суд поздравляет молодого человека и желает ему счастья, но обязанность присяжного заседателя не откладывается ни на неделю, ни на день, и что семейные обстоятельства, как бы радостны ни были, не относятся к числу тех, что освобождают от неё. Жених сел. Его билетик так и остался на дне ящика, и свадьбу он, видимо, отложил зря: жребий до него не дошёл.

Потом вставали другие: вдова-помещица, ссылавшаяся на глухоту, но услышавшая приглашение сесть с первого раза; чиновник, у которого «слабая грудь», но голос, которым он это сказал, мог бы поспорить с трубой; толстый немец, сообщивший, что плохо понимает по-русски, и пояснивший это четырьмя безупречными периодами. Им всем отказали, мягко, без улыбок, и каждый садился с тем особым видом, с каким люди принимают неизбежное: как будто согласились на него добровольно.

Я записал это ровно, без скобок, не отметив смеха: не потому, что не слышал, а потому, что этот смех был единственным нормальным звуком за всё утро, и мне почему-то не хотелось класть его в протокол, как кладут на сукно вещественное доказательство.

Тридцатого пришлось выкликнуть трижды. Пристав называл фамилию сперва негромко, потом громче, и голос его, пустой и гулкий, прокатился по залу, не найдя владельца. Секретарь уже потянулся сделать в списке пометку, а председатель уже сказал, что неявившийся, если не представит уважительных причин, подвергнется взысканию, когда в дальних дверях раздался грохот, и в зал, запыхавшийся, красный, с шапкой в руке и со шнурком от калоши, зацепившимся за ножку скамьи, вбежал пожилой чиновник. Он бормотал что-то про извозчика, у которого пала лошадь, про второй час пути пешком по грязи, и зал, второй раз за утро, засмеялся. Но смех этот быстро иссяк, потому что чиновник, добравшись до места, вдруг осознал, где находится, и лицо его стало таким испуганным, будто он вошёл не в суд, а в церковь посреди службы.

Я записал: «(Явился присяжный)». И подумал, сколько же людей приходит сюда в этот день, у которых одна мечта: чтобы их билетик не вынули. Они сидят, делают вид, что внимательны, а сами считают: тридцать, двенадцать, шанс, один к двум с половиной. Они прикидывают это, как прикидывают на скачках, и всё же приходят, потому что не прийти нельзя, и это, пожалуй, единственное в нашем деле, что ещё держится не на страхе, а на привычке к долгу.

Остальные отвечали: «Здесь». Каждое «здесь» звучало по-своему. Я никогда не придавал значения тому, как люди произносят это слово, и только сегодня понял, что оно, пожалуй, самое откровенное из всех, какие говорятся в суде. Одни выкрикивали его, словно докладывали начальству. Другие бормотали в бороду. Третьи произносили с вызовом, как будто их вызвали на дуэль. Один, молодой, с тонким высоким голосом, сказал «здесь» так, как говорят «простите».

Потом принесли ящик.

Это был обыкновенный деревянный ящик, обитый выцветшим бархатом, с узкой щелью в крышке, и один из приставов поставил его на стол перед секретарём с такой осторожностью, словно внутри лежало что-то живое. В ящике, как я знал, находились тридцать билетиков с именами. Секретарь, молодой человек с бледными ресницами и тонкими, как у женщины, руками, должен был вынимать их по одному и громко читать имя, а стороны — обвинитель и защитник — имели право, пока имя произнесено, отвести названного без объяснения причин, указав на него молча или коротким словом.

Я смотрел на руки секретаря.

Это было нелепо. Я знал, что нелепо. Но слова Прохорова, «рука, которая бумажки в урне мешает, чья?», сидели во мне, как проглоченная косточка, и я не мог думать ни о чём другом. Я смотрел, как секретарь опускает руку в щель, как погружает её по запястье в бархатную темноту, как перебирает билетики. Я ждал чего угодно: подмены, шулерского движения, быстрого взгляда в сторону прокурорского стола. Я ждал так напряжённо, что у меня заныла шея.

Ничего не произошло. Он вынул билетик, развернул его, прочёл имя. Рука была чистой и ровной. Единственное, что я заметил, было другое: на указательном пальце у него темнело пятно от чернил, а когда он потянулся за вторым билетиком, пальцы чуть-чуть дрожали. Но дрожали они так, как дрожат у любого молодого человека, на которого смотрят полторы тысячи глаз.

Это было хуже, чем подмена. Подмену можно было бы записать. А то, что я видел сейчас, было просто жизнью, а жизнь ни во что не записывается.

— Ступин Пётр Ларионович, — прочёл секретарь.

Он поднялся с левого края второй скамьи, невысокий, сухой человек лет пятидесяти, с аккуратно зачёсанными через лысину остатками волос и воротничком, который был ему слегка тесен. Сюртук на нём был старый, но тщательно вычищенный; обшлага чуть лоснились, и кто-то подкрасил их чернилами в тон сукна. Я знал этот приём. Так подкрашивал обшлага мой отец, когда на новый сюртук не оставалось денег, а в присутствии ждали порядка.

— Здесь, — сказал он и поклонился председателю.

Поклон вышел чуть глубже, чем требовалось. Я не стал бы придавать ему значения, если бы не заметил, как он сам заметил это: в уголке рта дрогнуло что-то вроде досады на собственную спину. Он пошёл к местам присяжных, шаркая, и я услышал его боты, чуть стоптанные на правом каблуке: скрип, пауза, скрип, пауза. По дороге он трижды покашлял, коротко, виновато, словно прося у кого-то разрешения. Звук этого кашля я запомнил ещё до того, как узнал его обладателя: так откашливаются люди, которые всю жизнь говорят «позвольте доложить».

Ни обвинитель, ни защитник не стали отводить его. Он сел на первый стул в первом ряду, положил руки на колени и принялся смотреть прямо перед собой, и я увидел, что он смотрит не на судей, а на правую дверь, ту самую, за которой должна была появиться подсудимая. Смотрит и боится.

— Харитонов Игнатий Саввич.

Этот шёл иначе: не шёл, а нёс себя. Широкий, лет пятидесяти пяти, с густой, ещё совсем чёрной курчавой бородой и ладонями, которыми, казалось, можно было взвешивать воздух. На жилете поверх крепкого живота лежала тяжёлая золотая цепочка, и при каждом шаге она негромко звякала, отбивая такт: раз, раз, раз, как стрелка на весах. Он сказал «здесь» басом, одним слогом, и слово легло в тишину ровно, без единой лишней граммы, как гирька на чашку.

Он опустился на стул рядом с чиновником, и тот чуть-чуть, незаметно подвинулся, уступая купцу место, хотя места хватало. Харитонов окинул взглядом зал, на мгновение задержался на скамье подсудимых, и на лице его не появилось ничего, что я мог бы назвать неприязнью к той, кого там ждали. Это была неприязнь к самому факту пустой скамьи, к беспорядку, к тому, что дело не закончено, как не закончен торг. Такие люди не судят людей. Они судят неряшливость.

Защитник на мгновение помедлил, глядя на него, потом едва заметно качнул головой: оставьте. Обвинитель тоже промолчал. Купец остался.

Третьим секретарь прочёл фамилию, которую я до сих пор записывал в списке без пометки, и вдруг, услышав, как она звучит вслух, я почувствовал холодок.

— Брандт Дмитрий Лукич, отставной полковник.

Он встал, и в зале как-то сразу стало теснее. Статный, седой, с выправкой, которую не сломали годы, с гладко выбритым подбородком и с той особенной прямотой в спине, по которой мы узнаём людей определённой службы. Он не носил орденов, но по тому, как лежали на груди его пальцы, было ясно, что он привык к их тяжести. Защитник поднялся ещё до того, как секретарь договорил, и сказал коротко, не повышая голоса:

— Отвожу.

Полковник не изменился в лице. Он медленно поклонился суду и пошёл к выходу, высоко неся голову, как человек, которого оскорбили не лично, а в лице сословия. Я слышал, как он прошёл мимо стенографического стола; от него пахло дорогим табаком и сукном. Ефим Петрович, не отрываясь от записи, пробормотал себе под нос:

— Вот и первый.

Я не ответил. Я думал о том, что защитнику хватило одного взгляда, одного слова, чтобы вынуть этого человека из двенадцати, как вынимают из часов шестерёнку, которая не подходит к механизму, и о том, что, значит, и обвинитель тоже будет вынимать. И что двенадцать, которые останутся, будут уже не жребием, а результатом чьего-то выбора. Нет, двух выборов, противоположных друг другу, которые пересекутся в точке, где ни один из них не рассчитывал оказаться.

Я смотрел на них, на обвинителя и на защитника, и мне казалось, что между ними идёт игра, о правилах которой не принято говорить вслух.

Это был разговор без слов. Обвинитель отводил взгляд от присяжного в тот миг, когда имя только прозвучало: так отводят глаза, чтобы не спугнуть птицу. Пальцы его, лежавшие на столе, чуть шевелились: подушечки касались сукна одна за другой, как будто он играл на беззвучном инструменте. Он, как мне казалось, искал в каждом входящем что-то определённое, и я почти видел, как в голове у него складывается и тут же рассыпается портрет «неблагонадёжного»: очки, длинные волосы, книга под мышкой, слишком смелый взгляд. Защитник делал иначе. Он не шевелился вовсе. Он слегка наклонял голову набок, на полвершка, и в этом наклоне была вся его работа: так слушают далёкую музыку, пытаясь понять, фальшива ли она. Они не смотрели друг на друга. Но когда фамилия слетала с губ секретаря, каждый из них успевал, за ту секунду, пока человек вставал и шёл к местам присяжных, прочесть в нём больше, чем я прочёл бы за час.

Я начал замечать, как они читают. По обуви. По обшлагам. По тому, как человек держит шапку: как мёртвую птицу, как щит или как пустое ведро. По рукам: у кого пальцы привычны к перу, у кого к весам, у кого к игле. По походке: идёт ли он на место, как идут на службу, или как идут на эшафот. Они читали людей, как я читаю речь: не слова, а то, что лежит между ними.

И я вдруг понял, что делаю то же самое. Это было неприятное открытие. Я сидел сбоку, за дубовым столом, с карандашом в руке, и вместо того, чтобы только записывать имена, разглядывал каждого входящего так, как разглядывают чужие письма в чужой почте. Я угадывал, кто будет оставлен, а кто отведён. И почти всегда угадывал правильно.

— Не играй, — тихо сказал Ефим Петрович, не поднимая головы.

— Во что?

— В них. Они играют, а ты не играй. — Он помолчал. — Ты стекло.

Я кивнул. Но стекло, подумал я, тоже умеет отражать.

Председатель сидел неподвижно. Он, казалось, не следил ни за кем, но я заметил: каждый раз, когда одна из сторон поднималась, его взгляд на долю секунды останавливался на ней, и в нём не было ни одобрения, ни предубеждения. Он был как весы, на чашки которых ещё ничего не положили.

Из зала доносились свои комментарии: негромкие, торопливые, как шорох мышей под полом. «Отвели!» — шепнул кто-то на хорах, когда полковник пошёл к выходу, и тут же получил толчок в бок. «Это ничего не значит», — возразил другой. «Значит». — «А я говорю, ничего». Дамы в партере вели свой счёт, молчаливый и пристрастный: они считали отведённых, как считают проигранные ставки. Пристав, ходивший вдоль рядов с видом человека, которому поручили усмирять море, останавливался то у одной скамьи, то у другой, но стоило ему отойти, как шёпот возобновлялся, неугасимый, как огонь в торфе.

Один молодой человек, сидевший почти над нашими головами, вёл запись на манжете. Он, видимо, составлял список отведённых и оставшихся, с пометками, и время от времени шептал себе под нос: «Чиновник, купец, военный». Он, как и я, подсчитывал людей по сословиям, и по тому, как ему не хватало в столбцах нужных слов, я догадывался, что он не юрист, а студент, пришедший сюда не за процессом, а за ответом.

Я слышал всё это краем уха, но странным образом оно мне не мешало. Наоборот, я начинал понимать, что публика не просто смотрит. Она участвует. Каждое «отвели» и каждое «оставили» вызывало в ней тихий отзвук, как вызывает его в хоре чужая нота, и этот отзвук был уже частью процесса: невидимым, но весомым, как вес, который кладут на чашу, не называя.

Часы над дверью, большие, с тёмным циферблатом и тяжёлым маятником, пробили четверть двенадцатого, и звук этот, глубокий, гулкий, будто упавший в колодец, заставил всех поднять головы. Я заметил, что присяжные, уже сидевшие, невольно выпрямились, а те, что ещё стояли в ожидании, замерли. Время, подумал я, здесь идёт иначе: оно не течёт, а отмеряется порциями, в каждую из которых кто-то вкладывает чью-то судьбу.

Следующим секретарь назвал литератора.

— Хлудов Александр Иванович, сотрудник газеты.

Он был худой, длинношеий, в мятом сюртуке, с карандашом, заткнутым за ухо, который он забыл вынуть, проходя в зал суда. Обвинитель поднялся сразу, так же, как защитник, не дожидаясь конца: «Прошу отвести». Литератор вздёрнул брови, нервно усмехнулся, оглядел зал в поисках сочувствия и не нашёл его. Он уходил, заметно сутулясь, и у самой двери обернулся и посмотрел в сторону хоров, на лица, и я вдруг понял, что он будет писать об этом дне и что в его статье я буду выглядеть не человеком, а скобкой.

— Зарембо Модест Андреевич, отставной майор.

Ему было за пятьдесят, он шёл, чуть припадая на левую ногу: то ли севастопольская пуля, то ли просто ревматизм, и разобраться в этом мне не дано. Седые усы щёточкой, светлые холодные глаза без выражения, глаза человека, привыкшего отдавать приказы и не слышать возражений. «Здесь», — сказал он, и это прозвучало как команда самому себе. Он сел рядом с купцом, выпрямился, и я увидел, как его правая рука, лежавшая на колене, на секунду сжалась в кулак и снова разжалась, как будто он поймал в воздухе что-то невидимое и тут же его отпустил. Что это было, я тогда не понял.

Ни тот ни другой не отвели его. Между сторонами пробежал короткий взгляд: обвинитель — защитнику, защитник — обвинителю. Они были противниками, но в эту секунду мне показалось, что они думают об одном и том же: «Офицер. Крымская кампания. Не знаю, чей он».

— Рогов Викентий Павлович, коллежский асессор, преподаватель гимназии.

Он вышел, держась очень прямо, как держатся люди, привыкшие стоять перед классом: узкие плечи, пенсне на чёрном шнурке, тонкие губы, будто сложенные для латинских окончаний. Лет сорока пяти, сухой, в мундире учебного ведомства, застёгнутом на все пуговицы, он казался воплощением того, что в городе называют «педант» и произносят с одинаковым презрением и уважением. «Здесь», — сказал он ровно, как отвечают на перекличке в классе, где нет ни одного шалуна.

Обвинитель посмотрел на мундир, на пенсне, на тонкие губы: латинист, казённый человек, строгий. Защитник посмотрел на то же самое и увидел, как мне показалось, то же самое: служащий, в мундире, человек системы. Оба промолчали. Оба, как я узнал позже, ошиблись, или оба оказались правы, но этого нельзя было знать в ту минуту, потому что в кармане его сюртука, у самого края, торчал уголок тонкой журнальной обложки, какие не принято носить в присутственных местах, и заметил его, кажется, один я.

Занимая место в первом ряду, ближе всех к нашему столу, он поправил пенсне и тихо, ни к кому не обращаясь, произнёс по-латыни:

— Audiatur et altera pars.

Я записал это машинально, и только потом, поймав себя на том, что записал не в скобках, а в строке, как будто он обратился ко мне, понял, что стенографирую человека, которого ещё не привели к присяге. Да и сказал он это не мне. Но слова эти были единственными, которые за всё утро прозвучали в зале так, будто их кто-то на самом деле имел в виду: «Да будет выслушана и другая сторона».

— Кейзер Карл Иванович, аптекарь.

Запах пришёл раньше него: валериана, камфара, чуть-чуть мяты, запах чистоты, которая внутри себя содержит болезнь. Невысокий, плотный, розовый, с рыжеватыми бакенбардами и стёклами пенсне, которые он то и дело протирал платком, он шёл мелкими шагами, и при каждом шаге в его кармане что-то тоненько позвякивало: флакончик, должно быть, или связка ключей. «Здесь», — сказал он с мягким немецким «р», и я подумал, что за этим «здесь» стоит целая жизнь аккуратных мер, мензурок и дозировок, в которой слова «чуть-чуть» не существует.

Дальше пошло быстро, и я едва успевал записывать, хотя записывать было нечего, кроме имён.

Савелов, гравёр, с ногтями, которые не отмоешь от чёрной краски; он смотрел на лица в зале так, как смотрят на медную доску, прикидывая, где лягут линии. Парфёнов, письмоводитель, бывший семинарист, двадцати восьми лет, тот самый, с тонким высоким голосом, что сказал «здесь» как «простите»; он сел и сразу сцепил руки, чтобы не было видно, как они дрожат. Ковшов, вдовый домовладелец, шестидесяти лет, седой, ссутуленный; от него пахло нафталином и чем-то ещё, неуловимым, что я определил бы как давнее горе, не вынутое из сундука. Телегин, коллежский регистратор, мелкий чиновник, с красными ушами и вытертым портфелем; на «здесь» он ответил торопливо и тут же посмотрел на хоры, ища кого-то глазами, так, словно одна из тамошних девушек в чёрном могла оказаться его. Сорокин, портной с Гороховой, коренастый, с круглыми плечами и сухими крепкими руками, привыкшими к нитке; он сказал «здесь» так тихо, что секретарь переспросил. Воронов, часовщик, и от него исходило тиканье: где-то в кармане у него шли часы, и в тишине зала это было слышно, негромко, но неотступно, как чужой пульс.

Остался один стул.

Секретарь опустил руку в ящик, помедлил, совсем немного, на полвздоха, и я вдруг подумал: вот теперь, сейчас, если что-то должно случиться, оно случится. Он вынул последний билетик, развернул его и прочёл:

— Игнатьев Тихон Степанович, домоуправитель.

Он встал не сразу. Сидел, как сидят люди, которых вызывают редко, и когда поднялся, я увидел, что он высок, костляв, с большими руками, которые не знали, куда деваться, и с лицом, на котором угадывалось что-то прочно усвоенное: терпение, быть может, а может быть, привычка держаться незаметно. Он сказал «здесь» без дрожи, но слишком ровно, так, как говорят, когда заранее отрепетировали ответ перед зеркалом, и в этом «здесь» мне послышался след говора, который его хозяин, должно быть, годами старательно стирал. Ни обвинитель, ни защитник не отвели его. Оба посмотрели на его руки, потом друг на друга, и я не знаю, какую мысль каждый из них прочёл на лице другого.

Двенадцать.

Ефим Петрович склонился ко мне, не поднимая головы от бумаги:

— Ну вот и вся твоя жеребьёвка. Видел? Рука чистая.

— Чистая, — сказал я.

— А ты хотел нечистую?

— Хотел бы, — ответил я. — Было бы проще.

Он хмыкнул и ничего не сказал. Но я заметил, что он перестал писать на несколько секунд и посмотрел на двенадцать сидящих людей так, как смотрят на гору, на которую предстоит взбираться.

— Двенадцать, — вдруг шепнул Ефим Петрович, продолжая писать. — Хорошее число для присяжных, а вот для стола не очень. Христос, апостолы, все дела. Ты замечал? Они приходят людьми, а к вечеру говорят одним голосом.

— Это не так, — сказал я. — Они все разные.

— Разные. До совещательной. — Он чуть повёл плечом. — Я с шестьдесят шестого на них смотрю, и всегда одно: сперва двенадцать лиц, потом один взгляд. Как будто в комнате остаётся не двенадцать человек, а один, который говорит двенадцатью ртами. И ты не знаешь, кто из них в нём живёт.

— Вы так думаете?

— Я так вижу. — Он не повернул головы. — В шестьдесят восьмом был случай: двенадцать мужчин совещались шесть часов, и когда вышли, у старшины на висках появились седые пряди. Я потом спросил у пристава, что там было. Он сказал: ничего. Говорили. Но, знаешь, бывает так, что человек просто говорит, а у него седеют виски.

Он помолчал.

— Только не знаю, хорошо это или плохо. Для обвиняемого, думаю, хорошо, если этот один добрый. А если нет...

Он не договорил. Я посмотрел на двенадцать лиц в двух рядах и попытался представить, каким голосом они заговорят к вечеру. Мне показалось, что это был бы очень странный голос: низкий, мягкий, с чуть различимым хрипом, где-то на третьем слое которого дрожал бы кашель, звенела цепочка, постукивали стоптанные каблуки, тикали карманные часы.

Я глянул на часы: ровно двенадцать. Карандаш в моей руке стёрся до положенной длины; я отложил его влево, взял второй, и в этом простом движении, в том, как легко рука нашла нужный карандаш, ещё жило прежнее спокойствие.

Присяжные сидели в два ряда, лицом к залу, и каждый был совершенно непохож на остальных. Но я сидел сбоку и слушал их иначе, чем те, кто смотрел спереди, и вдруг понял, что слышу не двенадцать человек, а один сложный звук, составленный из двенадцати маленьких звуков, каждый из которых был различим только мне: стоптанный каблук и робкий кашель чиновника, звон золотой цепочки купца, шорох сжимающихся и разжимающихся пальцев майора, шелест журнальной обложки в кармане учителя, тоненькое позвякивание аптекарского флакона, сухое мерное тиканье часовщика, дыхание тех, кто ещё не научился дышать при таком количестве людей.

Раньше, в любом другом зале, я сказал бы себе: это присяжные заседатели, в стенограмме они будут называться «присяжные», голосовать они будут вместе и вместе же решать, и мне нет дела до тембров. Сегодня я не мог сказать себе этого. Каждый из двенадцати был голосом, и все голоса вместе пока не складывались в аккорд, а звучали, как оркестр перед началом: каждый инструмент настраивается на свой лад, и ни один не слушает соседа.

Двенадцать стульев были заняты. Это было неправильно. Пустыми они говорили яснее.

Председатель что-то произнёс; я, поймав его интонацию, понял, что сейчас начнётся следующее, то, что требует особой тишины, и тишина действительно наступила, плотнее прежней. Присяжные, как по команде, выпрямились. Только Ступин, чиновник, в первом ряду ещё раз тихо, виновато кашлянул, и этот кашель, единственный из всех звуков, пошёл по залу, как круги по воде.

Я положил второй карандаш поровнее и ждал присяги.

Глава 3. Присяга
В зал вошёл священник.

Он вошёл не через главную дверь, а через боковую, из тех, что в судах всегда кажутся служебными и открываются без шума: пожилой, с жидкой седой бородой и скуфьёй в руке, в тёмной рясе, потёртой на сгибах, с крестом на груди, который он придерживал левой ладонью, как придерживают что-то горячее. За ним пристав нёс небольшой аналой, обитый зелёным сукном, и, поставив его перед местами присяжных, расправил покрывало, положил на него толстое Евангелие в потемневшем окладе и тяжёлый серебряный крест. Всё это делалось тихо и буднично, и от этой будничности в зале становилось не спокойнее, а тревожнее: так бывает, когда с привычной аккуратностью готовят вещь, от которой потом не отвертеться.

Я знаю, что такое присяга, лучше многих. Я присягал сам, лет двенадцать назад, в канцелярии, с рукой на кресте и с чернильным пятном на манжете, и тоже обещал исполнять должность честно и безупречно, а главное — точно. Тогда мне казалось, что это слова, как и все другие слова, и что в них нет ничего, кроме формулы. Теперь, после дела Кузьмина, они сидели во мне, как гвоздь, который нельзя ни вытащить, ни забить глубже.

Председатель коротко обратился к присяжным. Я записал это ровно, ничего не добавляя: он напомнил им, что они призваны решать дело по совести, судить лишь о том, что услышат в зале, не оглядываясь ни на молву, ни на собственные чувства, и что присяга, которую они сейчас принесут, обязывает их не перед судом, а перед Богом. Слова были те же, какие говорились на каждом заседании. Но в тишине, в которой их слушали полторы тысячи человек, они звучали иначе, как звучат вслух вещи, которые никто не рассчитывает выполнить до конца.

Присяжные встали. Двенадцать стульев скрипнули одновременно, но не в лад, и на секунду мне почудилось, что кто-то из них не хотел вставать. Священник сложил руки, откашлялся и негромко, нараспев начал читать слова присяги. Он читал по книге, не глядя на людей, а они повторяли за ним, каждый своим голосом, с поднятой правой рукой: обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед святым Его Евангелием и животворящим Крестом судить по совести и по чистому убеждению, без лицеприятия, без страха и без мести.

Я не записывал голоса присяги. Для стенограммы хватало одной строки: «(Присяжные приводятся к присяге)». Это было правило: обряд не нужно стенографировать, нужно лишь отметить, что он был. Но слух мой, который я столько лет приучал быть послушным, вдруг отказался слушаться. Он стал вылавливать из общего хора отдельные голоса, как вылавливают из реки отдельные брёвна, и каждое из них тянуло за собой что-то, чего я не слышал и не имел права слышать.

Это было то самое, что случилось со мной в деле Кузьмина: слух начал дописывать недослышанное. Только теперь он дописывал не слово, а жизнь.

Мне следует объяснить, откуда это во мне, хотя я сам не до конца понимаю.

Началось с детства. С отца, который рассказывал матери по ночам, шёпотом, за тонкой стеной; я лежал в темноте и слушал, и, чего не расслышал, додумывал сам, чтобы история не рвалась. Это была игра: я знал, чем должна кончиться фраза, и мысленно клал на место недостающее слово. Отец, закончив, говорил что-нибудь, и оно почти всегда совпадало с моим. Я решил, что так бывает у всех.

В школе меня наказывали за это. Учитель арифметики, добрый, близорукий человек, не раз ставил мне единицу за ответы, которых я не мог знать: «Откуда ты взял, что задача решается так?» — «Я догадался». — «Догадываться, Николай, нельзя. Надо знать». Я не понимал разницы.

Понял её только на курсах стенографии, в шестьдесят пятом, от человека, имя которого я не назову. Он был старый, сухой, с жёлтыми от табаку пальцами, и он диктовал нам речи так быстро, что рука не успевала, а голова всё равно шла вперёд. Однажды я сдал ему лист, и он, пробежав его глазами, остановился на одной строке. «Этого не было», — сказал он. «Было, — ответил я. — Вы не договорили, но кончили именно так». Он поднял на меня глаза, и в них не было ни гнева, ни похвалы. «Вот что я вам скажу, молодой человек. Это дар. Дар опасный. Тот, кто слышит недосказанное, станет либо великим стенографом, либо лжецом. Всё зависит от того, позволит ли он себе когда-нибудь записать то, что услышал не ушами». Потом он вывел на листочке пять правил, и пятое, самое главное, было то, что вы уже знаете.

Я держался этих правил двенадцать лет. Я не позволял себе. Но дар никуда не девался. Он спал во мне, как спит в человеке старая болезнь, и просыпался только тогда, когда было слишком поздно.

Я должен сказать прямо: то, что я передаю ниже, я не слышал, не видел и не знал. Ни один из двенадцати не сказал мне ни слова. Это писалось само, где-то между ухом и рукой, как пишется во сне, и если читатель сочтёт это ложью, я не стану спорить. Я лишь сохраню здесь то, что не попало в стенограмму.

Первым присягал Ступин.

Он поднял руку слишком высоко, как школьник, который знает ответ, и слова присяги повторял чуть опережая священника, будто боялся отстать и попасть в список нерадивых. Голос его на слове «совесть» дрогнул, и я понял, что он обращается не к священнику, а куда-то выше и правее, где в его представлении, должно быть, сидело начальство.

Ему мерещилась канцелярия: длинная, холодная, с рядом столов, и он, молодой, лет двадцати пяти, стоит у стола начальника отделения с докладной запиской в руках. Начальник читает записку, читает долго, не поднимая глаз, затем берёт её двумя пальцами и аккуратно разрывает пополам, потом ещё раз пополам и роняет клочки на пол. «Перепишите», — говорит он. «Слушаюсь». Он переписывает. Записка возвращается разорванной: «Опять не так». Он переписывает снова, при всех, при сослуживцах, которые склонились к бумагам и не смеют поднять головы. Седьмой раз. На седьмой раз начальник кладёт записку в стол, не читая. Ничего не сказано. Ничего не сказано до конца жизни. И с того дня и в сорок лет, и в пятьдесят он говорит «позвольте доложить», потому что иначе слов не бывает.

Я знал, откуда это. Это была не его канцелярия, а канцелярия моего отца. Я слышал эту историю в детстве, кусками, ночью, когда отец думал, что я сплю, и теперь, сам того не заметив, вписал её в чужого человека, как вписывают в чужую записку собственную подпись. Это было нехорошо. Я это понимал. Но стереть уже не мог.

Ступин поцеловал Евангелие, потом крест, неловко, чуть не ткнувшись носом, и вернулся на место, и обшлага его сюртука, подкрашенные чернилами, мелькнули в свете окна, как два тёмных крыла.

За ним шёл Харитонов, и это было совсем другое дело.

Он присягал так, как закрепляют сделку: размеренно, тяжело, каждое слово выкладывая на прилавок с той же ленцой, с какой в лавке выкладывают товар перед покупателем, знающим цену. Священник читал, купец повторял, и в голосе его не было ни страха, ни сомнения, только одна уверенность: слово дано, значит, будет исполнено. Крест он поцеловал громко, с чмоканьем, как целуют в Светлое Воскресенье, и перекрестился широко, со вкусом.

Ему виделась лавка: тесная, пахнущая селёдкой, дёгтем и чаем, и мальчик лет двенадцати у весов. Отец, красный, тяжёлый, стоит рядом и смотрит, как мальчик отвешивает муку. «Недовес», — говорит он, не глядя на стрелку. «Нет, тятенька, ровно». «Недовес, говорю». И отец бьёт его по уху, коротко и деловито, как бьют муху, и мальчик падает на мешки, и в ухе у него надолго остаётся звон. Весы были верны. Он проверил потом, ночью, при свече, три раза. Но с тех пор он никогда не мог поверить, что порядок — это то, что есть, а не то, что кто-то сверху называет порядком. И потому всю жизнь честно взвешивал, а тех, кто взвешивал нечестно, ненавидел сильнее, чем воров.

Я смотрел, как он возвращается на место: плечи широкие, спина прямая, цепочка на жилете чуть качнулась и замерла. Он сел, и стул под ним не скрипнул. Такие люди не скрипят. Они выдерживают.

Майор присягал третьим, и когда подошла его очередь, священник почему-то сделал короткую паузу, как будто сам почувствовал что-то. Зарембо поднял руку, и я увидел, что пальцы у него не дрожат, а напряжены, как у человека, который держит невидимый предмет. Слова присяги он повторял чётко, отрывисто, как рапорт, и на словах «без мести» голос его на мгновение сорвался в хрип, потом выправился.

Мне чудился тёплый августовский день, рыжая пыль и батарея, наспех врытая в землю, и рядовой, совсем мальчишка, стоящий перед строем без шинели, с рубахой, задранной на голову. Молодой поручик стоит рядом, бледный, с бумагой в руке, и читает приговор: за потерю пуговицы в деле. Не за измену, не за трусость, а за пуговицу. Сказано строго по уставу. «Сто розог». Унтер считает вслух. На шестидесятой мальчишка перестаёт кричать. На семидесятой поручик отворачивается, чтобы не вырвало. На сотой всё кончается, и он, как положено, подаёт команду «Вольно». Потом всю жизнь он помнил не крики, а счёт унтера: ровный, будничный, как счёт денег.

Слово «пуговица» пришло ко мне не из лица майора, а со стороны улицы, из рукава старика с георгиевской ленточкой, который двадцать три года носил на спине то, что не поддаётся счёту. Я сложил двух незнакомых друг другу людей в одну сцену, и это было гадко и, как я подозревал, верно. Если унижение, нанесённое тебе, оставляет рубец, то унижение, которое нанёс ты, оставляет гнойник. Рука майора, сжимавшаяся и разжимавшаяся на колене, была рукой человека, который всю жизнь пытается разжать то, что когда-то сжал по уставу.

Он поцеловал крест коротко, почти воровато, как целуют что-то, чего не вполне достоин, и вернулся на место, не глядя ни на кого.

Рогов присягал, как отвечают урок: выпрямившись, чётко, без лишней интонации, и на слух слова присяги звучали у него как параграфы устава. Я заметил, что глаза его были опущены, а губы шевелились чуть дольше, чем нужно, будто он, помимо священника, договаривал ещё что-то про себя.

Ему виделся педагогический совет: длинный стол, директор в мундире, шесть коллег, и он, молодой латинист, стоит, не сидит, потому что стульев для вызванных не полагается. На столе перед директором лежит книжка, тонкая, в серой обложке, та самая, что он дал прочесть старшекласснику. «Вы подтверждаете, что это ваша рука на полях?» «Подтверждаю». «Вы разделяете?» Он молчит. «Вы разделяете, господин Рогов?» И тогда он говорит, он, который никогда не умел лгать: «Нет, не разделяю». Ответ записывают в протокол. А потом, много лет подряд, ночью, он перечитывает свои пометки на тех полях и не может вспомнить, что именно думал, прежде чем отречься.

Он поцеловал Евангелие так, будто ставил подпись под договором, который уже однажды нарушил, и, возвращаясь, едва заметно коснулся пальцами кармана, где торчал уголок журнальной обложки. Не проверял, на месте ли, а как касаются иконы.

Пока присягали первые, я заметил, как зал слушает присягу.

Это был не тот шум, каким публика встречает речь. Это была почти молитвенная тишина, и в ней, если вслушаться, жили отдельные звуки: старик с хоров, тот самый, что отстоял очередь с четырёх утра, перекрестился на словах «Крестом Господним», и вслед за ним, неловко, по-разному, перекрестились ещё несколько человек. Какая-то дама в партере шептала слова вместе со священником, одними губами, и я видел, как у неё дрожит веер. Студенты, которые утром кричали и толкались, стояли теперь молча, с непокрытыми головами, и один из них, длинный, нескладный, мял в руках шапку так, будто собирался её порвать.

Священник, как я теперь вспоминаю, читал без выражения, как читают прописи, много раз и в этом зале, и в других: ровно, глуховато, не глядя. Только один раз он споткнулся, на словах «без мести», и поднял глаза на присяжных, и на секунду мне показалось, что он смотрит не на них, а сквозь них, на кого-то, кого давно похоронил. Потом снова опустил глаза в книгу и продолжал тем же ровным голосом.

Я подумал: вот единственное место, где вся эта публика согласна. Не с защитой и не с обвинением, а с самим фактом клятвы. Что бы они ни думали о подсудимой, о градоначальнике, о министрах и розгах, они верили в эту минуту, что двенадцать человек, стоящих с поднятой рукой, не смеют лгать. Это была их последняя вера, и они держались за неё, как держатся за поручень на качающейся палубе.

Девушка с тетрадью на хорах сидела, сцепив руки, и тетрадь лежала у неё на коленях закрытой. Она не крестилась и не шептала. Она слушала так, как слушают приговор, который выносят не тебе, но от которого зависит, как жить дальше.

Я заметил, что председатель не смотрит на присяжных. Он сидел, чуть откинувшись, и взгляд его, неподвижный и спокойный, был устремлён на зал, туда, где в тесных рядах стояли люди с поднятыми к потолку лицами. Так, мне показалось, смотрит человек, который знает, что присяга приносится не ему, и не хочет мешать, но хочет видеть, как её слушают. Лицо его, внешне такое же бесстрастное, становилось от слова к слову строже и тоньше, как заостряется черта на гравюре от нажима резца.

Рядом с ним сидели двое других судей: один, седой, с отвисшей нижней губой, вздыхал, как вздыхают в церкви на слишком долгой службе; другой, помоложе, быстро писал что-то в блокноте, должно быть, перечень вопросов, которые предстояло поставить присяжным. Им, как и всем, предстояло в этот день решать вещи, о которых они мало что знали. Но они, в отличие от присяжных, не клялись. Это было справедливо: клятва привязывает человека к слову, а судья привязан к закону, и между этими двумя привязями, я подумал, лежит вся разница между совестью и службой.

Я смотрел на двенадцать рук, поднятых к потолку, и думал о том, как мало в человеке частей, которыми он может поклясться. Голова мыслит, но не клянётся: клянётся она всегда устами. Сердце чувствует, но молчит. А рука — вот она, поднятая, открытая, видимая всем. Как будто человек говорит: смотрите, в ней ничего нет. Я не держу камня за пазухой. Я не лгу.

В этой поднятой руке, мне казалось, есть что-то древнее самой клятвы: жест, который старше слов. Так, наверное, поднимали руки до того, как научились говорить: чтобы показать, что идут с миром. Двенадцать рук, и у каждой своя жизнь: красная, тяжёлая, с набухшими венами у Харитонова; сухая, тонкая, с чернильным пятном у Ступина; чёрная от краски у гравёра; мягкая, розовая, как у женщины, у аптекаря; жилистая, с исколотыми иглой подушечками у портного. Они поднимались, как поднимаются в поле стебли, и в этом было что-то трогательное и страшное: слабость человеческого тела перед грузом слова.

Когда дошла очередь до аптекаря, в зал вошёл ещё один человек.

Это был маленький сухой пастор в чёрном сюртуке и белых брыжах, которого, как выяснилось, привёл пристав из ближайшей лютеранской церкви. Закон велел приводить к присяге каждого по его вере, и потому Кейзер встал не к аналою, а в сторону, поближе к окну, и пастор подошёл к нему со своей небольшой чёрной книгой. Он не поднял правую руку, как делали остальные, а выставил вперёд два пальца, указательный и средний, как поднимают их в протестантских странах, и слова присяги повторял тихо, с мягким немецким «р», без креста и без целования. Когда всё кончилось, он сказал «аминь», чуть растянув «а», и в этом коротком звуке мне послышалась такая безупречная аккуратность, что я почти испугался.

Ему виделась аптека в Ревеле, пахнущая ромашкой и сургучом, мастер за прилавком и он сам, семнадцатилетний подмастерье, перепутавший однажды банки. Ошибка была безвредной: поваренная соль вместо магнезии в порошке для старухи. Но старуха пришла назад, заплатила и пожаловалась. Мастер ничего не сказал. Он взял тот самый порошок, развёл его в стакане воды, поставил стакан на прилавок, на виду у покупателей, и сказал: «Выпейте, герр Кейзер, раз вы это приготовили». Он выпил. Все смотрели. Во рту потом долго стоял вкус соли, и каждая мерка с тех пор взвешивалась дважды.

Я подумал, что ревельская гравюра в моей комнате, оставшаяся от прежнего жильца, привиделась мне в этот миг не случайно, но тут же отбросил эту мысль, как отбрасывают мысль о собственном лице в зеркале, когда оно кажется чужим.

Савелов присягал, глядя не на священника и не на аналой, а на серебряный крест, чуть склонив голову набок, как глядят на заготовку, прикидывая, под каким углом ляжет резец. Слова он повторял без выражения, как под диктовку, и только один раз на слове «истина» поднял брови, будто заметил в нём неровность.

Ему виделся классный зал Академии, высокая рама с гипсовой головой и профессор, который берёт его медную доску, ту, над которой он сидел три месяца, подносит к окну, рассматривает на свет и вдруг сгибает её в руках и швыряет в угол. Доска, звеня, катится по полу. «Линия лжёт», — говорит профессор и идёт дальше. Все смотрят. Он подбирает искорёженную медь, потому что другого сделать нельзя. С тех пор он режет только то, что видит, без украшения и без жалости, и ненавидит всякое лицо, которое хочет выглядеть лучше, чем оно есть.

Он поцеловал крест, перекрестился двумя резкими движениями, как проводят две линии, и вернулся на место, и когда сел, пальцы его, лежавшие на колене, чуть шевелились, как будто он ещё раз, на воздухе, проверял штрих.

Парфёнов присягал так, как поют в хоре, куда не уверен, что его взяли. Голос у него был тонкий, чуть срывающийся, пальцы вытянуты, как струны. На слове «Евангелие» он вдруг запнулся, поднял глаза на священника и тут же опустил их, и я подумал, что для бывшего семинариста и книга эта, и этот крест, и эти слова не символ, а старая рана, которую вскрывают каждый раз, когда к ней прикасаются.

Ему виделась бурса: низкая комната, скамья, пахнущая мокрой лозой, и класс, выстроенный в ряд, чтобы смотреть. Он лежит, девятнадцатилетний, за то, что на уроке богословия задал вопрос, на который ректор не нашёл ответа, и вопрос этот вслух называется «дерзостью». Кто-то из товарищей, не смея отвернуться, шепчет молитву, чтобы не слышать счёта. Говорили потом, что это был последний год, когда ещё секли. Для него это был единственный год.

Он поцеловал Евангелие быстро, как отдёргивают руку от горячего, и тут же вытер губы тыльной стороной ладони, а потом смутился и сделал вид, что поправляет воротник.

Домовладелец Ковшов присягал медленно, с остановками, как человек, у которого каждое слово проходит через горло, оставляя след. Он не поднял руку до плеча, а держал её на уровне груди, словно в ладони у него была невидимая чаша с водой, и он боялся расплескать. Священник, заметив это, прервал чтение и подождал, пока он закончит.

Мне чудился коридор: длинный, казённый, с жёсткими скамьями, в котором он стоит третий час, с шапкой в руках. Дверь открывается, выходит чиновник с бумагой. «Подпишите». Это прошение о помиловании сына, студента, и в нём сказано, что отец раскаивается в воспитании сына. Он подписывает. Ему обещают, что сын поедет недалеко. Сын поехал далеко. Письма не приходили. Потом пришло одно, в одну строку: «Вы отреклись, и я вам больше не сын». Жена умерла в ту же зиму. А шапка, которая стояла в руках у той двери, до сих пор лежит в сундуке, и он не может ни надеть её, ни выбросить.

Я не знал, был ли у него сын. Я не знал, была ли у него жена. Я знал только, что от него пахло нафталином и чем-то ещё, неуловимым, и что рука его, поднятая к кресту, дрожала, как лист в безветренный день, от чего-то внутреннего, не от возраста. Он поцеловал крест медленно, очень бережно, и задержал губы на серебре дольше, чем требовал обряд, и священник терпеливо ждал.

Телегин присягал торопливо, и в слове «лицеприятие» у него вышло лишнее «е»; он поправился, покраснел до ушей и, закончив, сразу посмотрел на хоры. Взгляд его прошёл по лицам и остановился на одном: на девушке с тетрадью на коленях. Остановился и задержался. Я не знаю, что это значило. Может быть, ничего. Может быть, он просто искал знакомое лицо в тысяче чужих, как ищут его все, кому страшно.

Ему виделся кабинет начальника отделения, обтянутый тёмным сукном, и сам Телегин у порога, с вытертым портфелем под мышкой. «Говорят, ваша дочь на курсах. Вы понимаете, что это значит?» «Она только слушает лекции, ваше превосходительство». «Вот именно, слушает». И следующее жалованье короче на треть, без объяснений. Никто не называет причин. Причины не называют никогда. С тех пор он научился отвечать начальству прежде, чем начальство спросит, и это умение, которым он втайне гордился, стоило ему самоуважения.

Он поцеловал крест и вернулся на место боком, как возвращаются те, кто не хочет, чтобы заметили, что они вообще вставали.

Сорокин присягал почти шёпотом, так что священнику пришлось повторить слова громче, чтобы он расслышал. Руки он держал по швам, сухие, крепкие, с порезами от иглы на подушечках пальцев, и даже поднимая правую, держал её не как клятву, а как мерку: на ширину ладони от груди, не больше.

Ему виделась примерочная: узкая, с кривым зеркалом, и офицер, затянутый в мундир, который он шил три недели. «Тесно», — говорит офицер. «Позвольте, ваше высокоблагородие, посмотрю». «Что смотреть? Тесно!» Он наклоняется поправить шов, и офицер бьёт его наотмашь, по лицу, перчаткой. «Руки у тебя из чего?» Денег он не получил. Просить было нельзя. С тех пор он говорил так тихо, чтобы его слышали только те, кому он хотел быть услышанным, и смотрел всегда не в лицо, а на швы.

Я заметил, что, возвращаясь на место, он на секунду замедлил шаг у кресла майора и, не поворачивая головы, как будто оценивая сукно, чуть скользнул взглядом по плечам Зарембо, по тому, как сидит на нём сюртук. Я не знал, что за этим стоит. Я знал, что приёмник мой работает слишком хорошо и слишком мало мне подчиняется, и что рано или поздно за это придётся платить.

Часовщик Воронов присягал, а в такт его словам, как метроном, постукивали часы у него в кармане. Он стоял прямо, внимательно, и, поднимая руку, невольно проверил, ровно ли она стоит, по отвесу, как проверяют стрелку. Слова присяги он повторял с той же точностью, с какой, должно быть, подводил механизм: без запаса, но и без недостачи.

Ему виделась камера в полицейской части, тёмная, с нарами, на которых он провёл три дня, и впервые в жизни у него не было часов. Время текло само по себе, неуправляемо, без стрелок, без боя, как течёт вода под дверью. Его взяли по доносу: будто принимал в починку краденые часы. Через три дня выпустили, не извинившись, потому что извиняться было некому: ошибка не принадлежит никому. Он вышел на улицу, достал свои часы, сверил их с городскими и увидел, что отстал на три дня. С тех пор он не доверял никому, кто не мог сказать, который час.

Он поцеловал крест, перекрестился, и за этим движением я слышал неотступное тиканье, как слышат чужой пульс у постели больного. Оно пробивалось сквозь все остальные звуки в зале, ровное, сухое, незлое. Единственный звук, подумал я, который никуда не торопится и ни на что не надеется.

Я задумался о том, что такое клятва.

Слово короткое. Его произносят все: купцы, когда торгуют, дети, когда лгут, чиновники, когда подписывают бумагу. «Клянусь». Оно стёрлось, как стирается старая монета, у которой почти не видно профиля. И вот одиннадцать человек, один за другим, повторяли его перед аналоем, и мне казалось, что я вижу, как монета заново обретает чеканку.

Каждое «клянусь» звучало по-своему. У Ступина это была просьба. У Харитонова расписка. У Зарембо рапорт. У Рогова параграф. У Кейзера аккуратная печать. У Савелова штрих. У Парфёнова срыв. У Ковшова слёзы, не пролитые. У Телегина торопливый поклон. У Сорокина шёпот. У Воронова удар часового механизма. Двенадцатого я ещё не слышал, но уже знал, что он будет иным.

Я думал о том, что клятва, в сущности, есть единственное оружие, которое слабый человек может обратить против сильного: ты связал себя, и теперь никто не вправе требовать от тебя другого. Если присяжный присягнул судить по совести, то ни министр, ни градоначальник, ни газета не могут потребовать от него иной меры. Они могут только пригрозить. А угроза, брошенная в сторону человека, который клялся, имеет другой вес, чем угроза, брошенная в сторону человека, который ничего не обещал.

Но тут же я подумал и об обратном. Что клятва есть и единственная цепь, которой слабый человек может быть прикован: ты обещал, и теперь отступить значит солгать. Одиннадцать цепей, надетых добровольно. И кто знает, какие из них будут держать, а какие лопнут.

Духота в зале становилась всё ощутимее. К полудню в нём собрались полторы тысячи дыханий, и воздух сделался тяжёлым, сладковатым, как в оранжерее: пахло мокрой шерстью, воском, дешёвыми духами, пылью, остывающим чаем, чьими-то лекарствами и чем-то ещё, чему я не нашёл названия, но что, наверное, называется страхом. Окна были завешены, из щелей дуло, и свечи у аналоя, колеблясь, бросали на лица присяжных тревожные тени, которые пробегали по ним, как пробегает ветер по ржи.

Я заметил, что мне трудно дышать. Не потому, что нечем, а потому, что каждый вдох я чувствовал отдельно, как чувствуют шаги по тонкому льду. Это было странное ощущение: как будто мой собственный организм, всегда служивший мне надёжно и незаметно, вдруг заговорил и потребовал внимания. Я посмотрел на соседей. Лазарев и Брюхов, сидевшие по другую сторону стола, писали с тем напряжением, которое бывает у людей, пытающихся не слушать. Молодой рыжий стенограф из газеты, имени которого я не знал, сидел, прикусив губу. А Ефим Петрович держал карандаш так спокойно, как будто в зале пахло не страхом, а жареными пирожками.

Последним к аналою подошёл Игнатьев.

Он шёл иначе, чем остальные: не спеша, но и не робея, плечи чуть вперёд, большие руки опущены, как у человека, привыкшего носить тяжёлое и не привлекать внимания. Священник дождался, пока он встанет, и начал читать, и Игнатьев повторял за ним, ни разу не сбившись, тихо и очень ровно. Я ждал. Я всё это время ждал, как ждёт жаждущий у колодца. Я приготовил слух, как готовят ведро: ну же, подумал я, давай, дописывай, это ведь у тебя так хорошо получается.

Ничего не пришло.

Не было ни комнаты, ни коридора, ни лица. Я слушал его голос и слышал только голос, ровный, как натянутая нитка, в которой нет ни одного узла, за который можно было бы ухватиться. Я попробовал подсказать себе: барский дом, барин, розги, конюшня, — и сам почувствовал, как это фальшиво, как будто достаю из чужого шкафа первое попавшееся платье и пытаюсь натянуть его на человека, которому оно никогда не принадлежало. Приёмник молчал. Это был единственный из двенадцати, чью жизнь я не мог дописать, потому что ничего в нём не просилось быть дописанным: всё уже было написано им самим, давно, и написано так, что любая моя строка оказалась бы помаркой.

Он поцеловал крест без поспешности и без истовости, перекрестился, и в этот миг я впервые увидел его глаза: серые, внимательные, чуть усталые, без той пустоты, которую я ожидал найти. Они прошли по залу, по судьям, по скамье подсудимых и на секунду остановились на мне: на столе, на карандашах, на моих руках, замерших над бумагой. Он смотрел не как присяжный на стенографа, а как человек на человека, который что-то записывает про него.

Я опустил глаза. Правила гласили: не иметь лица. Но в ту секунду у меня было ощущение, что это правило нарушено не мной.

Присяга кончилась. Священник закрыл Евангелие, и серебряный крест тихо звякнул о оклад. Он благословил присяжных коротким крестным знамением, которое никого ни к чему не обязывало, и ушёл тем же путём, каким вошёл, придерживая на груди свой крест, как придерживают что-то горячее. Пристав унёс аналой, и пока его несли, слышалось только шарканье подошв по паркету. Пастор, дождавшись своей очереди, учтиво поклонился суду и скрылся за боковой дверью. Двенадцать человек сели.

Я записал в стенограмме: «(Присяжные заседатели приведены к присяге)», и в этой строке не было ни слова неправды. А всё, что я не записал, осталось во мне, как лежит в кармане чужое письмо, которое ты не должен был читать и теперь не знаешь, как вернуть.

Я не знал, видел ли это Ефим Петрович. Я старался не поворачивать головы, но мне казалось, что я чувствую его взгляд на своём затылке, как чувствуют тёплую ладонь. Губы мои, я вдруг понял, шевелились. Я, должно быть, повторял про себя то, что только что придумал: сцены, фразы, чужие имена, и шевелил губами, как шевелят дети, читая по слогам. Я стиснул челюсти.

Это было так же нестерпимо, как зуд под гипсом. Мне хотелось записать всё. Не для протокола, а для себя: чтобы оно перестало крутиться в голове и легло куда-нибудь, на бумагу, на скатерть, на стену. Но писать было нельзя. Писать значило бы признаться.

Я посмотрел на карандаш. Он был ещё острым, но я видел, как на бумаге, под строкой о присяге, расходятся мелкие серые чёрточки: рука, пока я думал, водила по листу сама, выписывая то ли Ступина, то ли отцовский почерк. Я быстро прикрыл их ладонью, как прикрывают рот, когда зевают в церкви.

Ефим Петрович склонился ко мне, не отрывая глаз от бумаги:

— Ты бледный.

— Двенадцать — это много, — сказал я.

— Двенадцать — это всегда много. — Он помолчал. — Только запомни, Николай: сейчас они не люди. Сейчас они присяжные. Присяга на них как мундир: надели, и каждый ходит чуть прямее, чем ходил. Через час мундир сядет, а через два вообще станет по фигуре, и тогда они поймут, что это всё-таки они сами. Вот тогда и начнётся самое трудное. А пока — пиши только то, что слышишь.

— А если слышишь больше? — спросил я.

Он ничего не ответил. Он только внимательно посмотрел на мои руки, лежавшие на бумаге, и в этом взгляде было что-то такое, что я не решился назвать ни жалостью, ни упрёком.

Зал утих. Это была другая тишина, не та, что бывает в начале, когда все ждут, а та, что наступает в середине, когда уже ничего нельзя отменить. Присяжные сидели ровно, как сидят на фотографии, и каждый в отдельности казался мне теперь не человеком, а закрытой книгой, в которой я прочёл только заглавие и чьи страницы всё же шелестели, когда я прислушивался. За окном, за тяжёлой шторой, оттепель продолжала свою неровную, терпеливую работу: капля, пауза, ещё капля. Кто-то на хорах сдержанно кашлянул, и от этого кашля по залу прошла рябь.

Председатель кивнул приставу.

Пристав, тот самый, что нёс аналой, подошёл к правой двери и взялся за ручку. Я положил карандаш на бумагу так, чтобы остриё не касалось листа. Правило гласило: не иметь лица. Я стоял перед ним, как стоят перед последним сроком, и знал, что сейчас нарушу его, потому что дверь откроется, и за ней будет человек, который не принесён присягой, не вытянут жребием, не назван в списке, и которому ничего не обещано.

Глава 4. Подсудимая
До того, как открылась дверь, прошло, должно быть, минут пять, но я помню их дольше иных часов.

Заседание уже было открыто, присяжные принесли присягу, а подсудимой всё ещё не было. Скамья за деревянной балюстрадой стояла пустая, и от этой пустоты, как от незаживающей раны, тянуло холодом. Судьи не торопили. Председатель перебирал бумаги, и я слышал, как шуршит под его пальцами бумага: сухо, ровно, терпеливо. Обвинитель стоял, чуть опершись на стол. Защитник сидел, прикрыв глаза, так, как сидит человек перед экзаменом, давно выучивший урок.

А зал ждал. Я говорю «зал», но на самом деле я слышал полторы тысячи отдельных ожиданий, каждое из которых имело свой голос. Дама в партере шептала соседке, что «она, говорят, совсем девочка». Студент на хорах доказывал приятелю, что ей дадут пятнадцать лет, не меньше. Чиновник у стены, достав часы, тихо сказал, что при таком опоздании «они, вероятно, хотят её подготовить». Я не знаю, что значило слово «подготовить». Но от него по спине побежал холодок.

— Сейчас, — едва слышно шепнул Ефим Петрович, не поднимая головы. Он, как всегда, знал заранее.

И тут, сквозь этот ровный шорох, я услышал шаги.

Они доносились из коридора за правой дверью: глухие, мерные, чёткие. Двое жандармов, это я различал по звуку подкованных сапог, и между ними что-то ещё, чего я сперва не расслышал, потому что оно почти не имело веса. Лёгкий шаг, очень лёгкий, как шаг человека, привыкшего ходить так, чтобы не будить других. Шаги приблизились. Остановились у самой двери.

В зале стало так тихо, что слышно было, как за окном, за тяжёлой шторой, оседает мокрый снег на карнизе. Я положил карандаш. Взял снова. Положил.

Дверь открылась без звука.

Я заметил это не сразу: так, вероятно, открывались все двери в этом здании, смазанные на казённый счёт, но сейчас бесшумность была невыносимой, потому что весь зал ждал именно звука. Полторы тысячи человек подались вперёд, как подаются пассажиры на повороте, и шорох их одежд сложился в долгий общий вздох, который я, как положено, вписал в стенограмму одним словом, в скобках: «(Движение)». Рука поставила скобки сама. Она ещё не знала, что это слово теперь ничего не значит.

Первыми вошли двое жандармов в голубых мундирах, с саблями, поставленными остриём вниз, и стали по обе стороны двери, как скобки вокруг слова. Между ними на секунду мелькнуло лицо Прохорова, застывшее, без выражения, и скрылось: он остался в коридоре. А потом, сквозь эту рамку, вошла она.

Я готовился к чему угодно. Город два месяца рисовал её портрет, и портретов было столько, что я мог бы перечислить их по пальцам, как перечисляют лики на иконостасе. Газеты намекали на худобу и бледность, на горящий взгляд и стиснутые губы. Знакомые, люди рассудительные, уверяли, будто видели её на улице в мужском пальто с револьвером в муфте. Амалия Карловна говорила, что у неё «лицо Шарлотты Корде»; откуда Амалия Карловна знала лицо Шарлотты Корде, я не спросил. Я ждал огня. Я ждал, что зал, как сухой лес, вспыхнет от одной её походки.

Надо сказать, что о ней не знали почти ничего, и от этого незнания слухи росли, как плесень в сыром подвале. Одни рассказывали, что она сирота, воспитанная в богатой семье, другие, что дочь небогатого офицера, и обе версии рассказывались с одинаковым убеждением. Говорили, что она училась, что работала, что сидела в тюрьме и не сидела, что принадлежит к тайному обществу и что никогда ни к какому обществу не принадлежала. Литографию продавали из-под полы: женщина с револьвером в руке, с распущенными волосами, с глазами, горящими, как у цыганки на ярмарке. Полиция изымала её, но говорили, что она ходит по рукам, и один мой знакомый, человек серьёзный, видел её у гимназиста, спрятанную в учебнике латыни.

Я пробовал представить это лицо и не мог. Каждый раз, когда я закрывал глаза, передо мной возникало что-то неопределённое, составленное из чужих описаний, как составляют портрет по показаниям разных свидетелей: от одного высокий лоб, от другого узкие губы, от третьего взгляд. Выходило чудовище с тремя головами, и я сам смеялся над ним.

Я не любил этих разговоров. Но в них, как в зеркале, отражалось главное: каждый строил себе её лицо из того, чего ему самому не хватало. Дамы видели в ней мученицу. Чиновники опасность. Студенты знамя. Старики дочь, которую им не удалось уберечь. И ни у кого не было её собственного лица, потому что его просто никто не видел.

Двадцать четвёртого января я проходил по Невскому в пятом часу вечера и увидел толпу у дома градоначальника. Люди стояли молча, смотрели на закрытые ворота, на жандарма у подъезда, на тусклое окно на втором этаже, где горел свет. Никто не знал, что именно случилось: говорили, что в генерала стреляли, что убит, что ранен, что жив. «Женщина», — шептали. «Какая женщина?» — «Просительница». К вечеру город уже знал фамилию. К ночи он уже спорил о ней.

Я стоял в этой толпе минуты две. Я не помню, что думал. Помню только странное чувство: что воздух над домом сгустился, как сгущается он над местом, где только что упала молния, и что в этом воздухе есть что-то общее со всеми нами, стоявшими на тротуаре в снежной слякоти, с одинаково поднятыми воротниками. Как будто мы все вдруг почувствовали, что стена, о которую мы всю жизнь опирались, оказалась сделанной из картона.

Вошла женщина.

Невысокая, худая, в простом тёмном платье с узким белым воротничком, с гладко зачёсанными волосами цвета мокрой коры, собранными на затылке в небольшой узел. Ей было двадцать восемь, как значилось в обвинительном акте, но она казалась и моложе, и старше сразу: моложе из-за хрупкости плеч, старше из-за той усталой внимательности лица, какую я видел только у людей, долго болевших или долго ждавших. Лицо было неяркое, неправильное, с высоким лбом, тонким носом и серыми глазами, спокойными до непонятности. Ничего в нём не горело. Ничего не требовало ответа.

Она шла ровно, не торопясь и не замедляя шага, так, как идут по давно знакомому коридору, и в этой походке было что-то, что я записал бы в скобках, если бы мог: не смирение и не вызов, а будничное согласие с тем, что дорога приведёт туда, куда должна. Шагов её не было слышно. Слышно было, как шумит зал: как море, которому отказали в буре.

Ей показали скамью. Она села, положила руки на колени и сразу, без паузы, подняла глаза и посмотрела не на судей, не на публику, не на присяжных, а на стол с белой салфеткой. На секунду. На две. Потом отвела взгляд так же спокойно, как смотрела, и я понял, что под этой салфеткой лежит то, на что сам я не посмотрел ни разу с утра.

Была в ней одна подробность, которую, как мне казалось, не заметил никто, кроме меня, потому что я сидел сбоку, почти в профиль к скамье, под тем углом, с которого видна тыльная сторона рук. На левой руке, между большим и указательным пальцами, тянулась тонкая светлая царапина, давняя, уже затянувшаяся: такие остаются от булавки, от щепки, от края переплётного ножа. Ничего особенного. Но я смотрел на неё дольше, чем смотрят на царапины, потому что вдруг понял: всё остальное в этой женщине принадлежит другим. Лицо принадлежит газетам, имя — городу, поступок — будущему, а может быть, прошлому, смотря кого спросить. Только эта царапина принадлежала ей одной и была, пожалуй, единственным, что ни одна газета не смогла бы ни приукрасить, ни опровергнуть.

Это была мысль не по службе. Я знал. Я загнал её, как загоняют в стойло лошадь, вышедшую на дорогу, но она, не споря, пошла и осталась стоять там, глядя на меня.

А зал растерялся. Это было самое неожиданное из всего, что я слышал за утро. Два месяца слухов, гнева, надежд и страхов копились в нём, как вода за плотиной, и теперь, когда плотину открыли, воды не оказалось. Были только эта женщина, этот воротничок, эти руки на коленях. Ропот пошёл по рядам, неуверенный, недоумённый, какой бывает в театре, когда ждёшь трагедию, а выходит простая актриса и читает простые слова. Кто-то на хорах нервно рассмеялся и тут же осёкся. Кто-то зашептал: «Это она?» — «Она». — «Такая?» Дамы в партере опустили лорнеты, не зная, что делать с ними дальше. Пристав шикнул, ропот сник, и в наступившей тишине стало слышно, как в кармане у часовщика Воронова бьётся его неумолимый механизм.

Ефим Петрович, не отрывая глаз от бумаги, шепнул:

— Не такая.

— А какую ты ждал? — спросил я так же тихо.

— Такую, чтобы можно было сразу решить, — сказал он. — А эту сразу не решишь. Вот что плохо для всех.

Я перестал дописывать. Решил это ещё во время присяги, когда понял, чем это пахнет: слух мой больше не получит воли. Но смотреть я не мог перестать, а смотреть было на что. Двенадцать присяжных сидели в своих только что надетых мундирах присяги, и мундиры эти ещё держали их прямыми, но по краям уже пошли складки. Я стал наблюдать за ними так, как наблюдают за двенадцатью барометрами, поставленными в одной комнате: каждый показывал своё, и ни один не врал.

Ступин достал платок и принялся вытирать ладони, сначала одну, потом другую, хотя они не были мокрыми. Он поглядел на подсудимую, потом на правую дверь, потом на пол, потом снова на подсудимую, и в этом коротком круге глаз читалось вот что: он ждал страшной, а она не была страшной, и от этого ему было ещё страшнее. Страшную можно ненавидеть. На эту можно только смотреть.

Харитонов, напротив, нахмурился, но нахмурился как-то озадаченно, как хмурится человек, проверяющий весы и не находящий погрешности. Золотая цепочка на его жилете замерла. Он окинул подсудимую взглядом от макушки до носков туфель, задержался на воротничке, на аккуратном узле волос, на ровном подоле платья, и я увидел, что это сбило его с толку: он готовился к неряхе, к растрёпе, к тому, что называют «нигилисткой» и представляют в стоптанных башмаках и с папиросой, а перед ним сидела женщина, у которой всё было на своём месте. Порядок, который он так ценил, оказался на скамье подсудимых. Это было неудобно.

Зарембо сидел, как на смотре: спина струной, подбородок вверх, руки на коленях. Он смотрел на неё тем долгим прямым взглядом, каким офицер оценивает противника, которого нельзя уважать, но трудно не заметить. Один раз правая рука его дрогнула, словно хотела подняться ко лбу, и опустилась. Потом он отвёл глаза на судей, и мне показалось, что ему стало легче.

Рогов смотрел сквозь пенсне, чуть склонив голову, так, как смотрят на трудное место в тексте, которое нельзя перевести с листа. Губы его двигались: по-латыни или по-русски, я не разобрал. Кейзер, сидевший рядом, дважды протёр стёкла платком и надел снова, словно не доверял собственным глазам: он смотрел на неё как на рецепт, в котором невозможно найти ошибку, но нельзя и поручиться, что её нет. Савелов, гравёр, не отрывался от её лица, и пальцы его, лежавшие на колене, едва заметно шевелились, ведя в воздухе линию: лоб, переносица, скула, подбородок. Он искал, за что ухватиться резцу, и не находил: контур был слишком ровный, без нажима, без выступающей черты, и я подумал, что для такого лица нужна не гравюра, а что-то другое, чего нет ни в одной мастерской.

Парфёнов, бывший семинарист, поднял на неё глаза и тут же опустил, потом снова поднял, и на его тонком лице мелькнуло что-то вроде мучительного узнавания, как будто он увидел на скамье человека, с которым когда-то делил одну скамью, но давно потерял из виду. Это не было узнаванием лица. Это было узнаванием положения: сидящего перед теми, кто решает, и не имеющего права сказать лишнего.

Ковшов смотрел долго, не мигая, и губы его шевелились, как будто считали. Я прочёл по ним: двадцать восемь. Больше ничего. Но когда я отвёл глаза и снова взглянул на него, он сидел, закрыв лицо ладонью, как закрывают его от яркого света, хотя свет в зале был тусклый, и ладонь эта дрожала.

Телегин перевёл взгляд с подсудимой на хоры, где, у перил, сидела девушка с тетрадью, потом снова на подсудимую и снова на хоры. Он делал это три или четыре раза, и каждый раз в его лице что-то менялось, как меняется при сличении двух документов. Я не знаю, что он искал. В этом переводе взгляда было нечто такое, от чего мне хотелось отвернуться, как отворачиваются от человека, застигнутого за чтением чужого письма. А девушка на хорах, подавшись вперёд, вцепилась обеими руками в перила, как держатся за борт в качку, и тетрадь лежала у неё на коленях закрытой.

Сорокин смотрел не в лицо, а на платье. Сукно дешёвое, это видел даже я, но сшито было честно: шов к шву, подол ровно, как по линейке, воротничок без единой морщины. Он смотрел на эти швы с тем спокойным, чуть профессиональным вниманием, с каким смотрят на работу другого мастера, и я заметил, как его пальцы, сухие и крепкие, чуть шевельнулись, будто сами хотели проверить, как держится край.

Воронов поднёс руку к карману и накрыл ладонью выпуклость часов, как будто хотел замедлить их ход, приглушить тиканье, которое вдруг показалось ему слишком громким. Мне почудилось, что ему было неловко: в зале, где решалась чужая судьба, его собственное время шло так отчётливо, так безразлично, что он стыдился его.

Игнатьев смотрел на неё прямо. Без любопытства, без жалости, без осуждения, и без того напряжения, какое бывает у людей, пытающихся скрыть собственную мысль. Он просто смотрел, как смотрят на человека, а не на вещь, и я, пересчитав за этот день все взгляды, поймал себя на мысли, что он первый из двенадцати, кто так смотрит. В тот момент подсудимая повернула голову, и взгляды их встретились. Продолжалось это не дольше секунды. Она отвела глаза первой, спокойно, без смущения, а он ещё мгновение продолжал смотреть, как смотрят вслед человеку, которому нечего сказать, но хочется.

Я записал бы это, если бы это можно было записать.

Поверх двенадцати лиц стояла тишина, но в этой тишине слышалось нечто, что я до сих пор не умел назвать. Пожалуй, это было дыхание двенадцати людей, каждый из которых вдруг понял одно и то же: что до сих пор они были просто присяжные, символ, цифра, слово в протоколе, а теперь им предстоит смотреть на живую женщину, которая сидит в пяти шагах и которая не обязана ничего им объяснять. Ефим Петрович, не отрываясь от бумаги, вполголоса сказал:

— Мундир уже трещит.

— Через час, ты говорил.

— Я думал, через час, — ответил он. — А она вошла, и прошло не больше пяти минут.

Председатель обратился к подсудимой с вопросами, которыми начинается любой допрос и которые задают всем без исключения: как её зовут, из какого она сословия, сколько ей лет, какого вероисповедания, получила ли она копию обвинительного акта. Я приготовил карандаш. Это была самая безопасная часть моей работы, чистая канцелярия, где нет ни интонации, ни умысла: имя, звание, возраст. Здесь не требовалось ничего, кроме скорости.

Она встала. Это было первое её движение с тех пор, как она села, и по тому, как она встала, без опоры, не коснувшись барьера, не оглянувшись на конвой, я понял о ней больше, чем из всех газетных заметок. Так встают люди, которые давно привыкли рассчитывать только на себя, и привычка эта не показная, а телесная, как привычка левши держать перо не в той руке.

Голос её оказался ниже, чем я ожидал. Негромкий, ровный, без дрожи и без нарочитой твёрдости, какую так часто изображают те, кто боится выдать страх. Она назвала своё имя, отчество и фамилию, сказала, что ей двадцать восемь лет, что она дворянка, что православная и что копию обвинительного акта получила. Слов было ровно столько, сколько требовалось, и ни одного сверх. Я записывал почти без труда, чёрточки ложились на бумагу одна за другой, и только когда она закончила и села, я вдруг понял, что за всё это время ни разу не поднял глаз от листа.

Потому что слушал.

В человеческой речи я различаю три слоя, как различает мастер три слоя краски на старой стене. Первый слой: слова, которые человек хочет сказать. Второй: слова, которые он говорит. Третий: слова, которые у него вырываются. У большинства людей эти слои расходятся: между тем, что хотят сказать, и тем, что говорят, всегда остаётся зазор, а между сказанным и вырвавшимся ещё один, и стенографу, который слышит все три сразу, приходится выбирать, какой из них записать, и выбирать он всегда должен второй. У неё слоя было только два, и они совпадали. Она говорила то, что хотела сказать, и ничего не вырывалось. Я подумал, что она заранее решила, сколько слов позволит себе в этот день, и что отмерила она их так же строго, как другие отмеряют деньги на дорогу.

Это было непривычно. От такой речи у стенографа возникает странное чувство: как будто бумага перед тобой слишком чиста, а твой карандаш слишком шумен.

Я записывал, и мне казалось, что я пишу что-то слишком большое для этой бумаги.

В обыкновенных допросах стенографист работает с шумом: человек запинается, поправляется, повторяет, отвечает не на тот вопрос; всё это ложится в строку, как мелкая рябь на воде, и нужно уметь различить, что из этого существенно, а что нет. Здесь не было ряби. Здесь была вода. Спокойная, холодная, прозрачная, в которой видно дно, и от этого мне вдруг стало не по себе: потому что на дне, как оказалось, ничего не лежало. Ни камня, ни ржавой банки. Только песок, мелкий, ровный, чистый.

Я знаю, как выглядит человек, который лжёт. Он ищет слова. Я знаю, как выглядит человек, который говорит правду: он ищет слова тоже, только другие. А человек, который ничего не ищет, потому что всё давно найдено, встречается мне редко. Таких людей я видел всего несколько раз: на отпевании, в больнице и однажды, давно, у станции, когда сгорела мельница и хозяин стоял, глядя на пепел, и говорил очень ровным голосом, что ничего не поделаешь.

Среди присяжных кто-то коротко, виновато кашлянул. Это был Ступин. Я различил звук так же отчётливо, как различают в тишине стук собственного сердца. Рядом тихо звякнула цепочка: Харитонов шевельнулся. Мне вдруг показалось, что они все прислушиваются, как я, не к словам, а к тому, чего в этом голосе нет, и что это отсутствие пугает их сильнее, чем если бы там было что-то.

Председатель спросил, всё ли ей понятно, и она ответила одним словом. Я записал. И заметил, что мой карандаш идёт всё мельче, точно я хотел, чтобы чёрточки не мешали звуку, а прятались под ним, как прячутся под столом дети, когда в комнате ссорятся взрослые.

Жандармы стояли у неё за спиной, по обе стороны, чуть позади, и я заметил, что они не смотрят на неё. Один, молодой, с белёсыми усами, глядел поверх голов в окно; другой, постарше, рассматривал носки своих сапог. Это было странно. В обычных делах конвойные не сводят глаз с подсудимого, как сторожевые собаки не сводят глаз с овцы. А здесь они словно не смели. Они стояли, как стоят у иконы, которую охраняют, но к которой не прикасаются.

Мне пришло в голову, что и они, должно быть, читали газеты, и слушали разговоры в казармах, и знали о ней что-то, чего не знали мы. Или, может быть, ничего не знали, а просто чувствовали ту особую тяжесть, какая бывает вокруг людей, сделавших что-то, чего нельзя назвать. Молодой жандарм, я видел, украдкой перекрестился, и сам, кажется, не заметил, что сделал это. Я записал бы и это, если бы в протоколе было такое место: между «подсудимая отвечает на вопросы председателя» и «обвинительный акт оглашается».

Я посмотрел на неё снова. Она не замечала ни конвоя, ни зала, ни полутора тысяч глаз. Она сидела, глядя куда-то над головой председателя, на пятно света, которое падало из высокого окна и ложилось на стену слабым, дрожащим прямоугольником. Мне показалось, что она считает что-то в этом прямоугольнике: может быть, трещины в штукатурке, может быть, пылинки, а может быть, просто часы, оставшиеся ей до того, как всё это кончится. И я подумал, что в зале, где столько людей смотрят на неё, она, пожалуй, единственная, кому никто не мешает быть одной.

Председатель сделал небольшую паузу, и пока он перелистывал дело, в зале возникла та особая тишина перед чтением, когда все вдруг вспоминают, что должно быть сказано что-то длинное. Секретарь поднялся, достал из папки тяжёлый, плотно исписанный лист и стал расправлять его на столе, и этого шороха, ровного, бумажного, было достаточно, чтобы полторы тысячи человек перестали дышать.

И именно в этот момент моя рука написала то, чего я не слышал.

Я не собирался. Клянусь, я не собирался. Карандаш лежал в пальцах, я смотрел на секретаря, на его бледные ресницы, на дрожащий лист, и вдруг почувствовал, что рука двигается сама, коротко, привычно, как при записи оговорки свидетеля, и когда я опустил глаза, на бумаге, прямо под строкой, где значилось: «(Подсудимая отвечает на вопросы председателя)», стояло в скобках, моим собственным почерком: «(на левой руке подсудимой тонкая царапина между большим и указательным пальцами)».

Я перечитал. Это не был звук. Это не было слово. Это было ничто из того, что слышит зал, и ничто из того, что записывает стенографист. Это была подробность, моя, подсмотренная, как подсматривают чужой взгляд в окне, и она теперь стояла на чистой бумаге, рядом с именем, возрастом и званием, как ложный свидетель, которого никто не вызывал.

Грифель, когда я его писал, шёл тише обычного, словно крался. Я только сейчас вспомнил об этом, и от воспоминания у меня похолодели пальцы.

У нас есть правило, одно из немногих, которое не записывается ни в каких наставлениях: вычёркивая, нельзя замарывать. Исправление не должно скрывать исправленного. Протокол должен показывать, что было написано и что от этого отказались, иначе любой стенографист, любой писарь мог бы вписать в историю то, чего не было, и стереть следы. Поэтому вычёркнутое проводится одной тонкой чертой, так, чтобы под нею можно было прочесть каждую букву. Я знал это правило наизусть. Я провёл черту.

Тонкая прямая линия легла поверх скобок, и строка осталась на месте, читаемая от первой буквы до последней, как слово за стеклом.

Ефим Петрович, который, казалось, весь был занят секретарём, чуть повернул голову:

— Что это?

— Ничего.

— Покажи.

Я не стал спорить. Он наклонился над моим листом, прочёл вычеркнутое, и лицо его не изменилось, только веки опустились на секунду дольше обычного. Потом он выпрямился.

— Вычеркнул, — сказал он. — По правилам.

— По правилам.

— Только читается.

— Так положено, чтобы читалось.

— Положено, — согласился он. — Но ты знаешь, Николай, что люди, которые будут читать эту стенограмму, не станут разбираться, что вычеркнуто, а что нет. Они прочтут всё. И то, чего ты не слышал, они прочтут вместе с тем, что слышал. Вычеркнутое в бумаге самое громкое. Оно кричит именно потому, что от него отказались.

Я хотел возразить, но не нашёл возражения. Ефим Петрович отвернулся и снова взялся за карандаш, и я понял, что не получу от него ни совета, ни приговора, а только эту фразу, повисшую между нами, как тиканье Воронова в кармане.

Я смотрел на вычеркнутую строку. Это была первая запись в этой стенограмме, которая не принадлежала залу.

Секретарь начал читать.

Голос у него был негромкий, ровный, лишённый всякой окраски, голос, которым читают расписание поездов или список умерших в приходе. Я люблю канцелярский язык и не стыжусь этого. Это самая честная проза в мире: ей нечего скрывать, потому что она ничего не чувствует. Но сегодня, слушая, как секретарь без запинки и без пауз выкладывает на сукно стола перечень событий последних двух месяцев, я вдруг впервые услышал в ней то, чего не слышал раньше: работу. Тихую, добросовестную, кропотливую работу по превращению человека в предмет.

Женщина, сидевшая на скамье в пяти шагах от меня, на моих глазах становилась «обвиняемой», потом «упомянутой», потом «означенной». Её имя произносилось всё реже, а слова «лицо», «таковая», «вышеупомянутая» всё чаще, и с каждым из них она отдалялась, как отдаляется берег, когда лодку относит течением. Дата выстрела превратилась в «числа», место в «помещение», револьвер в «орудие», рана в «повреждение», человек, в которого стреляли, в «потерпевшее лицо». В середине, коротко, как упоминают о погоде, было названо событие минувшего лета, и прозвучало оно так буднично, что я едва не пропустил его: это слово, обёрнутое в бумагу, не вызывало ни гнева, ни жалости, оно просто лежало на своём месте, как гиря на чашке.

Я писал быстро. Рука шла по бумаге без запинки, и в этом был какой-то ужас: ей было всё равно, что писать. Слова, которые на улицах города вызывали драки, на моей бумаге становились чёрточками, ровными, послушными, одинаковыми, и я с изумлением понимал, что именно это умение, умение любое слово сделать одинаковым, и есть то, за что мне платят.

Присяжные слушали. Каждый по-своему. Ступин сидел с таким лицом, будто его самого читают вслух: со страхом и с тайной надеждой, что произнесут не то имя. Харитонов кивал, едва заметно, в такт периодам: порядок слов, порядок событий, порядок дел, всё стояло на своих полках, и ему становилось покойнее. Зарембо вдруг опустил глаза, и я увидел, как правая рука его на колене сжалась в кулак и осталась сжатой. Ковшов сидел, не двигаясь, и только изредка проводил ладонью по колену, как человек, разглаживающий невидимую складку. Парфёнов слушал с приоткрытым ртом, как слушают проповедь, в которой каждое слово обращено не к тебе, но имеет к тебе отношение. Рогов водил пальцем по воздуху, подчёркивая то, что считал существенным. Игнатьев не двигался вообще.

Я глянул на хоры.

Та самая девушка с тетрадью, у которой за всё утро не шевельнулась рука, открыла наконец свою тетрадь. Она сидела, наклонившись над ней, и что-то писала, быстро, мелкими движениями, и я услышал, или, может быть, мне только показалось, что услышал, тихий сухой звук карандаша о бумагу, звук совершенно мне знакомый. Он перекрывал голос секретаря, как перекрывает далёкий шум моря близкое дыхание. Я не разглядел, что она писала. Я лишь понял, что в этом зале, среди полутора тысяч людей, нас теперь двое, и что у нас с ней, как у двух сообщников, одно ремесло: записывать то, что не следовало бы.

Я поймал себя на этой мысли и вздрогнул. Нет. Мы не сообщники. Она записывает для себя. Я записываю для истории. Разница существенная. Только в этот миг я не мог вспомнить, в чём именно она состоит.

Я стал слушать её карандаш.

Это было нетрудно: сидя у перил, она писала почти беззвучно, но в тишине между словами секретаря её грифель был слышен, как шорох мыши в соломе. Я различал ритм. Быстрая череда мелких штрихов, пауза, потом сухой одиночный нажим, как точка. Она писала не всё. Она, как и я, выбирала.

Я вскоре заметил, что рука её замирала в одних и тех же местах. На слове «револьвер», когда секретарь произнёс его, грифель остановился. Потом, чуть позже, на слове «розги», хотя оно почти не звучало, было скорее намёком: опять остановился, и несколько секунд я не слышал ничего. И на слове «подсудимая», самом обычном, самом безобидном, она вдруг приостановилась, будто споткнувшись о камень.

Я не мог не думать о том, что она там записывает. Конспект? Дневник? Письмо кому-то? Она сидела, как мне казалось, одна среди чужих, в пяти рядах от ближайшего знакомого, и всё же в наклоне головы, в том, как она подавалась вперёд, было что-то, что я видел у людей, пишущих тому, кто их ждёт.

Присяжный Телегин, тот, с красными ушами, смотрел на хоры гораздо чаще остальных. Я заметил это ещё утром и подумал тогда, что это тоска по свободе: все мы, кто сидит в зале, невольно смотрим вверх, туда, где воздух. Теперь я видел, что он смотрит не вверх, а в одну точку. Когда её карандаш замирал, он поводил плечами, как человек, которому за воротник упала капля.

— Ты слушаешь не то, — тихо сказал Ефим Петрович. Он не поднял головы, но я понял, что он давно следит за моим лицом краем глаза.

— Я слушаю всё.

— Вот именно. — Он вздохнул. — Слушай секретаря. Секретарь — это работа. Всё остальное — твоё личное дело, а личное дело на службе опасно.

Я послушался. Но ни одна из этих мыслей не ушла: они всплывали и тонули, как пузыри в кипятке. Секретарь читал, и моя рука писала, и два карандаша, мой и её, шли по двум листам в разных концах зала, и в этом тихом, параллельном шорохе мне чудилось что-то невозможно древнее: два писца в двух концах одной пещеры, которым велено записывать одно и то же событие и которые никогда не сверят записей.

Секретарь читал дальше. За окном по-прежнему падали капли, но их уже не было слышно: они потонули в монотонном шорохе чужой речи. Время шло. Часы над дверью показывали без десяти час, и я заметил, что второй карандаш мой, который должен был служить мне ровно час, стёрся быстрее положенного. Он стал тупым, и черты мои сделались жирнее, грубее. Я отложил его влево, к первому, и взял третий. Остриё было тонкое, колючее, свежее, и я почувствовал облегчение, как будто сменил не карандаш, а руку.

Но хватило этого ненадолго. Потому что в глубине зала, у самой двери, где стояли жандармы, мелькнуло лицо Прохорова. Он стоял в проёме боковой двери, в полутьме коридора, и смотрел не на подсудимую и не на судей, а на присяжных. Смотрел внимательно, не мигая, как смотрят на карты, которые вот-вот откроют. Потом заметил, что я его вижу, и коротко, едва заметно, повёл головой: вниз и в сторону. Что это значило, я не понял. «Видите?» или «Всё, как я говорил»? Или, может быть, просто «Держитесь»? Дверь за ним тихо закрылась.

Обвинительный акт подходил к концу. Секретарь дочитывал последний лист, и в его голосе, до сих пор ровном, появилась та особенная чуть дрогнувшая нота, которая всегда появляется в конце длинного чтения, когда человек понимает, что сейчас от него потребуется что-то ещё. Он читал заключительные слова: те, в которых всё сказанное складывается в обвинение и в которых слово «преступление» впервые стоит без прикрас, без «означенных» и «упомянутых», лицом к лицу.

Зал слушал, затаив дыхание. Женщина на скамье сидела неподвижно, с руками на коленях, и я видел её профиль: ровный, чистый, без единой судороги. Она слушала, как слушают прогноз погоды на завтра: чтобы знать, что брать с собой.

Секретарь замолчал, сложил лист и сел. Тишина стояла несколько секунд, пока кто-то на хорах не кашлянул, робко, извиняясь, и это стало сигналом: зал выдохнул, зашуршал, заскрипел, пошёл рябью. Я записал: «(Движение в публике)». Рука не дрогнула.

Карандаш девушки на хорах замолчал на полуслове. Мой не умолкал.

Я опустил глаза на лист. Строка про царапину была на месте, под тонкой чертой, и читалась, как слово за стеклом. Она стояла там, среди имён, возрастов и званий, и глядела на меня оттуда, и мне вдруг стало ясно, что вычеркнуть её сильнее я не смогу, потому что чем сильнее вычёркиваешь, тем громче она звучит.

Глава 5. Показания
К часу дня я уже знал, что в этом зале кто-то лжёт. Не знал только кто.

Знание это не имело никакого отношения к моим правилам, но и отказаться от слуха я не мог, как не может отказаться от нюха охотник: двенадцать лет тот служит, не требуя ничего взамен, и только однажды, в самый неудобный час, ставит хозяина перед фактом. Я чувствовал ложь, как чувствуют сквозняк: затылком, кожей на сгибе локтя. Я ещё не услышал ни одного свидетеля, но воздух в зале уже был подготовлен к лжи, как стол подготовлен к обеду: приборы разложены, салфетки сложены, стулья отодвинуты.

Председатель объявил, что суд приступает к судебному следствию. Слово «следствие» прокатилось по рядам, как катится монета по каменному полу в пустой церкви, и тишина в зале изменилась. Из ожидающей она стала слушающей, и разница между этими двумя тишинами та же, что между человеком, стоящим у двери, и тем, кто в неё вошёл.

Первым вызвали надзирателя.

Его фамилия была Крюков, и по тому, как он шёл к свидетельскому столу, я понял, что он готовился. Не к вопросам. К ответам. Это совершенно разные вещи, и разницу между ними я вижу так, как врач видит разницу между болью и жалобой на боль. Плотный, сорока с лишним лет, в вицмундире, выглаженном до остекленения, с бритой головой, на которой темнела вдавленная полоса от фуражки, с тем особым лицом, какое бывает у работящих людей, которым однажды дали чин и забыли объяснить, что с ним делать. Он поклонился суду глубоко, как кланяются в церкви, приложил руку к груди и остановился, глядя поверх голов, туда, где под потолком в углу темнело пятно от старой протечки.

Священник уже ушёл, и присягу у него принял другой, мелкий, из тюремной церкви, наспех, с такой скоростью, словно сам боялся опоздать. Крюков повторил слова громко, чётко, по-солдатски. Слишком громко. Слишком чётко. Я вписал в стенограмму: «(Свидетель Крюков, надзиратель дома предварительного заключения, приведён к присяге)», и мне показалось, что графитовая пыль на кончике карандаша дрогнула.

Председатель начал с обычных вопросов: давно ли служит, каковы обязанности, кто его начальство. Крюков отвечал, и ответы его выстраивались в шеренгу: «Служу с шестьдесят девятого года, ваше превосходительство», «обязанности — надзор за порядком в коридорах», «начальство — смотритель, а над ним — градоначальник». Второй слой, тот, который говорят, был у него гладким, как полированный стол, ни царапины, ни пылинки. Но на третьем слое, там, где у людей вырывается дыхание, у него что-то хрипело. Ровно, тихо, как хрипит человек, который долго держал на весу что-то тяжёлое, а ему теперь приказывают положить это на стол.

Я пока не понимал, что именно. Я просто знал: что-то хрипит.

Обвинитель поднялся, неторопливо одёрнул мундир и попросил свидетеля рассказать суду, что произошло в доме предварительного заключения в июле прошлого года, во время посещения градоначальника.

В зале пошевелились. Я услышал, как на хорах кто-то сел поудобнее, как скрипнули скамьи, как дамы в партере поправили ожерелья: так в театре поправляются перед главной сценой. Присяжные подались вперёд, все двенадцать, как будто их потянула одна верёвка. Один Игнатьев не шелохнулся.

Крюков откашлялся.

— Так что, ваше превосходительство, было это в июле, в пятнадцатом числе или около. Господин градоначальник изволили совершать обход. Осматривали содержащихся, спрашивали о претензиях, как положено. Содержащиеся стояли во дворе, на прогулке. Арестант Боголюбов, осуждённый по политическому делу, при проходе его высокопревосходительства шапки не снял.

Он замолчал. Не потому, что забыл, а потому, что дошёл до места, где его заранее приучили делать паузу.

— Дальше? — спросил обвинитель.

— Дальше последовали распоряжения. Было произведено наказание. В пределах, допускаемых.

— Допускаемых чем?

— Обычаем... — Он запнулся. — Службой, ваше превосходительство.

Я записал. И на слове «допускаемых» грифель мой споткнулся о бумагу, как нога о порог. Потому что в самом ударном слоге этого слова у надзирателя прорвалось то, что не должно было прорваться: короткое, быстрое, почти беззвучное сглатывание. Так сглатывает человек, которого вот-вот вырвет.

Я поднял голову и посмотрел на него. Он всё так же глядел на пятно протечки в углу. Лицо его было неподвижно, как лицо на монете, и только кадык, толстый, выбритый до синевы, ходил вверх и вниз.

— Сами вы присутствовали при этом? — спросил обвинитель.

— Никак нет. Я находился у ворот.

— Далеко ли?

— Шагов тридцать, ваше превосходительство.

— Что вы видели?

— Ничего. Я видел только... то есть я не мог видеть. Мешали постройки.

Постройки. Я записал это слово с каким-то особым чувством, как записывают пулю, найденную в стене. «Мешали постройки». В той части моей головы, которую я двенадцать лет приучал молчать, что-то негромко сказало: но он слышал.

Не видел. Слышал.

Харитонов, сидевший в первом ряду, одобрительно кивнул: надзиратель стоял у ворот, как положено надзирателю, на посту, не лез не в своё дело. Эта простая картина порядка явно его утешала. Ступин, наоборот, побледнел и вцепился в платок, как будто «ворота» и «постройки» были обращены лично к нему. Зарембо смотрел на Крюкова тяжело, не мигая, и мне не нравилось то, как у него двигались скулы.

Второй слой Крюкова был гладким. Но под ним лежал третий, и третий говорил то, чего я ещё не мог перевести ни в слово, ни в запись. Я знал только одно: если защитник сейчас задаст правильный вопрос, этот человек упадёт.

Защитник поднялся неторопливо. Он не подошёл к свидетелю и не встал в позу, как любят делать столичные адвокаты, а остался стоять у своего стола, чуть опершись пальцами о сукно, и заговорил так тихо, что мне пришлось повернуть ухо, как поворачивают его к исповеднику. Он спросил, давно ли Крюков служит при тюрьме и хорошо ли знает двор.

— Двор знаю, — сказал Крюков, и в ответе его была благодарность человека, которому задали лёгкий вопрос. — Как свои пять пальцев.

Защитник спросил, велик ли двор. Крюков сказал, что велик. Слышно ли от ворот, что делается у дальней стены? Смотря что, ответил Крюков. А человеческий голос? Голос слышно. А крик?

— Крик слышно, — сказал Крюков.

Он сказал это быстро, слишком быстро, как отдёргивают руку от горячего, и тут же понял, что сказал, и губы его слегка сжались. Я записал. Рука вывела ровно: «Крик слышно». Три слова, никакого знака препинания. Но короткая трещина между «смотря что» и «крик слышно» была для меня длиннее, чем весь остальной допрос.

Защитник не стал спрашивать, был ли в тот день крик. Это поразило меня больше всего. Он оставил слово «крик» висеть в воздухе, как оставляют зажжённую свечу на столе, и перешёл к другому: сколько человек было во дворе. Человек сто, сказал Крюков. И все стояли смирно? Смирно. Никто не шумел? Никак нет. Но вот, и тут защитник сделал едва заметную паузу, не слышал ли свидетель свиста?

— Не припомню, — ответил Крюков.

Вот оно.

«Не припомню» было сказано хорошо, без запинки, без сбоя, как выученное в детстве стихотворение. Но на третьем слое, там, где у людей вырывается дыхание, оно сорвалось в хрип, и хрип этот был ложью, ясной, как собственная подпись.

Он помнил. Он помнил всё: и свист, и крик, и что-то ещё, чего я пока не знал. Но помнил так, как помнят то, что стараются забыть, то есть слишком хорошо.

Обвинитель возразил: вопрос не относится к делу. Председатель оставил вопрос в силе, напомнив свидетелю о присяге. Крюков выпрямился ещё больше, хотя казалось, что дальше некуда, и повторил:

— Не припомню, ваше превосходительство. Служба большая. Разного много.

Я слышал, как в первом ряду присяжных скрипнул стул. Это был Ступин: он, кажется, невольно подался назад, как отшатываются от неприятного запаха. Харитонов поджал губы, но одобрительно: свидетель стоит на своём, значит, человек порядочный. Рогов поправил пенсне. Кейзер, сидевший рядом, вдруг сглотнул, словно у него самого пересохло во рту. А Зарембо не двигался. Совсем. Сидел, как сидят на смотру, и только по тому, как побелели костяшки его руки на колене, было видно, что он на смотру не один.

Защитник поблагодарил свидетеля и сел. И в этой его тихой, почти вежливой благодарности было больше, чем в любом крике: он не добил, он дал возможность зрителю самому увидеть, что человек уже стоит на одной ноге.

Я же сидел над листом и думал о том, о чём, по правилам, думать не имел права.

Я единственный в этом зале слышал, что надзиратель лжёт. Не догадывался, не подозревал, а слышал, как слышат фальшивую ноту в оркестре, где всем остальным музыкантам кажется, что играют верно. И я же единственный не мог ничего с этим сделать. В этом и состоит проклятие моей профессии: слышать всё и иметь право лишь на запись. Стенографист не свидетель. Стенографист не судья. Стенографист стекло: сквозь него видно, но оно не может сказать, что видит.

На листе стояло: «Не припомню». И всё. Чёрточки, ровные, послушные. Как будто никакого хрипа не было.

И тогда в голове у меня мелькнула мысль, такая простая, что я удивился, как не подумал о ней раньше. Есть одна вещь, которую стенографист вписывает в протокол без возражений, потому что она не принадлежит ни ему, ни свидетелю. Это пауза.

На слове «припомню» Крюков помолчал. На самом деле не больше, чем полвздоха. Но я слышал это молчание, и оно было слышно залу. Я вписал в скобках, ровным почерком, без нажима: «(Пауза)». Потом, чуть подумав, добавил то же самое перед первым «не припомню».

Ефим Петрович, не поворачивая головы, одними губами:

— Правильно. Паузы ставь. Паузы можно.

— Почему?

— Потому что это единственное, что нам можно, — сказал он. — И единственное, чего они не умеют подделать.

Председатель объявил Крюкова свободным. Надзиратель поклонился, всё так же глубоко, всё так же по-церковному, и пошёл к выходу, и я впервые за всё время увидел, как он смотрит не вперёд, а вниз, на собственные сапоги. Он нёс свои руки перед собой, как несут что-то разбитое, и правая рука его дрожала так, как дрожала рука Ковшова во время присяги.

Дверь за ним закрылась, и по залу прошёл тот шелест, который бывает, когда зрители вдруг понимают, что сцена, на которую они пришли смотреть, только что началась, а то, что шло до неё, было репетицией.

— Следующего свидетеля, — сказал председатель.

Следующим вошёл человек, которого никто не готовил.

Это было видно сразу. Тощий, лет тридцати пяти, с землистым лицом и руками, привыкшими к тяжести, в тёмном сюртуке с чужого плеча, из рукавов которого торчали запястья, как у подростка. Он шёл, чуть сутулясь, и каждый шаг его говорил, что он давно разучился ходить по паркету. Назвался мещанином Яблоковым Никифором, по профессии грузчиком, в прошлом арестантом, освобождённым по окончании срока, и когда произносил слово «арестант», в зале кто-то зашуршал платьем, как шуршат, когда хотят отодвинуться.

Он принёс присягу негромко, простым, чуть хриплым голосом, и повторял слова медленно, как повторяют урок, в который не вполне веришь. Я приготовил карандаш и вдруг понял, что прислушиваюсь к нему с тем особым напряжением, с каким слушают в тишине далёкое пение.

Потому что у этого человека слоёв было три, и они совпадали.

Это случалось со мной один раз за всё утро, с подсудимой. Второй раз теперь. Две правды в одном зале. Я не знал, что может быть страшнее: одна правда или две.

— Расскажите суду, что вы видели в июле прошлого года, — попросил председатель.

Яблоков помолчал. Потом переступил с ноги на ногу, как делают, когда готовятся поднять тяжёлое, и заговорил.

— Стояли мы, значит, во дворе, на прогулке. Жара была такая, что воробьи с неба падали. Он, господин градоначальник, вошёл, а за ним вся свита, начальство, мундиры. Нам велено смирно. Мы и стояли.

— Боголюбов находился рядом с вами?

— Через двоих. Парень молодой, чахоточный, кашлял всё время. Картуз у него был, как у всех. Он его и не снял. Не из гордости, ваше превосходительство, я вам скажу: он, думаю, и не заметил. Он в тот день как не в себе был. Кашлем заходился.

Я записывал, и рука моя шла по бумаге легко, без остановок, потому что слова его ложились сами, прямые, неукрашенные, как доски. Мне не нужно было ничего выбирать.

— Дальше, — сказал председатель.

— Дальше господин градоначальник остановился. Прямо перед ним. И закричал. Я слов не разобрал, у меня уши заложило, как перед грозой. Только видел: рука ходила, и картуз полетел.

На хорах кто-то коротко, придушенно вздохнул.

— А потом?

— Потом его взяли. Двое. Под руки. Он не сопротивлялся, не мог, слабый. Повели за угол, где дровяной сарай. А нас повернули лицом к стене. Всех. Чтоб не смотрели.

— Вы видели, что происходило дальше?

— Нет, ваше превосходительство. — Он поднял на председателя глаза, и они оказались светлыми, совсем светлыми, как вода в неглубокой луже. — Нас повернули лицом к стене. Но слышать-то уши не запрёшь.

Тишина в зале стала такой плотной, что я услышал, как за окном, за шторой, падает с карниза капля. Одна. И следующая через целую вечность.

— Что вы слышали?

Яблоков молчал так долго, что председатель, кажется, хотел повторить вопрос. Но он заговорил сам, и голос его стал ниже, глуше, будто шёл из-под земли.

— Сначала глухо. Как ковёр выбивают. Раз. Потом ещё раз. Потом он закричал. Не словами. Просто такое, как будто из человека вынимают что-то длинное, живое, и оно не хочет вылезать.

На хорах кто-то всхлипнул. В партере одна из дам медленно, очень медленно, словно во сне, склонилась на плечо соседки, и лорнет выскользнул у неё из пальцев и со стуком упал на паркет. Двое приставов бросились к ней. Я записал: «(В публике обморок)». Рука была спокойна, и я возненавидел её за это спокойствие.

— Что было дальше? — спросил председатель, когда порядок восстановили.

— Дальше окна. Дом наш старый, окна на двор, решётки. Из окон закричали. Все. Стучали в двери, в решётки, кружками, ложками. Громыхало, как в бочке, в которую камни бросают. И свист пошёл. Тюрьма свистела.

— А вы? — тихо спросил защитник.

Яблоков повернул к нему голову, и я увидел, как у него дёрнулся угол рта.

— Я? — переспросил он. — И я свистел.

Я слушал третий слой и понял, что сейчас услышу то, ради чего он пришёл.

— Знаете, что самое стыдное, господа? — сказал Яблоков. Он смотрел уже не на судей, не на защитника, а куда-то мимо них, на стену, где висел портрет государя в тяжёлой раме. — Что свистел я не от гнева. Свистел, потому что можно было свистеть. А его несли мимо, на руках, он не шёл уже, и голова у него висела, и я подумал... — он сглотнул. — Я подумал: слава Богу, не меня.

Он замолчал. Больше слов у него не было.

Я не писал. Я сидел, и грифель мой лежал на бумаге, не двигаясь, и впервые за двенадцать лет я не мог продолжить строку, потому что строка эта была не его и не моя, а чья-то общая, и принадлежала она всем, кто сидел в этом зале и слышал. Ефим Петрович, не оборачиваясь, положил ладонь поверх моей руки и тихо нажал, как нажимают на спуск заевшего механизма. Я выдохнул и записал.

Присяжные сидели неподвижно. Ступин смотрел в пол. Харитонов нахмурился и впервые за день не знал, куда деть руки. Парфёнов закрыл глаза, и по лицу его, тонкому и бледному, медленно, как по стеклу, стекала слеза, а он будто не замечал. Ковшов сидел, закрыв лицо ладонью. Игнатьев, и это единственное, что я заметил в нём, не пошевелился, но на колене у него, на большой тёмной руке, медленно разжимались и сжимались пальцы, будто он считал: раз, раз, раз.

И тогда поднялся Зарембо.

Он встал не резко, не вызывающе, а как встаёт человек, которого вызвали к доске. Спина прямая, подбородок вверх. Лицо его было совершенно белым.

— Господин председатель, — сказал он, и голос его, до сих пор я слышал его только как «здесь», оказался сиплым, как будто он давно не говорил. — Позвольте вопрос свидетелю.

Председатель кивнул. Присяжным это разрешалось, через председателя, и никто никогда этим не пользовался, потому что присяжные в большинстве своём стыдятся показаться любопытными.

— Вы сказали, был счёт, — произнёс Зарембо. Он смотрел не на свидетеля, а на воздух рядом с ним, на пустоту, в которой что-то медленно проступало. — Кто считал?

Яблоков посмотрел на него. Это был долгий взгляд, и я не мог бы сказать, что в нём было: недоумение, усталость или благодарность.

— Надзиратель, ваше благородие. Вслух. Громко. Чтоб все слышали. — Он помолчал и добавил, будто это ничего не значило: — Крюков его фамилия. Тот, что давеча был.

Зал взорвался не криком, а чем-то худшим: единым резким вдохом, в котором полторы тысячи человек одновременно поняли то, что надзиратель Крюков, сказавший «не припомню», стоял минуту назад не в десяти шагах от них, а на самом краю чего-то, что теперь оборвалось.

Я записал: «(Сильное движение в публике)». Пристав вскинул руку. Председатель, не повышая голоса, потребовал порядка, и порядок наступил так внезапно, что стало слышно, как у кого-то на хорах стучат зубы.

Между председателем и обвинителем произошёл короткий, быстрый разговор на языке, который я знал хорошо и который не имел слов: наклон головы, поворот плеча, взгляд поверх бумаги. После него председатель объявил, что суд, по просьбе одного из присяжных заседателей, постановляет вызвать свидетеля Крюкова для дополнительного вопроса, но не сейчас, а после перерыва, который назначается на четверть часа.

Яблокова отпустили. Он шёл к двери так же, как вошёл, чуть сутулясь, с глазами, обращёнными в пол. У самого порога обернулся и посмотрел на майора Зарембо. Что-то сказал одними губами. Я не разобрал и не стал домысливать.

Перерыв.

В «будке» было душно и пахло чаем, мокрой шерстью и чернилами. Двое наших коллег куда-то исчезли, и мы остались вдвоём с Ефимом Петровичем: он налил из большого жестяного чайника два стакана, молча подвинул мне один и сел на подоконник. Я смотрел на пар над стаканом. Руки у меня были холодные, и я не мог их согреть.

— Видел? — сказал наконец Ефим Петрович.

— Видел.

— Не ты видел. Он видел. Майор. — Он отхлебнул. — Я за двенадцать лет не помню присяжного, который бы воспользовался правом задать вопрос. А тут встал и...

Он не договорил, потому что дверь открылась.

Она открылась без стука: так открывают двери люди, привыкшие, что за ними никогда не бывает закрыто. На пороге стоял господин в статском, лет сорока, среднего роста, с гладким, свежим, почти детским лицом и безупречно подстриженными бакенбардами, в сюртуке тончайшего английского сукна, в котором не было ни одной складки, ни одной пылинки. От него пахло лавандой и хорошей кожей. Он держал в одной руке перчатки, в другой трость с серебряным набалдашником, и улыбался так, как улыбаются знакомым, которых давно не видели и очень рады видеть.

— Господа, — сказал он, — прошу простить за вторжение. Вершинин Аркадий Львович, чиновник особых поручений при министерстве. Кто из вас Николай Фёдорович?

Я встал. Колени мои были мягкие, как после болезни.

— Очень рад, очень рад. — Он подошёл и пожал мне руку: рука у него была сухая, прохладная, белая, без единого пятна от чернил, рука, которая никогда ничего не писала сама. — Мне говорили, что вы лучший. Лучший в городе. Я так и сказал: если уж доверять запись такого дня, то только Николаю Фёдоровичу. Вы позволите?

Он не стал ждать разрешения и взял со стола мои листы. Не все, а те, что лежали сверху, утренние. Просмотрел быстро, как просматривают колонку цифр, и только один раз задержался, на самом первом листе, там, где стояло моё «(Движение)» в скобках.

— Превосходно. Чётко, ясно, без лишнего. — Он поднял на меня глаза, и они оказались светлыми, ласковыми, внимательными, как у хорошего врача. — Мне поручено, видите ли, наблюдать за точностью текста. Перед опубликованием. Для «Правительственного вестника». Вы же знаете, как это важно: чтобы публика получила именно то, что было сказано, и ни единым словом больше.

— Я пишу только то, что слышу, — сказал я.

— Разумеется. И в этом ваша ценность. — Он перевернул лист. — Вот тут, например. «Пауза». В скобках. Зачем?

У меня пересохло во рту.

— Пауза есть пауза. Её слышно.

— Слышно. — Он кивнул, словно соглашаясь с ребёнком. — Но слышно кому? Залу. Вам. А читателю она что скажет? Читатель, Николай Фёдорович, увидит скобки и воображение его заработает. Он решит, что свидетель замялся. Что-то скрывает. Что-то понимает. Читатель у нас страстный, любит угадывать. Пауза — часть речи, согласен. Но не часть протокола. Протокол — не поэзия.

Он улыбнулся ещё теплее и положил лист на место, поправив его так, чтобы края совпали.

— Я вовсе не прошу вас ничего менять. Боже упаси. Я просто думаю, что, ввиду значения процесса, мы все заинтересованы в том, чтобы текст не давал повода для... превратных толкований. Вы, кажется, давно служите?

— Двенадцать лет.

— Двенадцать. Прекрасный срок. А ваш батюшка, если не ошибаюсь, служил по казённой палате? Достойный был человек. Мне рассказывали. — Он вздохнул с таким искренним сочувствием, что мне стало страшно. — Приятно, когда сын продолжает дело отца. Пусть другим пером, но то же дело. Вам до пенсии, кажется, лет двадцать? Двадцать лет, это много. За двадцать лет всякое может случиться.

Я молчал. В углу кто-то шевельнулся: это Ефим Петрович поставил стакан на подоконник, и стекло глухо звякнуло о дерево.

И тут Вершинин увидел это.

Он увидел не сразу. Взгляд его, скользивший по листам, вдруг остановился, и улыбка осталась на лице, но сама переменилась, стала внимательнее, острее, как лезвие, которое повернули боком. Он взял третий лист, тот, что с началом допроса подсудимой, и поднёс ближе. Тонкая черта, под которой стояли скобки и строка про царапину, читалась, как слово за стеклом.

— Это что? — спросил он негромко.

— Ошибка. Я вычеркнул.

— Вычеркнули. — Он повторил это слово с таким удовольствием, словно пробовал его на вкус. — И оставили читаемым. Как положено. Какая замечательная подробность: «на левой руке подсудимой тонкая царапина между большим и указательным пальцами». — Он поднял глаза. — Вы это сами увидели?

— Да.

— И решили, что это не для протокола.

— Я решил, что это не звук.

— Не звук. — Он засмеялся тихо, одними глазами. — Вы опасный человек, Николай Фёдорович. Вы сами этого не знаете, и тем опаснее. Нет-нет, не бойтесь. — Он положил лист на стол и снова поправил края. — Оставьте. Не трогайте. Мне интересно. Мне чрезвычайно интересно, что вы вычеркнете дальше.

Он надел перчатки, неторопливо, палец за пальцем, и взял трость.

— К вечеру я зайду за полным текстом. Мы поговорим о паузах. Не огорчайтесь, это пустяки. Господа... — Он слегка поклонился Ефиму Петровичу, который не ответил. — Всего доброго.

Дверь закрылась так же бесшумно, как открылась. На столе, у моего локтя, лежала визитная карточка, плотная, кремовая, с золотым обрезом: «А. Л. Вершинин, чиновник особых поручений». И больше ничего. Ни адреса. Ни должности. Такие карточки не нуждаются в адресе: их владельца находят сами.

— Вот, — тихо сказал Ефим Петрович.

— Что — «вот»?

— Рука, — сказал он. — Та самая, что бумажки мешает. Только не в урне. Выше.

Перерыв кончился, но я не помню, как вернулся в зал. Помню только, что карточка лежала в кармане, прижатая к ладони, как раскалённая монета, и что на столе передо мной аккуратными рядами лежали четыре карандаша. Часы над дверью показывали ровно два. Я взял четвёртый: самый острый, колючий, свежий. Он не успокоил меня.

Зал наполнялся заново, но уже иначе, чем утром. Утром в нём было любопытство. Теперь стояла духота, густая, как перед грозой, и в ней слышалось что-то новое: не ожидание, а испуг, который публика ещё не успела назвать по имени. Я обвёл взглядом ряды и увидел его.

В последнем ряду у стены, там, где стоят те, кому не хватило мест, среди чиновничьих мундиров и студенческих шинелей, виднелось гладкое лицо с безупречными бакенбардами. Вершинин не смотрел ни на подсудимую, ни на судей, ни на присяжных. Он смотрел на меня. Увидев, что я заметил, он слегка поклонился, так, как кланяются знакомому в театре, и улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего, кроме приязни.

Я отвернулся. Рука сама легла на лист, и на нём, под прежней строкой, где стояли мои «паузы» в скобках, было ровно, чисто, без единого пятна. Они всё ещё стояли там. Они ещё не были стёрты, и я вдруг понял, что решаю не за себя. Что за этими скобками стоит человек, которого сейчас, через несколько минут, вызовут обратно.

Председатель занял кресло. Зал встал и сел с единым шорохом, как волна. И он сказал:

— Пригласите свидетеля Крюкова.

Я едва узнал его.

Он вошёл тем же шагом, и вицмундир на нём был тот же, но всё остальное оказалось чужим. Лицо цвета стеарина, с резко проступившими скулами. Глаза, бегавшие по залу, как мыши по ящику. Руки, не знавшие, куда деться. А на вицмундире, на груди, у самого воротника, не хватало верхней пуговицы: оторвана, наверное, во время перерыва, с мясом, потому что нитки торчали клочком, а на ткани осталась тёмная круглая метка. Он то и дело прикладывал к этому месту ладонь, как прикладывают к ране.

Пуговица. Я поймал себя на этом слове, и у меня закружилась голова. Нет, подумал я, нет, это слишком, так не бывает. Но так было.

Крюков остановился перед столом и не стал глядеть на пятно в углу. Он смотрел на председателя, прямо, снизу вверх, как смотрят на судью люди, которые уже ничего не ждут.

Председатель напомнил ему о присяге. Потом сказал, что суду желательно знать, кто из служащих дома предварительного заключения производил счёт ударов во время наказания арестанта Боголюбова.

Тишина.

Это была не та тишина, что стоит в церкви или в пустой комнате. Это была тишина, в которой каждый из полутора тысяч слышал собственное сердце и ужасался, что оно такое громкое.

Крюков молчал. Я слушал его третий слой, и там, под полированной глыбой молчания, шла работа: что-то раскалывалось, медленно, с глухим треском, как лёд на реке в марте. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Я, — сказал он.

Одно слово. Но произнесено оно было так, что я услышал в нём все три слоя разом, и они совпали, впервые за весь день, совпали у человека, который двадцать минут назад был мастером их разводить.

— Вы заявили суду, что не припоминаете ничего подобного, — сказал председатель. — Чем объяснить?

— Так точно, ваше превосходительство. Заявил. — Голос его сделался тихим, тусклым, плоским, как голос у человека, читающего с листа чужую исповедь. — Только мне не приказывали. Вы не подумайте. Никто мне ничего не приказывал.

— Что же тогда?

Он поднёс руку к груди, туда, где не хватало пуговицы.

— Мне дали понять, — сказал он.

Я записал эти слова. Рука вывела их без запинки, ровно, как всегда, и только когда они легли на бумагу, я понял, что записал самую страшную фразу за весь день. Не «приказали». Не «велели». Не «пригрозили». Дали понять. Слова, у которых нет автора, нет адреса, нет даты. Слова, которые говорятся в коридорах, в курилках, между двумя глотками чая, глядя в сторону, и исполняются потом по всей империи без единой подписи.

И я вписал над ними в скобках: «(Пауза)». Долгую. Такую, какую я слышал. Ни на волос короче.

Зарембо сидел с закрытыми глазами. Он не открыл их, когда Крюков заговорил, не открыл, когда замолчал. Правая рука его, весь день сжатая в кулак, лежала теперь на колене ладонью вверх, пустая, разжатая, как у человека, который наконец отпустил то, что держал двадцать три года.

— Позвольте, ваше превосходительство, — прохрипел Крюков, и в голосе его впервые появилось что-то человеческое, — мне бы присесть. Ноги не держат. И ещё... Парень этот, Боголюбов. Когда его несли, у него на губах была кровь. Только это не от розог. Это он кашлем. Я хотел сказать. Мне казалось, это важно.

Председатель кивнул, и ему подали стул.

И только тогда, когда он сел и сгорбился, закрыв ладонью дыру на груди, я позволил себе оглянуться на последний ряд. Вершинин что-то писал в маленькой записной книжке, мелко, ровно, без единой остановки. Он не поднял головы. Но я готов был поклясться: он слышал каждое слово, и слово «паузы» в том числе.

Я знал, что вечером он придёт. Я знал, что сегодня мне придётся выбирать между отцовской пенсией и собственным слухом. И я ещё не знал, что выберу.

Председатель выпрямился.

— Суд переходит к допросу потерпевшего, — сказал он.

Пристав у двери вытянулся, как струна. Двое жандармов, стоявших по обе стороны, разом поправили сабли. Подсудимая на скамье впервые за всё это время подняла голову и посмотрела прямо на дверь. И я увидел, как её руки, лежавшие на коленях, медленно сжались, одна поверх другой, так, что царапина между большим и указательным пальцами на секунду побелела.

— Просите, — сказал председатель.

Дверь открылась.

Всё, что было до сих пор, было присказкой.

Глава 6. Потерпевший
Я готовился увидеть чудовище.

Это была моя слабость, и я её стыдился. Два месяца город ненавидел и жалел поочерёдно, и в этой качке даже самые трезвые из нас постепенно привыкли думать о нём как о лице на афише: одни писали «тиран», другие «жертва», и между этими двумя словами не оставалось места для человека, который каждое утро надевает сапоги. Я слушал о нём в трактирах, в конторах, в конках: разговоры сводились к одному: он либо злодей, либо святой. Я был уверен, что услышу злодея. Мне даже хотелось этого. Злодей прост. Его можно записать.

Вошёл старик.

Именно так: не генерал, не градоначальник, не потерпевший, а старик. Мундир на нём был тёмный, парадный, с серебряным шитьём и аксельбантами, с орденами, тускло поблёскивавшими на выцветшем сукне, и в этом мундире он выглядел чуть меньше, чем тот, для кого его шили. Ему шёл седьмой десяток. Шёл он ровно, но бережно, чуть боком, как ходят люди, которые носят в себе память о ране и не позволяют ей командовать, а она всё равно командует. Лицо у него было крупное, тяжёлое, обтянутое сухой серой кожей, с седыми бакенбардами, подстриженными утром чьей-то заботливой рукой, и глаза небольшие, светлые, смотревшие прямо и устало.

Зал не вздохнул. Это было странно. Я ждал вздоха, ропота, шипения, чего угодно, и вместо этого зал замер, как замирает комната, когда в неё входит тот, о ком говорили все и кого никто не ожидал увидеть таким. Полторы тысячи человек вдруг обнаружили, что приготовили слова для другого человека.

Я смотрел на присяжных. Они поднялись, все двенадцать, сами, без команды, как поднимаются при появлении старшего по чину, и тут же, смутившись, сели. Харитонов встал бы глубже и дольше, если бы позволил себе, но удержался, и я увидел, как у него напряглись плечи. Ступин приподнялся на полвершка и опустился, словно его дёрнули за нитку. Телегин склонил голову, как перед иконой. Только Игнатьев сидел и не шевелился, а на лице его не было ни презрения, ни почтения: он смотрел на вошедшего так, как смотрят на дерево, под которым стоишь в дождь, не сердясь на него и не благодаря.

А Зарембо поднялся вместе со всеми, как поднимаются старые солдаты, телом, а не волей. Правая рука его дёрнулась вверх, к виску, и замерла на полпути. Он стоял, глядя на генерала, и я видел, как рука его, повисшая в воздухе, дрожала. Двадцать три года назад она так же поднималась, и ничего не спрашивала. Потом он увидел, что делает, и опустил её, и сел, и лицо его стало серым.

Я записал: «(Свидетель, генерал-адъютант, градоначальник, входит в зал заседания)». Без эпитетов. Без жеста. Не «потерпевший» даже: слово «свидетель» всё-таки спокойнее.

Он остановился перед судейским столом и поклонился, не залу, а суду, коротко и сухо. На скамью подсудимых он не посмотрел. Это было заметно по тому, как тщательно он не смотрел. Он стоял в трёх шагах от человека, который в него стрелял, и вся его осанка, вся его выправка, вся его выслуга лет говорили одно: я не вижу этого места.

Она тоже не смотрела на него. Она смотрела на свои руки.

Его привели к присяге. Он присягал стоя, твёрдо, без пафоса, без дрожи, тем ровным голосом, которым присягают с юности и которым потом отдают приказы целой столице. Слова ложились ему на язык как давно подогнанные мундирные пуговицы. Я слушал и отмечал: второй слой гладкий, выправленный, отполированный годами, слой человека, привыкшего, что каждое его слово записывается. Тот слой, который говорят.

Но третий.

Я ждал третьего, как ждут вспышки, и когда он пришёл, я чуть не выронил карандаш. Под этой полированной гладью не было ни гордости, ни злобы, ни ненависти, ни того, что я приготовился услышать. Там была усталость. Тяжёлая, медленная, нечеловечески ровная усталость, как у вола, который вторую смену тащит плуг. И ещё, совсем глубоко, на самом дне, то, чего я никак не ждал: растерянность. Не вины. Нет. Растерянность человека, которого всю жизнь называли по должности и который вдруг обнаружил, что на него смотрят как на человека, и не знает, что с этим делать.

Мне стало его жаль.

Это было самое неудобное чувство за весь день. Хуже, чем в деле Кузьмина, хуже, чем перед подсудимой. Жалость в моей профессии как помарка: она не стирается и всегда видна. Я загнал её в самый дальний угол и попытался придавить сверху правилом: не иметь лица. Но жалость, как и царапина на руке, лежала там, где её положили, и смотрела на меня.

Я не мог разжалобиться. Но я не мог и перестать.

Председатель предложил свидетелю рассказать суду всё, что ему известно по делу.

Я не стану пересказывать его показаний: они опубликованы, любой может их прочесть и сверить с моей записью, и я ручаюсь только за то, что в ней нет ни одного слова, которого он не произнёс. Скажу о другом. О том, как это звучало.

Он говорил негромко, короткими сухими фразами, как говорят люди, привыкшие, что каждое их слово ложится на бумагу, и потому не тратящие ни одного лишнего. Слово «порядок» повторялось у него так часто, что к середине показаний перестало быть словом и превратилось в жест, каким человек прикладывает руку к груди, проверяя, на месте ли сердце. Он рассказал, как принимал просителей, как к нему подошла молодая женщина с бумагой, как в следующую секунду он почувствовал удар. Рассказал без украшений, без эпитетов, ровно, как докладывают об исполнении поручения.

И только на слове «вдруг» левая рука его, до того спокойно лежавшая вдоль шва, медленно осела, как оседает ветка под мокрым снегом.

Я увидел это краем глаза и почувствовал, как у меня в груди что-то сдвинулось. Не мысль. Телесное. Моя собственная левая рука, лежавшая на краю стола, тоже начала оседать, и я заметил это, только когда пальцы коснулись дерева. Я выпрямил её. Это было так, как будто кто-то снаружи потянул за нитку.

Вот что я должен объяснить, потому что это важнее всего, что я скажу о том дне. Есть разница между тем, чтобы слышать и тем, чтобы слушать. Слышать можно издали, как слышат дождь. Слушать нужно изнутри, как слушает врач больного: втягивая в себя его дыхание, его ритм, его паузы. Двенадцать лет я учился делать первое и не делать второго. Это единственное, чему меня по-настоящему научили. А сейчас, в этом душном зале, под тусклым светом, я обнаружил, что дышу в такт старику в мундире, и не могу остановиться.

Я пробовал. Я старался смотреть на его губы, на движение челюсти, на шитьё на воротнике, как смотрят на деталь картины, чтобы не видеть целого. Я записывал быстро, механически, не вдумываясь, как перепиской занимался мой отец: рука отдельно, голова отдельно. Но голова не отделялась. В голове, в самой её глубине, шёл неотступный, тихий, мучительный разговор, как бывает ночью, когда пытаешься уснуть и не можешь, потому что кто-то в соседней комнате повторяет одну и ту же фразу.

«Он стар. Он ранен. Он боится. Он не понимает».

«Он приказал высечь человека».

«Он приказал высечь человека, а потом в него стреляли».

«Это не взаимозачёт».

«Нет. Не взаимозачёт».

Голос в голове был мой, но не совсем. Он говорил слишком связно, как говорят те, кто часто спорил сам с собой и давно выучил наизусть обе стороны.

Обвинитель задавал короткие вопросы, бережные, как кладут на стол хрупкие вещи, и каждый ответ свидетеля ложился на сукно так же аккуратно. Я слышал в зале, как они подбираются друг к другу, вопрос и ответ, как два пласта породы, смыкающихся в тишине: ничто не скрипело, ничто не трещало. Всё было ясно, чисто, гладко. Если бы я не слышал третьего слоя, я бы сказал, что идёт образцовый допрос.

Но третий слой жил своей жизнью. И я слушал его, как слушают сердце: то редкое, то частое, то вдруг сбивающееся на какой-то третий ритм.

Защитник поднялся.

Он встал так же тихо, как раньше, и так же, как раньше, остался у своего стола. Я заметил, что в зале стало теснее, хотя никто не двинулся. Это было то особое сжатие воздуха, какое бывает на дуэли за секунду до команды. Защитник посмотрел на старика, и в этом взгляде не было ни вызова, ни жалости. Было внимание. Так смотрят на очень тонкую работу и боятся уронить.

Он задал один вопрос.

Я не стану его приводить: не потому, что скрываю, а потому, что не могу поручиться за слово, а за интонацию могу. Это был вопрос, заданный ровно, вежливо, без нажима, как спрашивают у старого знакомого о здоровье. В нём не было ни обвинения, ни ловушки, и именно поэтому, я думаю, зал подался вперёд.

Наступила пауза.

Я вписал в скобках: «(Пауза)». Карандаш мой замер над бумагой, и я стал считать про себя. Не нарочно, а так считают в тишине: сердцебиение, секунды, капли. Раз. Два. Три. На десятом счёте тишина стала плотной, как вода. На двадцатом я услышал, как у кого-то на хорах скрипнула скамья. На тридцатом отчётливо, в каком-то далёком углу, зазвенела муха. На тридцать седьмом он ответил.

Ответ был коротким. Я записал его. Он остаётся в стенограмме, каждый может найти. Но я не стану пересказывать, потому что боюсь не неточности слов, а неточности паузы. Пересказ убьёт её. Слова, которые следовали за ней, можно переписать, переставить, истолковать. Паузу нельзя. Паузу можно только слушать.

И я слушал. Тридцать семь счётов. Я до сих пор не знаю, о чём думал в них этот человек. Я знаю только, что на тридцатом, когда зазвенела муха, левая рука его снова осела, и он, не глядя, медленно, как будто боялся разбудить кого-то, подвёл её к груди и закрыл ладонью то место, где у людей находится ответ.

Присяжные не двигались. Харитонов сидел, нахмурившись так, что лоб его превратился в сплошную складку: он, кажется, пытался понять, на чьей стороне порядок, и не находил. Ступин вытирал ладони о колени, медленно, обе вместе, как будто хотел стереть с них что-то незримое. Рогов снял пенсне и держал его в руке, не вытирая; без стёкол глаза у него были маленькие, близорукие, беспомощные. Парфёнов смотрел на старика с выражением, которое я не смог бы назвать ни сочувствием, ни ненавистью, ни тем, ни другим: он смотрел так, как смотрят на того, кто мог быть и твоим отцом, и твоим палачом. Ковшов опустил голову. Зарембо сидел с раскрытой, пустой ладонью на колене, и мне показалось, что он перестал дышать.

Игнатьев закрыл глаза. Единственный раз за весь день. На одну секунду, не больше. Когда открыл, лицо его не изменилось, но во взгляде была какая-то тяжёлая, медленная ясность, как у человека, который долго нёс груз и наконец увидел, куда его нужно поставить.

Обвинитель вопросов больше не имел. Председатель объявил, что свидетель может быть свободен.

Старик поклонился суду, коротко и сухо, как вошёл, и пошёл к выходу. Шёл он тем же бережным шагом, боком, как ходят люди с памятью о ране. У самой двери, где стояли жандармы, он остановился. Не потому, что устал. Он остановился потому, что что-то в нём, давно, по-видимому, готовое, потребовало этого. Медленно, как поворачиваются на скрип, он обернулся и посмотрел на скамью подсудимых.

Она подняла голову.

И они посмотрели друг на друга.

Продолжалось это не дольше двух секунд. Я не слышал ничего. Стенограмма ничего не слышит. Ни слова, ни вздоха, ни шороха не было в этом взгляде, и всё же весь зал, полторы тысячи человек, слышал его, как слышат за стеной чужую беду: тишину, в которой два человека смотрят друг на друга, и каждый знает о другом всё, что может знать, и ничего из этого не может сказать.

Потом старик вышел, и дверь за ним закрылась.

Я не записал этого. Я записал только: «(Свидетель удаляется)». Но рука моя, держа карандаш, дрожала так, как не дрожала ни разу за двенадцать лет.

Председатель выдержал паузу, достаточную для того, чтобы зал вспомнил, как дышать, и объявил, что суд приступает к осмотру вещественных доказательств.

Пристав подошёл к столу с белой салфеткой.

Я смотрел на его руки. Они не дрожали, но двигались слишком медленно, как двигаются руки людей, несущих полную чашу. Он взялся за край ткани двумя пальцами, подержал, словно давая залу возможность отвернуться, и снял её одним плавным жестом, как снимают покров с памятника.

На столе лежал револьвер.

Я готовился к тому, что увижу, с самого утра, с той секунды, когда впервые заметил под салфеткой что-то продолговатое и тяжёлое. Я заранее выстроил в воображении картину: массивное, чёрное, смертоносное, оружие из литографий, с длинным стволом и зловещим барабаном. Я приготовил для него слова.

Слова оказались не нужны.

Это была маленькая, почти игрушечная вещь: короткий ствол, чёрная рукоять, потускневший металл с мелкими царапинами. Английский «бульдог», какие носят в карманах конторщики и дамы в дорожных сумочках, из тех, что покупают в лавках на Невском и держат в ящике стола на случай, который никогда не наступает. Он лежал на зелёном сукне, чуть боком, и в свете газового рожка на его стволе дрожал один бледный блик.

Я почувствовал стыд. Такой тяжёлый, физический, как будто меня поймали на каком-то мелком воровстве. Мы все два месяца боялись этой вещи. Мы рисовали её в газетах, переписывали о ней в письмах, шептались о ней в очередях. А она лежала перед нами, маленькая, невзрачная, и смотрела пустым дульным глазом, и в ней не было ничего, что оправдывало бы наш страх.

И именно поэтому мне стало страшно по-настоящему.

Газеты писали по-разному: одни, что подсудимая положила револьвер на стол, другие, что бросила. Я смотрел на эту вещь и понимал, что оба слова могли быть правдой. Что можно положить так, будто бросаешь, и бросить так, будто кладёшь. Что в человеческой руке нет границы между этими двумя движениями, и в тот миг, когда она открывается, никто, даже сам владелец руки, не знает, какое из них совершит.

Председатель объяснил присяжным, что они вправе осмотреть вещественное доказательство. Пристав поставил револьвер на небольшой жестяной поднос, покрытый салфеткой, и понёс его вдоль первого ряда.

Я слушал тишину, пока он шёл. И в этой тишине услышал странное: тиканье Воронова, которое сопровождало меня с самого утра, стихло. Часовщик, как это бывает с людьми, чей слух давно сросся с одним звуком, перестал замечать собственные часы, и они, по-видимому, остановились у него в кармане, потому что он не заводил их с самой присяги. Впервые за весь день в зале не было ни одного ровного звука, и я понял, как сильно этот звук держал меня на поверхности.

Ступин взял револьвер первым. Он брал его двумя руками, как берут горячий чайник, и подержал всего секунду, не больше, и тут же отдал обратно, торопливо, как отдают чужое письмо, прочитанное по ошибке. Лицо у него было мокрое. Он вытер ладони о колени и больше не смотрел ни на поднос, ни на пристава.

Харитонов взвесил его на руке: уверенно, спокойно, как взвешивают фунт чая. Он не выразил ни брезгливости, ни испуга, только деловитую, почти хозяйскую внимательность. Мне показалось, что он оценивает вещь, а не поступок. Купец привык: у каждой вещи есть цена, и только человек не имеет цены. Он положил револьвер на поднос, как кладут на прилавок товар, который не купили.

Зарембо взял его так, как берут привычное. Один взгляд, одно короткое профессиональное движение: пальцем он откинул барабан, глянул внутрь, и я увидел, как его губы беззвучно шевельнулись: «Пять». Пять патронов оставалось в барабане. Пять из шести. Он повернул оружие в руке, и в его глазах, до сих пор плоских, мелькнуло что-то быстрое, острое: цифра. Не гнев, не страх, а цифра, которая что-то значила. Потом он поднял глаза на подсудимую, посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом, и вернул револьвер на поднос, не произнеся ни слова. Мне показалось, что он что-то понял и что понимание это ему не понравилось.

Рогов поднёс оружие к глазам, склонив голову, и стал разглядывать маленькую надпись на стволе, шевеля губами: по-английски или по-латыни, я не разобрал. Кейзер держал его двумя пальцами, будто пробирку, и смотрел так, как смотрят на склянку с ядом: не на сам яд, а на этикетку. Савелов провёл по стволу взглядом, по линии от дула к рукояти, и сжал губы, как человек, увидевший правильный рисунок в неправильном предмете.

Парфёнов замешкался. Он смотрел на поднос, потом на пристава, потом снова на поднос, и когда наконец взял, то взял обеими руками, бережно, как берут что-то священное, и держал с таким выражением лица, какое бывает у человека, которого заставляют делать не то, что он хочет, а что должен. Он держал так долго, что пристав кашлянул.

Ковшов отказался.

Пристав остановился перед ним с подносом, и Ковшов, не поднимая головы, едва слышно сказал:

— Я не могу, господа.

Председатель коротко кивнул: присяжный вправе. Пристав пошёл дальше, а Ковшов остался сидеть, сжав руки на коленях так, что побелели суставы, и я вдруг понял, что именно этот отказ, этот единственный на двенадцать, самый честный жест за весь день.

Телегин взял и тут же посмотрел на хоры, на ту девушку с тетрадью, и мне показалось, что он держит оружие не в руке, а в глазах, и что от этого оно тяжелее. Сорокин провёл большим пальцем по рукояти, по её мелкой рубчатой поверхности, как по сукну, проверяя качество, и губы его чуть дрогнули: хорошая работа, сказал бы он, если бы мог. Воронов взял револьвер и, не глядя, привычным движением часовщика, поднёс к уху и медленно повернул барабан.

Сухой, неторопливый, ровный звук прокатился по залу: тр-р-р-р. Это был звук механизма, который знает своё дело. Он был громче, чем должен был быть, потому что в зале стояла такая тишина, что слышно было даже, как у кого-то бьётся сердце. Я видел, как на хорах кто-то вздрогнул. Я видел, как дамы в партере разом отпрянули, как будто звук коснулся их кожи.

И я увидел, как вздрогнула она.

В первый раз за весь день. Не лицом, нет: лицо осталось прежним, спокойным, чистым. Вздрогнули руки. Обе, лежавшие на коленях, дёрнулись одновременно, как от удара, и снова застыли. И тогда я заметил то, чего не заметил раньше: она всё это время смотрела на револьвер. Не отрываясь. С той самой секунды, когда с него сняли салфетку. Она следила за ним, как следят за ребёнком, которого ведут по людной улице: не отводя глаз, не позволяя себе моргнуть.

Игнатьев взял его последним.

Он взял спокойно, без любопытства и без страха, так, как берут тяжёлое, не думая о том, что оно тяжёлое. Подержал, взвесил на большой ладони и, не глядя на оружие, поднял глаза. Поверх ствола, поверх подноса, поверх пристава он смотрел на неё, и в его взгляде не было ничего, кроме внимательной, терпеливой, мучительной ясности. Секунда. Другая. Потом он аккуратно положил револьвер на поднос, и пристав, облегчённо выдохнув, понёс его обратно к столу.

Он накрыл его салфеткой. Но салфетка легла криво: край её отогнулся, и револьвер остался виден, как глаз под приоткрытым веком.

Потом были другие свидетели.

Я помню их плохо, и это странно, потому что записал я их точно, слово в слово, и в стенограмме от них остались целые страницы. Смотритель дома предварительного заключения, ровный, как линейка. Врач, который отвечал, не поднимая глаз от собственных рук. Ещё какие-то люди, фамилии которых я выводил механически, не запоминая лиц. Время стало вязким, как остывающий воск. Оно не шло, а оседало, слой за слоем, и в каждом слое лежали чьи-то слова, поставленные в строй и обезличенные, и я только записывал их, записывал, записывал, и чувствовал, как изнутри, медленно, как вода в подвале, поднимается усталость.

Я глянул на карандаши.

Пятый стёрся, и я не заметил, когда это случилось. Остриё его было закруглённым, тупым, как у ребёнка, который слишком долго рисовал одну и ту же линию. Я отложил его влево и взял шестой. На столе передо мной оставался один. Один карандаш. Я смотрел на него дольше, чем следовало, и понимал, что это глупость, что до конца заседания можно будет точить и точить, что в кармане лежит нож, что в «будке» есть запас. Но в тот момент мне показалось, что карандаши отсчитывают не часы, а что-то другое, что-то, чему я не знал названия, и что когда последний сточится, закончится не заседание, а я.

Это была мысль не по службе. Но я уже перестал их различать.

В четыре часа в зал вошёл служитель с длинным шестом и начал зажигать газовые рожки. Они были в простенках между окнами, по одному, похожие на тусклые жёлтые цветы, и каждый вспыхивал с маленьким хлопком, а потом начинал тихо, ровно, неумолимо шипеть. Зал менялся на глазах. Он делался теснее, ближе, гуще, как будто потолок опустился на одну ладонь. Лица стали теневыми, с глубокими глазницами и вытянутыми носами. Тени метались по стенам, дрожали на сукне, ложились на бумаги, и каждая из них была чуть больше человека, которому принадлежала.

Я смотрел на присяжных. В газовом свете они казались не живыми людьми, а группой на старой литографии, застывшей в позах, которые они не выбирали. Ступин с мокрыми ладонями. Харитонов, ровный, как стена. Зарембо с раскрытой рукой. Ковшов, не поднимавший головы с тех пор, как отказался взять в руки оружие. И в какой-то момент я с ужасом понял, что перестал называть их по именам. В моей голове они стали «пуговица», «весы», «розги», «шапка», «соль», «линия», «лоза», «соседний коридор». Я выстроил двенадцать людей в двенадцать унижений, которых не знал, и не мог уже вернуть им имена.

Кто-то тронул меня за локоть.

Это был служитель из канцелярии, молодой человек с узкими плечами и испуганными глазами, который мялся у нашего стола, не решаясь громко заговорить. Он протянул мне сложенный вчетверо лист плотной кремовой бумаги, и пальцы его, коснувшись моих, были холодные, как стекло.

— Просили передать, — прошептал он. — Лично вам.

Я не стал спрашивать, кто. Я знал по бумаге: плотная, тонкая, с золотым обрезом, как карточка. Я развернул лист под столом, чтобы не видел никто, даже Ефим Петрович, и прочёл:

«Любезный Николай Фёдорович! Ефим Петрович был так добр сообщить мне, что паузы остаются на Ваше усмотрение. Усмотрение — слово растяжимое. Заеду в восемь. Искренне Ваш А. В.».

Почерк был ровный, чистый, без единой помарки, почерк человека, у которого никогда не дрожала рука.

У меня закружилась голова.

Ефим Петрович. «Был так добр сообщить». Я перечитал дважды, трижды, и с каждым разом слова становились всё осязаемее, как предметы в темноте, на которые натыкаешься всё чаще. Он говорил с ним. Когда? Мы сидели в «будке» вдвоём, пили чай, и я не отходил от стола. Потом Вершинин ушёл, мы вернулись в зал, и потом... Потом я не помнил, куда Ефим Петрович отлучался. Я вообще ничего не помнил, кроме собственного страха.

Я медленно повернул голову.

Ефим Петрович писал. Ровно, без остановки, глядя в бумагу, с тем отсутствующим выражением, которое у него появлялось на работе. Старое розовое лицо в свете газа казалось восковым. Я смотрел на него и вдруг заметил, что никогда не знал, о чём он думает. Двенадцать лет рядом. Мы делили стол, чай, правила. Но у каждого из нас был свой слой, и я ни разу не слышал третьего слоя у него.

— Ты ему говорил? — спросил я шёпотом. Самым тихим, на который был способен.

— Что? — Он не поднял головы.

Я придвинул листок так, чтобы он мог видеть. Он глянул искоса, одним движением глаз, и я заметил, как у него на миг остановилась рука с карандашом. Всего на миг. Потом он снова писал.

— Я ему ничего не говорил, — сказал он очень тихо, ровно, не оборачиваясь. — Когда он ушёл, я остался у чайника. Ты видел.

— Откуда же он...

— Не знаю.

Пауза. Я слушал его третий слой и ничего в нём не слышал: ровное дыхание, ровный шорох грифеля, ровную, образцовую, безупречную пустоту. И это было хуже любого хрипа.

— Николай, — сказал он вдруг тем же тихим голосом. — Подумай. Зачем ему это писать?

— Не понимаю.

— Ему не нужно было, чтобы я сообщал. Ему нужно, чтобы ты подумал, что я сообщил. — Он перевернул лист. — Это старый приём. Он бросает камень в воду и смотрит, кто из нас двоих первым повернёт голову. Ты повернул. Значит, он знает, что между нами есть что-то, что можно расшатать. И ещё: значит, он не знает про паузы ничего, кроме того, что мы сами показали ему утром.

Я слушал. И понимал, что он прав, ясно, холодно, по-канцелярски правильно. И всё же что-то во мне, глубоко, на самом дне, отказывалось верить. Не ему. Бумаге. Плотной, кремовой, с золотым обрезом, которая теперь лежала у меня на колене и не желала исчезать.

Вот что делает такая записка: она ничего не стоит и разъедает всё. Она не требует доказательств. Ей достаточно быть прочитанной. И я, двенадцать лет учивший себя слышать три слоя, теперь не мог услышать в человеке рядом со мной ни одного.

Я спрятал листок в карман, туда, где уже лежала визитная карточка, и положил руку на стол, чтобы она не дрожала. Они лежали там обе, рядом, две кремовые бумажки, и я чувствовал их сквозь сукно, как чувствуют два ножа.

— Слово предоставляется обвинителю, — сказал председатель.

Обвинитель говорил сорок минут, и я должен признать, что это была хорошая речь.

Я пишу «должен признать», потому что мне это неприятно. Весь день я готовился слушать врага, а услышал человека, который делает свою работу безупречно. Он не повышал голоса. Он не искал красоты. Он выкладывал слова на сукно, одно к одному, как кладут кирпичи, и вскоре перед залом выросла стена, ровная, гладкая, без единой щели, по которой невозможно было ни взобраться, ни проскользнуть.

Он сказал, что суд собрался не для того, чтобы судить градоначальника. Что действия должностных лиц имеют свои пути проверки, и путь этот определён законом, а не револьвером. Что побуждения, как бы благородно ни выглядели они со стороны, не превращают выстрел в прошение, а просительницу в судью. Он говорил о том, что закон строится не на симпатиях. Что если сегодня закон уступит сочувствию, то завтра каждый окажется вправе выбрать себе жертву по собственному разумению, и тогда не останется ни закона, ни жертв, а будут только выбирающие. Он обращался к присяжным по-человечески, как к равным, без нажима и без лести, и это было страшнее всякого красноречия: он не просил их ни о чём, кроме верности тому, что они сами присягнули.

Я слушал и писал, и с ужасом замечал, что киваю.

Простое, едва заметное движение подбородка вниз, как у человека, которому говорят вещи, с которыми он давно согласен. Я поймал себя на этом и остановился, и сразу стало тихо внутри, потому что во мне, как в сыром погребе, заговорило то, что раньше молчало. «Он прав». Простая, ясная, честная мысль. «Он прав: закон должен быть один для всех. Даже для тех, кого мы не любим. Особенно для них». И следом, сразу, без паузы: «А та женщина на скамье?»

Презрение к собственной двойственности поднялось во мне, как рвота.

Я смотрел на присяжных и видел, как речь работает. Это было похоже на то, как мастер правит на камне нож: каждое слово шло по лезвию, снимая то, что мешало, оставляя то, что нужно. Ступин сидел с лицом человека, которому принесли облегчение: если закон один, если закон ясен, то можно не думать, можно просто следовать, и жалование, пенсия, чин остаются на своих местах. Харитонов кивал размеренно, в такт периодам, и золотая цепочка на его жилете поднималась и опускалась, как маятник. Телегин смотрел в пол и тихонько шевелил губами, повторяя за обвинителем отдельные слова. Сорокин не смотрел ни на кого, но плечи его, круглые, терпеливые, опустились, как опускаются у человека, который наконец услышал то, что ему давно хотелось услышать: не волнуйся, всё по закону.

Рогов тихо, одними губами, произнёс по-латыни что-то короткое. Я разобрал два слова: «dura lex». Закон суров. Он сказал это без осуждения, как констатируют погоду. Рядом Кейзер медленно, почти торжественно, протёр стёкла пенсне, и тонкая розовая кожа на его лице чуть порозовела ещё сильнее: он был доволен. Я слышал это, как слышат запах: доволен тем, что мир, оказывается, устроен как аптека, где каждой склянке своё место.

Парфёнов беспокойно поёрзал. Он смотрел то на обвинителя, то на подсудимую, и в лице его шла какая-то тяжёлая внутренняя работа, как у человека, который одновременно слышит две правды и не может отдать предпочтение ни одной. Ковшов не двигался: он сидел всё так же, опустив голову, но я видел, как у него на шее, под седым воротничком, вздрагивает жилка.

Зарембо слушал, закрыв глаза. Сидел прямо, как на смотру, с раскрытой ладонью на колене, и мне показалось, что он слушает не обвинителя, а что-то за ним, далёкое, давно произнесённое, ту самую команду, которую он когда-то выполнил по уставу.

А Игнатьев смотрел в одну точку. Я не знал, куда. Не на обвинителя, не на подсудимую, не на судей. Куда-то мимо, в пустоту, где ничего не было, и в этой пустоте он, казалось, видел всё.

Тишина в зале менялась. Это было едва заметно, но я, привыкший слушать зал так, как другие слушают дыхание спящего, уловил перелом. Раньше в нём стояло напряжение, тугое, как струна; теперь оно медленно, незаметно опускалось, и вместо него поднималось что-то другое, похожее на покой. На тяжёлый, вязкий, неживой покой, какой наступает, когда решение уже принято, и остаётся только дождаться формы.

«Приговор уже решён», — сказал Прохоров у входа.

Я вспомнил это не как воспоминание, а как физическую боль, как вспоминают вывих в холодную погоду. Нет, подумал я. Нет, не решён. Но если сейчас никто не скажет ничего другого, он будет решён через двадцать минут, и никакая жеребьёвка, никакая клятва, никакая совесть не изменят формы.

На хорах кто-то встал и вышел. Студент в тонкой шинели, который стоял в очереди ещё с рассвета и дрожал под дождём. Дверь за ним закрылась, и в тишине это прозвучало так, как звучит захлопнутая крышка. Девушка с тетрадью больше не писала. Она сидела, подавшись вперёд, вцепившись пальцами в перила, и по лицу её медленно, бесшумно текли слёзы.

Подсудимая смотрела на свои руки. Левую, с тонкой светлой царапиной, она держала поверх правой, очень ровно, очень спокойно, как держат что-то, что боятся расплескать. Ей, казалось, было всё равно. Я слышал её дыхание: ровное, длинное, без единого сбоя. Дыхание человека, который заранее, ещё в камере, прожил всё это и теперь просто ждёт, пока оно произойдёт снова.

И только я один знал, что это не так. Потому что видел, как на слове «самосуд» две её руки, одна поверх другой, сжались так сильно, что царапина между пальцами побелела, а потом, медленно, как кровь после жгута, снова наполнилась цветом.

Обвинитель закончил. Он поклонился суду, коротко, ровно, и сел, поправив мундир. В зале не было ни шороха, ни вздоха, ни кашля. Я слышал, как шипят газовые рожки, все до единого, разом, как шипит змея, которой наступили на хвост. Слышал, как тикают у Воронова в кармане часы: он, оказывается, завёл их вновь, и их ровный, сухой, неторопливый звук возвращался к нам, как возвращается пульс. Слышал собственное сердце.

Я поднял глаза на защитника.

Он поднимался.

Медленно, как поднимаются те, кто несёт что-то хрупкое и боится уронить. Он не торопился. Он положил обе ладони на сукно, подержал их там секунду, и в этой секунде мне вдруг померещилось нечто, чему я не мог дать имени. Не уверенность. Не вдохновение. Скорее то, что бывает у человека, который стоит на краю очень высокого места и знает, что у него есть только один шаг.

Я положил на бумагу последний карандаш. Он был острый, колючий, незапятнанный. Правило гласило: не иметь лица. Я чувствовал, что оно, это лицо, проступает на моём собственном, сквозь кожу, как проступает сквозь штукатурку влага, и что скрывать его больше нет никакой возможности.

И тогда защитник заговорил.

Глава 7. Защитник
Он заговорил так тихо, что я не сразу понял: речь началась.

Это было похоже на то, как в большом доме вдруг перестают скрипеть половицы: сперва не слышишь звука, а потом с запозданием осознаёшь тишину. Полторы тысячи человек, час назад хоронившие надежду под ровными кирпичами обвинителя, подались вперёд, и скамьи под ними скрипнули разом, как скрипят борта лодки, на которую шагнул ещё один человек.

Защитник начал не с подсудимой. Не с выстрела, не с розог, не с Боголюбова. Он начал с того, что согласился с обвинителем.

Я записывал, и рука моя шла медленно, потому что не верила слуху. Он говорил, что во многом разделяет сказанное противной стороной: что факт выстрела никто не оспаривает, что оспаривать его нелепо, что подсудимая сама ничего не скрывала ни на следствии, ни здесь. Что закон, о котором говорил обвинитель, ему не менее дорог. Что суд присяжных учреждён не затем, чтобы выбирать, кого миловать, а затем, чтобы разобраться, виновен ли человек, и что вопрос о вине шире вопроса о факте, а присяжные, как напомнил он, спокойно, словно напоминал адрес, призваны оценить поступок целиком, а не только его внешнюю сторону.

Это был ход шахматиста. Я не разбираюсь в шахматах, но узнал его так же, как узнают по звуку хорошо смазанный механизм. Он отнял у обвинителя последнее оружие: возможность сказать, что защита уклоняется. Он не уклонялся. Он стоял на том самом месте, где стоял обвинитель, и просто предлагал присяжным посмотреть на то же самое с другой стороны.

Я слушал его голос и ждал третьего слоя.

Его не было.

Это было самое странное из всего, что я слышал за день. Все остальные: надзиратель, мещанин, старик в мундире, обвинитель, даже подсудимая, имели что-то, что вырывалось: хрип, вздох, сглатывание, дрожь на гласной. У этого человека не вырывалось ничего. Голос его шёл ровно, глубоко, без единого сбоя, как идёт хорошо натянутая струна, и мне вдруг подумалось, что он вынул свой третий слой заранее, как вынимают больной зуб, чтобы тот не заболел в самый неудобный час. Он был острый, холодный, собранный. Говорили потом, что он острый как бритва и холодный как лёд, и это была правда, но я услышал в этом другое: цену. Человеку, который так владеет собой, это стоило чего-то. Не знаю чего. Может быть, ночей.

На столе передо мной лежал последний карандаш. Я вытащил нож и в тишине, пока он говорил, подправил остриё, мелкими, осторожными движениями, чтобы не нарушить его мерный голос шорохом. Седьмой. Больше не было. Я сам не понимал, почему так отчаянно цепляюсь за эти карандаши, как будто они считали не часы, а что-то куда более хрупкое.

Присяжные слушали.

Харитонов слушал, склонив голову набок, как слушают разумного собеседника в торговом споре: с готовностью согласиться, если доводы будут хороши. Цепочка на его жилете перестала качаться. Ступин, наоборот, расслабил плечи: если защита согласна с обвинением, значит, всё проще, чем казалось, и бояться нечего. Телегин кивнул, едва заметно, один раз. Рогов поправил пенсне. Кейзер застыл, как застывает человек, пытающийся определить по запаху, что именно ему принесли. Савелов смотрел на защитника тем же взглядом, каким смотрел на подсудимую: искал линию, за которую можно ухватиться, и, кажется, находил.

А Парфёнов нахмурился. Он слушал, наклонившись вперёд, и я прочёл по его лицу простую, мучительную мысль: «Куда он ведёт?» Он не доверял этой гладкости. Он был из тех людей, которых слишком хорошие слова пугают. Я подумал, что это самый умный из двенадцати, и что именно поэтому ему будет тяжелее всех.

Я глянул на последний ряд.

Вершинин сидел на прежнем месте, с гладким лицом и безупречными бакенбардами, и записная книжка лежала у него на колене. Он больше не писал. Он смотрел на защитника и улыбался той тёплой, снисходительной улыбкой, какой встречают хорошо исполненный чужой номер. Потом его взгляд скользнул ко мне, и улыбка не изменилась. Я почувствовал, как во мне, глубоко, под рёбрами, что-то сжалось и осталось сжатым.

Защитник говорил уже о том, что главный вопрос этого дела не в том, что было сделано, а в том, как это было понято. Он выговорил это спокойно, и мне показалось, что воздух в зале стал на градус холоднее. Он назвал это «внутренней стороной» поступка. Он сказал, что суд присяжных именно для этого и существует, чтобы заглядывать туда, куда не заглянет ни статья Уложения, ни протокол: в то место, где поступок рождается. Что обвинитель, и он сказал это без тени упрёка, прав в одном: подсудимая сделала то, что сделала. Но вопрос, который стоит перед присяжными, начинается там, где кончается обвинительный акт.

Председатель чуть шевельнулся в кресле, не от неудовольствия, а как шевелится человек, понявший, что сейчас ему придётся работать. Я заметил, как он положил руку на звонок, и не стал ничего домысливать.

Подсудимая слушала. Она сидела так же ровно, как сидела весь день, с руками на коленях, но я заметил, что её глаза впервые остановились на защитнике. Не на нём самом, а на том месте над его плечом, где стена переходила в потолок. Она слушала, как слушают рассказ о незнакомой женщине. И это было, пожалуй, самое страшное: она, единственная в зале, не узнавала себя в том, о чём сейчас говорили, и не пыталась узнать.

И тогда защитник произнёс имя.

«Боголюбов».

Он сказал это просто, без нажима, как называют имя соседа, и в зале что-то качнулось. Не звук. Давление. Как перед грозой, когда у людей заболевают виски.

Я услышал, как в тишине, совсем рядом, ровно и тяжело дышит Игнатьев.

Он не стал рассказывать о самом наказании.

Это было первое, что меня поразило. Свидетели уже рассказали о нём залу, один из них, мещанин Яблоков, рассказал так, что у дам в партере выскальзывали из пальцев лорнеты, и защитник не стал повторять, как не повторяют вслух то, что все и так знают наизусть. Он заговорил о другом. О времени.

Он напомнил присяжным, что со дня отмены розог прошло уже пятнадцать лет. Пятнадцать лет: целое поколение выросло с убеждением, что розга осталась в том мире, где были помещики, рекрутчина и барская псарня, в мире, о котором рассказывают старики и пишут книги, и что в этом убеждении, при всей его наивности, есть что-то святое: люди нуждаются в нём, как нуждаются в крыше над головой. И в эту крышу, сказал он, ровным голосом, не повышая его ни на тон, ударило известие о том, что в Петербурге, в тюремном дворе, человека высекли.

Я записывал и слышал, как зал выдыхает: «пятнадцать лет». Слово повисло и стало расти, как капля на кончике водосточной трубы, которая вот-вот сорвётся.

Он говорил, что молодая женщина, жившая этой верой, не могла принять сообщение о наказании Боголюбова с канцелярской точки зрения. Что она не раскладывала его по статьям, не взвешивала, дозволено ли это начальнику места заключения, и в какой мере. Что была другая точка зрения, менее специальная, более человеческая: та, с которой смотрит всякий, кто хоть раз стоял перед чужим унижением и не мог отвести глаз. А потом он заговорил о достоинстве.

Он сказал, что приговор суда может отнять у человека звания, права, внешние отличия чести; что закон карающий вправе лишить осуждённого всего, что состоит с ним в видимой связи, но истребить в нём чувство моральной чести, изменить нравственное содержание человека, лишить его того, что составляет неотъемлемое достояние его развития, не может никакой закон. Не в силах, подчеркнул он. Не потому, что не хочет, а потому, что этого нельзя отнять, как нельзя отнять у человека его память.

И затем, медленно, с той особой вескостью, с какой кладут на стол последнюю карту, произнёс:

«С чувством глубокого, непримиримого оскорбления за нравственное достоинство человека»

Он сделал паузу.

Я вписал в скобках: «(Пауза)». Я заметил, что делаю это уже не механически. Он давал мне эти паузы, как дают воду: ровно столько, сколько можно выпить, и каждая из них была частью его речи, а не пропуском между словами. Он научился тому, чему я учился двенадцать лет: молчание тоже говорит, если не мешать ему.

Он назвал имя того, чьё унижение она пережила как своё, и докончил фразу.

Я написал это и впервые за день услышал, как моя рука пишет их сама: без разбора, без правил, без той внутренней цензуры, которую я двенадцать лет называл профессионализмом. Так пишут, когда слова принадлежат не говорящему и не слушающему, а третьему, никому, всем сразу.

Я не дописывал. Это важно. Больше я ничего не дописывал: я смотрел на присяжных, и они сами писали на своих лицах то, что я мог бы придумать.

Парфёнов закрыл глаза, и руки его, до того сцепленные на коленях, разжались, как разжимаются у человека, который понял, что сейчас придётся принять вес. «Нравственное достоинство человека». Он, бывший семинарист, лежавший когда-то в низкой комнате, пахнувшей мокрой лозой, слушал, как о его собственном, давно похороненном унижении говорят вслух, на чистом русском языке, при полторы тысячи человек, и не знал, куда деть лицо.

Ковшов поднял голову. В первый раз с того момента, как отказался взять револьвер. Он смотрел на защитника открыто, прямо, с тем выражением, какое бывает у тяжело больного, которому врач вдруг сообщил, что болезнь называется так-то и это можно пережить. Слова «честь», «достоинство», «оскорбление» падали на него, как падают капли на старый камень, и камень, я видел, начинал темнеть.

Зарембо сидел неподвижно. Но на скуле его, под самым глазом, вздрагивала маленькая жилка, и я подумал: он считает. Я не знаю что. Пятнадцать лет. Двадцать три года. Какие-то цифры, которые у него в голове не складывались в сумму.

Ступин плакал. Он не издавал ни звука, он плакал так, как плачут люди, много лет приучавшиеся не шуметь: слёзы текли по его щекам сами, и он не вытирал их, потому что для этого пришлось бы поднять руку, а поднять руку значило признаться. Харитонов смотрел на защитника, и в его глазах я увидел то, чего не видел весь день: сомнение. Не в защитнике. В весах. Мне казалось, что я слышу, как они у него внутри качнулись.

Рогов, не снимая пенсне, прошептал что-то по-латыни, и я разобрал два слова: «honor» и «vulnus». Честь и рана. Он даже не заметил, что говорит вслух.

Только Игнатьев не двигался. Лицо его было тем же самым: спокойным, внимательным, чуть усталым. Но я видел, как медленно, незаметно для всех, кроме меня, он наклонил голову на дюйм вперёд, как наклоняют голову, слушая что-то очень знакомое, давно, возможно, всю жизнь ожидавшееся.

На хорах кто-то громко всхлипнул, и сразу, по какому-то общему, нечаянному движению, в зале раздался шорох, ропот, нарастающий гул. Кто-то крикнул: «Верно!» Кто-то зашикал. Председатель взял звонок. Он позвонил один раз, коротко, и когда стихло, сказал, что предупреждает публику: в зале суда не допускаются никакие выражения одобрения или неодобрения, и при повторении он будет вынужден распорядиться об удалении посторонних. Он не повышал голоса. Но по тому, как после его слов упала тишина, я понял, что он не шутит, и ещё понял, что ему этого не хотелось: он тоже, должно быть, слышал, как что-то в зале качнулось, и не был уверен, что хочет остановить это раскачивание.

Защитник ждал. Он стоял, чуть опершись пальцами о сукно, с неподвижным лицом, на котором не отразилось ни удовлетворения, ни облегчения. Когда порядок восстановился, он продолжил ровно с того места, на котором остановился, как человек, возвращающийся к прерванному разговору.

И я вдруг понял, что все его паузы, все до единой, были подсчитаны.

Он задал вопрос.

Он задал его не присяжным, не судьям, не залу. Он задал его так, как задают вопрос самому себе вслух, когда никого нет рядом, и только потому, что в комнате слишком тихо:

«Что был для нее Боголюбов?»

Я записал это, и карандаш мой замер над бумагой.

Вопрос был простой, и в этой простоте таилось что-то нестерпимое, как в слишком чистом стекле. Я почувствовал, что он обращён не к подсудимой. Он обращён к каждому из нас, ко всем полутора тысячам, к двенадцати, к судьям, к приставам, ко мне. «Что был для неё?» значило: «А что он был для вас? Что вам этот человек, высеченный в тюремном дворе, которого вы никогда не видели? Кто он вам? Никто?» Защитник не произнёс этого, но вопрос повис в воздухе вместе с продолжением, как вешают на гвоздь пальто с чужого плеча.

Он ответил сам. Он ответил спокойно, без нажима, медленно выкладывая слова одно за другим, как выкладывают камни при переходе через ручей. Что Боголюбов не был для неё ни родственником, ни другом, ни знакомым. Что она никогда его не видела и ничего о нём не знала. Что для неё он был, и тут защитник сделал едва заметную паузу, политическим арестантом. И что в этом слове для неё было всё.

Он объяснил: политический арестант не был для неё отвлечённым представлением, вычитанным из книг и знакомым по слухам, по рассказам о чужих процессах. Не был для неё тем представлением, что возбуждает в честной душе жалость, сострадание, сердечную симпатию и на этом утихает. Для неё это был человек, чья судьба уже была ей понятна изнутри. Так бывает, сказал он, когда ты слышишь о беде, которая могла бы случиться с тобой, и вдруг, на одно мгновение, перестаёшь отличать «он» от «я».

Это было страшнее, чем всё, что говорилось раньше. Я это понял сразу, ещё не дописав строки.

Потому что я знал это чувство. Я знал его всю жизнь и не называл. Ночью, в детстве, из-за тонкой стены, я слышал, как отец рассказывает матери, шёпотом, чтобы я не проснулся, про то, как у них в канцелярии начальник разорвал бумагу пополам, и ещё пополам, и бросил клочки на пол. Он рассказывал это не как жалобу. Он рассказывал это как рассказывают о погоде. И я лежал в темноте, глядя в потолок, и чувствовал на собственной коже, как бумага рвётся, и не мог понять, почему мне больно, ведь бумага была не моя, и начальник не мой, и отец сидел рядом, живой, и пил чай. «Что был для меня этот начальник?» Никто. «Что была для меня эта бумага?» Ничего. А я плакал и стыдился и больше не просил, чтобы мне рассказывали.

Вот что делает такой вопрос. Он не требует ответа. Он только отнимает возможность не отвечать.

И именно в этот момент карандаш сломался.

Не с треском, не с шумом. Сломался тихо, почти нежно, как ломается сухая ветка под ногой человека, который не торопится: грифель, стёртый до самого дерева, вдруг дал трещину, и половинка откололась вместе с щепкой, и осталась торчать на бумаге серой занозой. Я посмотрел на свою руку. В ней был огрызок длиной в палец, без жала, без стержня, совершенно бесполезный.

Я почувствовал, как у меня остановилось сердце.

Защитник говорил. Он не останавливался. Его голос шёл дальше, и каждое слово, которое я не записывал, падало куда-то в пустоту, как падает в колодец монета, и я не слышал, как она ударится о дно. Я схватил нож, правой рукой, быстро, неловко, и тут же понял: нечего точить. Седьмой был последним. Я сам, дурак, считал и пересчитывал, но не подумал, что у карандашей есть конец.

Я быстро полез в карман. Там лежали две кремовые бумажки и носовой платок.

Я слышал, как рядом тихо скрипнул стул. Рука легла на край стола, и на сукно рядом с моим локтем, без звука, без слова, лёг карандаш.

Новый, остро отточенный, с блестящим стержнем.

Ефим Петрович не повернул головы. Он продолжал писать другим карандашом, из той же коробки, ровно, не глядя, как человек, исполняющий привычное дело. Но я видел, как у него, у самого уха, дрогнула мышца: совсем легко, как дрожит жилка на запястье у спящего.

Я взял карандаш. Он был тёплый. Он, оказывается, держал его в ладони, на всякий случай, всё это время. Он знал заранее, что мой сломается. Так знает человек, проживший двенадцать лет рядом с другим человеком и ни разу не сказавший ему ничего лишнего.

Я не знал, кому верить. Кремовой бумаге в кармане или этому карандашу. Но карандашу можно было верить: он писал.

Я вернулся к строке. За те несколько секунд, пока я не писал, защитник ушёл вперёд на два абзаца, и я нагнал его чёрточками, торопливо, не разбирая, как нагоняет человек поезд, бегущий по перрону. Я записал всё. Не потерял ни слова. Позже, переписывая, я не нашёл ни пропуска, ни помарки, и никогда не мог понять, как это вышло.

Когда я поднял голову, они все смотрели на неё.

Не на защитника, не на меня, не друг на друга. На скамью подсудимых. Двенадцать человек, которые ещё недавно, в начале дня, смотрели на эту женщину как на вещь в витрине, теперь смотрели на неё так, как смотрят на человека, о котором только что узнали что-то, чего не знали раньше. Это было не сострадание. Сострадание проходит. Это было узнавание, мучительное, нежеланное, острое, как узнают на улице в толпе лицо, которое хотели бы никогда не встречать.

Она сидела так же прямо. Но голова её, весь день державшаяся ровно, как у человека, идущего по тонкому льду, теперь чуть склонилась. Не от смущения. Скорее как склоняется голова у тех, кто слушает вдруг заговоривший в тишине колокол: не потому, что звук слишком сильный, а потому, что звук слишком знакомый.

Дальше он повёл речь так, как ведут по узкой тропе над обрывом: каждый шаг выверен, каждое слово пробует почву, прежде чем на него встанут.

Он заговорил о том, что осталось после наказания. О человеке, которого унесли со двора. О том, что с этой минуты начиналась другая судьба, не та, что определена приговором, а та, что ложится поверх приговора, неписаная, как клеймо. Он говорил о позоре, которого не смоешь. О том, что этот позор нельзя ни возместить, ни снять, ни даже назвать вслух. Что он остаётся с человеком, как неутешная боль, и напоминает о себе каждую ночь. И тогда спросил, и в этом вопросе не было ни требования, ни упрёка, только усталость человека, который давно знает ответ и всё равно должен спросить:

«Кто же вступится за поруганную честь беспомощного каторжника?»

Я записал и увидел, как у Зарембо дёрнулась скула.

Вопрос повис. Никто не ответил. Я слушал тишину, и она показалась мне такой огромной, что в ней мог бы уместиться весь город, все его сто двадцать улиц, все конторы и лавки, все те, кто в то июльское утро отвернулся к стене. «Кто вступится?» Я знал, что ответ существует. Я знал, что мы все его знаем. И я знал, что никто в этом зале не произнесёт его вслух, потому что произнести значило бы признаться, что не вступились мы.

Защитник не стал ждать. Он двинулся дальше, к тому, что называл главным.

Он напомнил присяжным слово, которое прозвучало здесь из уст обвинителя: месть. Он сказал, что обвинение видит в этом деле побуждение мести и что, может быть, для обвинения так проще, потому что месть понятна, привычна, и закон давно научился с ней обходиться. Но для него, защитника, объяснить поступок подсудимой одной местью невозможно. Он сказал это мягко, почти с сожалением, как говорят врачу, ошибшемуся в диагнозе.

Месть, пояснил он, имеет адрес. Она направлена на того, кто обидел тебя или твоих близких. Она ведёт личные счёты, и счёты эти всегда узки, всегда корыстны, потому что в центре их стоит собственная боль. А здесь не было ни личных обид, ни близких, ни собственных интересов. Здесь был чужой человек, которого она никогда не видела. И человек, который вышел навстречу этой чужой боли, не думая о себе, не считая, чем это кончится.

Он говорил, что видит в поступке подсудимой не расчёт, а самопожертвование, самое беззаветное и самое нерасчётливое. Что так не жертвуют собой ради узкой, эгоистической мести. Что человек, выбирающий месть, выбирает и способ уйти от ответственности, а она не пыталась: ни бежать, ни скрыться, ни оправдаться. Что поступок её имел другую цель, куда более странную и, быть может, куда более безнадёжную. Она хотела судебного процесса. Не для себя. Для того забытого случая, о котором молчали все: чтобы он, как мёртвый, поднялся из тюремного двора и встал перед людьми, и чтобы Россия, в лице своих представителей, была поставлена в необходимость произнести приговор не об одной женщине, а о том, что случилось, и произнести его на виду у всей Европы.

Я слушал это, и у меня закружилась голова.

Потому что я наконец понял, что значили слова Прохорова. «Приговор уже решён». Не о ней. Он был решён заранее, но не о ней, а обо всех нас. Они вынесли его утром, на улице, в казарме, в курилках, в канцеляриях: приговор нам всем, молчаливым, отвернувшимся к стене. И этот человек, стоявший у зелёного стола, ровно, холодно, без единого сбоя, пересматривал его при всех, прямо здесь, перед присяжными, перед государем в тяжёлой раме, перед стенографистом, который записывал.

Мне стало страшно. Не за неё. За нас.

Зал уже не молчал. Он дышал. Это было не дыхание полутора тысяч: это было дыхание одного огромного существа, медленное, тяжёлое, с хрипом на вдохе. Кто-то на хорах плакал, откровенно, в голос, и никто не шикал. Одна из дам в партере, из тех, что утром опустили лорнеты, закрыла лицо веером. Рядом со мной Ефим Петрович писал ровно, но я слышал, как у него сбилось дыхание, один раз, на полслове.

Председатель взял звонок. Он поднял его, подержал в воздухе, и я увидел, как рука его, большая, спокойная, остановилась на полпути. Он опустил глаза. И поставил звонок на стол, не позвонив.

Я записал: «(В публике рыдания)». Рука не дрогнула. Но я заметил, что пишу уже не как стекло. Стекло, через которое идёт такой свет, нагревается.

Присяжные не шевелились. Каждый из них сейчас слушал свою собственную правду, а их у защитника было двенадцать. Харитонов, купец, всю жизнь взвешивавший честно и ненавидевший тех, кто взвешивал нечестно, сидел с ровно сомкнутыми губами, и в глазах его стоял тихий, неподвижный ужас: он, кажется, впервые понял, что весы, по которым он мерил порядок, никогда не взвешивали человека. Сорокин, портной, который весь день смотрел на швы, поднял наконец глаза на лицо подсудимой и больше не отводил их. Воронов вынул часы и положил на ладонь, не глядя, как кладут на ладонь птицу, и их тиканье, ровное, сухое, стало отчего-то тише, как стихает пульс, когда человек засыпает.

Савелов, гравёр, который с утра искал линию и не находил, перестал шевелить пальцами. Он нашёл. Я видел это по тому, как лицо его вдруг разгладилось и стало усталым и тихим, как у мастера, закончившего большую работу. Телегин смотрел на хоры, на ту самую девушку, и теперь в его взгляде не было вопроса. Был ответ, и ответ этот, видимо, тяжёлый, потому что он опустил голову на руки и так остался.

Рогов произнёс по-латыни ту самую фразу, что утром, но не в настоящем времени, а в прошедшем. Я различил: «Audita est altera pars». Другая сторона выслушана. Он сказал это почти беззвучно, одними губами, и снял пенсне, и протёр глаза рукой, а потом долго не надевал его снова, как будто так было легче смотреть.

Ковшов, до сих пор державший лицо в ладони, опустил руки. Лицо его было мокрое и спокойное. Я никогда не видел у человека такого лица: оно выглядело так, будто с него сняли тяжёлую шапку. А Игнатьев повернул голову, всего на несколько градусов, и посмотрел на подсудимую. Прямо. Открыто. И я понял, что он ждал именно этого: чтобы кто-то сказал вслух то, что он всю жизнь знал и не мог произнести.

Он говорил уже около часа, и ни разу голос его не поднялся и не дрогнул. Я слышал, как за окнами, за тяжёлыми шторами, давно стемнело, как в газовых рожках пляшут острые жёлтые язычки, как кто-то в публике уже не плачет, а только сглатывает, и в этом общем глотании было что-то страшное: так глотают воздух люди, которых только что вытащили из воды.

Защитник подошёл к концу. Я понял это по тому, как изменился его голос: не стал громче, не стал мягче, а как будто осел, как оседает речная вода после паводка, обнажая дно. Он обернулся к присяжным. Не телом: только головой, медленно, так, что я увидел его профиль, острый, тонкий, неподвижный, как на медали.

Он сказал, что понимает: они вправе остаться при своём мнении. Что доводы его могут не убедить, и что в этом нет ничего оскорбительного: так бывает всегда, когда решают чужую судьбу. Но если они не убедились, он обязан напомнить им одну вещь, простую и тяжёлую, которую каждый из них знает по собственному опыту и о которой привыкли не вспоминать в зале суда.

«случаи судебных ошибок нередки в уголовной практике»

Он произнёс это без нажима, как произносят факт. И не стал развивать. Он оставил фразу на сукне, как оставляет на столе хирург инструмент, который больше не понадобится: пусть лежит, пусть каждый посмотрит.

Я записал и увидел, как у Ступина снова задрожали руки.

Но этого было ещё не всё. Я почувствовал это по тому, как защитник выпрямился. Он положил обе ладони на стол, на ту самую зелёную ткань, на которой всё утро и весь день лежали бумаги, чернильницы, револьвер на подносе, и подержал их там секунду, и в этой секунде была вся усталость, какая может накопиться в человеке за день, который он готовил всю жизнь.

И тогда он произнёс последние слова.

Он сказал, что подсудимая, быть может, и будет признана виновной. Что это его не пугает: он не ждёт от присяжных ничего, кроме правды, а правда всегда тяжелее надежды. И следом, тихо, медленно, чётко отделяя слово от слова, как отделяют звено от звена, когда снимают цепь:

«она может выйти отсюда осужденной, но она не выйдет опозоренною»

Он остановился. Потом договорил: что остаётся пожелать лишь одного. Чтобы причины, производящие подобные преступления, никогда больше не повторились.

И замолчал.

Я не писал.

Это было единственное во всём заседании мгновение, когда я не писал. Рука лежала на листе, с остро отточенным карандашом Ефима Петровича в пальцах, и я не мог ею пошевелить. Не потому, что не хотел. Потому что слова, которые я только что услышал, не могли быть записаны чёрточками. В них было что-то, что не умещалось в скоропись: что-то, что требовало от бумаги слишком многого.

Потом я вписал в скобках: «(Пауза)». Единственное слово, которое я мог написать. И понял, что это самая длинная пауза за всю мою жизнь: не секунды, не минуты, а какая-то особая протяжённость, в которой полторы тысячи человек стояли на одной ноге и ждали, на какую ногу упадёт мир.

И тогда зал рухнул.

Это невозможно описать. Я пробовал записать это в скобках и не смог: слова не помещались. Не крик, не аплодисменты: сначала один выдох, один общий, звериный выдох, а потом сразу всё: рыдания, топот, хлопки, голоса. Люди вскочили. Студенты на хорах размахивали шапками. Дамы в партере плакали, смеясь, обнимая друг друга. Старик с седой бородой, которого я никогда не видел, стоял на скамье и кричал что-то без слов, и по лицу его текли слёзы. Кто-то бросил на пол программу, кто-то упал в обморок, и никто не пошёл к нему.

Председатель позвонил в звонок. Он звонил долго, настойчиво, ровно, но звонок тонул в шуме, как камень в воде, и тогда я заметил: он звонил медленно. Он не торопился, не сердился. Он звонил, как звонят по обязанности, и глаза его, устремлённые поверх зала, были усталые и странно светлые.

Я записал: «(Громкие рукоплескания, крики одобрения, шум в публике)». Рука снова начала работать. Автоматически, послушно. Но я видел перед собой не строку, а дрожащие, расплывающиеся чёрточки, и только потом понял, что глаза у меня полны слёз.

Я плакал. Первый раз за двенадцать лет. Над страницей, на которой стояло: «(Громкие рукоплескания)». Стекло дало трещину, и я не умел её остановить.

Когда шум наконец утих, председатель обратился к подсудимой с вопросом, не желает ли она сказать последнее слово.

Она встала. Это опять было то самое первое, давнее, безопорное движение, без касания барьера, без взгляда на конвой. Постояла секунду, и я увидел, как у неё, впервые за весь день, дрогнули губы. Она оглядела зал: медленно, поверх голов, поверх лиц, поверх слёз. И отказалась. Сказала это коротко, тихо, спокойно, так, как отвечала на вопросы утром, и села, и положила руки на колени, левую поверх правой.

Царапина между большим и указательным пальцами была совсем чёрной в газовом свете.

Я глянул в последний ряд. Он был пуст.

Вершинин ушёл. Когда, я не заметил, в какой момент, во время ли рукоплесканий, или раньше, или, может быть, в той самой паузе, которую мы с защитником отсчитывали на двоих. Место его, у стены, на которой висел зелёный плащ служителя, было свободно. Остался только слабый запах лаванды, который тянулся от двери, как тянется шлейф за дамой, давно вышедшей из комнаты.

Ефим Петрович, не оборачиваясь, шепнул:

— Он пошёл докладывать.

— Кому?

— Тем, кто ждёт. — Он вытер пальцы о платок. — Теперь резюме. Председатель скажет последнее слово перед присяжными. Пиши. Не думай. Всё остальное потом.

Я кивнул. Я посмотрел на свои листы, разложенные на столе, исписанные чёрточками, исчёрканные паузами, скобками, помарками. В каждой строке, по краю, тянулась тонкая, чужому глазу не заметная цепочка этих паузных скобок, как следы на снегу, оставленные человеком, который шёл через поле и не оглядывался. «Паузы можно», — сказал Ефим Петрович. Паузы были единственным, что осталось от этого дня во мне самом.

Председатель выпрямился в кресле. Свет газового рожка лёг на его лицо, и я впервые увидел, как оно устало. Он положил перед собой бумаги и обвёл взглядом двенадцать человек в два ряда: Ступина, Харитонова, Зарембо, Рогова, Кейзера, Савелова, Парфёнова, Ковшова, Телегина, Сорокина, Воронова, Игнатьева. Двенадцать человек, которых утром вытянул жребий, и которых теперь, как мне казалось, держала вместе уже не клятва, а что-то другое.

— Господа присяжные заседатели, — произнёс он.

Глава 8. Совещательная комната
Резюме председателя я записывал так, как, должно быть, слушают музыку, написанную для тебя одного: с благодарностью и с подозрением.

Он говорил около часа. Я не стану пересказывать его слов подробно: они напечатаны, и всякий, кому интересно, может найти там то, что я записал без единой помарки. Скажу о том, что в печати не уцелело: о звуке.

Голос у него был не такой, как у защитника. Защитник говорил ровно, холодно, с вынутым третьим слоем, как говорят люди, которые заранее заплатили за каждое слово. У председателя слой был, и я слушал его, затаив дыхание, потому что в нём было что-то необыкновенное: он держал дыхание. Не молчал, не задыхался, а держал, как держат на весу полную чашу, и по всей его речи, от первого слова до последнего, тянулась эта тонкая, напряжённая линия сдержанности, как линия горизонта над морем перед бурей.

Он начал с того, что напомнил присяжным: ни одна из сторон не вправе требовать от них согласия. Что оратор, какой бы силы ни была его речь, по самой природе своей должности говорит о предмете с одной стороны, и что они, присяжные, обязаны слушать не того, кто говорит лучше, а того, кто говорит вернее. Он сказал это без улыбки и без ударения, и мне почудилось, что слова эти были обращены не только к присяжным, но и к залу, и к чему-то незримому за стенами зала, к чему-то, о чём все мы старались не думать.

Потом он перечислил то, что установлено: факт выстрела, ранение, действия подсудимой, показания свидетелей. Ничего лишнего. Ни одного эпитета. Он называл вещи по имени, как называют имена в списке, и от этой ровности по залу шло что-то похожее на холод: так, наверное, чувствуют себя люди, которым вслух зачитывают завещание.

Он говорил о том, что присяжные обязаны принять во внимание все обстоятельства дела: и те, что говорят против подсудимой, и те, что говорят в её пользу. Все, подчеркнул он, одинаково, без предпочтения, без жалости и без гнева. Что им предстоит вынести не мнение, а приговор, и что разница между этими двумя словами такая же, как между разговором и поступком. Что ни сочувствие, ни негодование, ни то, что говорят в городе, ни то, что напишут завтра в газетах, не должно входить в их решение. Только то, что они видели и слышали здесь, в этой зале, в этот день.

Я записывал и слушал третий слой, и вот что я в нём услышал.

Он не подталкивал. Это было самое удивительное, и я не сразу в это поверил. Я слышал, как защитник вёл присяжных по узкой тропе, шаг за шагом, и как обвинитель выкладывал перед ними кирпичи; председатель же, ни слова не говоря об исходе, расчищал вокруг них место. Он убирал помехи. Он, казалось, пытался сделать так, чтобы они могли услышать самих себя, а не его. Я почти никогда не слышал, чтобы судья так говорил. Обычно резюме подталкивает, незаметно, как подталкивают ребёнка в спину перед выходом на сцену: «Вот сюда, туда, к этому». Он не толкал никуда.

О том, что ему говорили в кабинетах, я не знал ничего. В городе рассказывали разное. Одни говорили, что министр требовал от него надёжной гарантии. Другие говорили, что он ответил министру так, как не отвечают. Я не верил ни тем, ни другим, потому что в нашей профессии слухи хуже тумана: они не мешают видеть, но мешают понять, где кончается дорога. Но я слышал одно: человек, которому, быть может, обещали карьеру за один исход и пригрозили гибелью за другой, говорил так, как будто никаких обещаний и угроз не существует. Это тоже был голос. Может быть, самый трудный из всех.

Когда он закончил, в зале стояла тишина. Но другая, не та, что после речи защитника. Та была живой, дрожащей, как струна. Эта была ясная, как вода в колодце: можно было увидеть дно.

Он объявил, что по каждому вопросу присяжным предстоит дать ответ, и что вопросы эти поставлены им после обсуждения со сторонами. Их было три, и они были написаны на отдельных листах сухим, канцелярским языком, без единого украшения: те самые вопросы, на которые можно ответить и «да», и «нет», и сказать «нет» так же просто, как «да». Он передал листы старшему из приставов. Тот понёс их, как носят хрупкое, на вытянутых руках, и положил на стол перед присяжными.

Председатель сказал, что присяжные могут удалиться в совещательную комнату.

Они встали.

Я хочу, чтобы вы поняли, что это было: двенадцать человек, которых утром вытянул жребий, поднимающиеся в одно и то же мгновение из двух рядов стульев, на которых они провели весь день. Я слышал, как скрипнули стулья: не одновременно, а друг за другом, как скрипят ступени под ногами идущих. Я слышал, как зашуршали сюртуки. Слышал дыхание: то ровное, то короткое, то с хрипом.

Они шли мимо нашего стола. Совещательная комната была справа, за узкой дверью в боковой стене, и их путь лежал вдоль стенографического барьера, так что каждого из них я видел на расстоянии вытянутой руки.

Ступин шёл первым. Лицо у него было мокрое, чистое, как у ребёнка после слёз, и в нём что-то изменилось, чего я не мог назвать, как будто с него сняли привычную маску, а новой не успели надеть. Он не покашливал. Он шёл молча, ровно, без «позвольте доложить» на губах.

Харитонов за ним: тяжёлый, медленный, с рукой на цепочке часов. Он на секунду задержался у нашего стола, глянул на мои листы, на карандаш, и во взгляде его мелькнуло что-то быстрое, мужское, непонятное, как будто он хотел спросить: «Верно ли записано?» Но он только крякнул и пошёл дальше.

Зарембо проходил, не глядя ни на кого. Он держал руки по швам, спину прямо, и мне показалось, что он идёт не в комнату совещаний, а на плац, куда его вызвали сдавать отчёт. Парфёнов шёл вдоль стены, почти касаясь её плечом, как идут люди, которым нужна опора. Рогов, не снимая пенсне, шептал что-то по-латыни: я не разобрал, потому что в зале загудели.

Игнатьев шёл последним.

Он остановился у нашего стола. Не по своей воле: что-то, видно, заставило его на миг замедлить шаг, как замедляют, проходя мимо знакомого окна. Он посмотрел на мои листы, на исписанные чёрточками страницы, на вычёркнутые строки, на паузы. А потом поднял глаза на меня.

— Записали? — спросил он тихо.

Это были первые слова, которые он сказал мне за целый день, и голос его оказался ниже, чем я ожидал, и мягче.

— Записал, — сказал я.

— Всё?

— Всё, что слышал.

Он кивнул, медленно, как кивают, услышав ответ, который ожидали, и всё же не надеялись услышать.

— Ну так и хорошо, — сказал он.

И пошёл дальше.

Дверь совещательной комнаты закрылась. Звук был такой, будто кто-то поставил точку на странице, которую мы все ещё не дочитали.

Ожидание есть единственное, что стенографист не умеет записывать.

Можно записать речь, можно записать крик, можно записать молчание, если оно имеет начало и конец и если его можно обозначить в скобках. Но ожидание не имеет формы. Оно длится, как зубная боль: не событие, а состояние, и нет ни одного знака в скорописи, которым можно было бы выразить, что полторы тысячи человек стоят в духоте, под шипящими рожками, и слушают, как за узкой дверью что-то происходит.

Председатель объявил перерыв, не назначив срока. Это тоже было правилом: присяжные совещаются столько, сколько нужно, и никто не вправе их торопить. Зал не опустел. Никто не ушёл. Люди стояли, сидели, прислонялись к стенам, говорили шёпотом, и я заметил, что почти никто не ел и не пил, как будто голод, любой телесный голод, был бы сейчас кощунством.

Подсудимую увели.

Она встала сама, не дожидаясь, когда подойдут жандармы, и пошла к правой двери ровным, спокойным шагом, каким пришла утром. Путь лежал вдоль нашего стола, и в какой-то момент между мною и ею оказалось не больше двух шагов. Я сидел с карандашом в руке и не мог пошевелиться.

Она повернула голову.

Это был первый её взгляд, обращённый ко мне. За весь день она смотрела на судей, на присяжных, на револьвер, на защитника, на старика в мундире, на собственные руки, но ни разу на того, кто сидел сбоку и записывал каждое её слово. Серые глаза остановились на мне и секунду, не больше, не пытались ничего прочесть. Это не была просьба, не благодарность, не любопытство. Это было вежливое, ровное внимание одного человека к другому, который исполняет свою работу, и в нём, в этом внимании, было что-то неожиданно близкое к уважению.

Я хотел быть невидимым. Всю жизнь, все двенадцать лет, я хотел только этого: быть стеклом, бумагой, звуком скобки. И вот на меня посмотрели, и оказалось, что стекло, через которое смотрят, всё-таки видят.

Она прошла. Левая рука её, с тёмной царапиной между большим и указательным пальцами, чуть задела край нашего стола, не нарочно, как задевают, проходя в тесном месте. Дверь закрылась за нею и за жандармами.

Я не помню, сколько прошло времени. Помню, что потом рядом оказался Ефим Петрович и положил передо мной на стол половину булки, ломоть чёрного хлеба и два куска сахару, завёрнутые в бумагу. Он делал это молча, как делают в доме, где кто-то болен: не спрашивая, не уговаривая, просто ставя перед человеком то, что нужно.

— Ешь, — сказал он.

— Не могу.

— Не можешь, но надо. Руки трястись перестанут.

Я взял хлеб. Он был сухой, чёрствый, с мякишем, который прилипал к нёбу. Я жевал и смотрел в стол. Ефим Петрович отломил себе кусок и сел рядом, и мы ели молча, два старых писаря, делившие одну булку в зале, где через стену решалась судьба человека.

— Ефим Петрович, — сказал я наконец.

— Да.

— Вершинин. Записка.

Он не ответил. Он смотрел на хлеб в своей руке, медленно, обстоятельно, как смотрят на вещь, которую впервые видят. Я ждал. Я слушал его третий слой, как слушал весь день, и впервые за двенадцать лет в нём что-то было: не хрип, не дрожь, а очень тихое, как у человека, который собрался с духом.

— Я тебе соврал, — сказал он.

У меня внутри что-то оборвалось, как обрывается верёвка, на которой висело ведро.

— Не всё, — добавил он быстро, поднимая руку. — Не вполне. Дай договорить. Когда он вышел из «будки» и мы остались вдвоём, я ему ничего не говорил. Это правда. Я сидел у чайника. Но в субботу... — Он помолчал. — В субботу, когда нам объявили, что тебя назначили на это заседание, ко мне подошёл человек. Не он. Другой, из канцелярии. Спросил, кто из наших лучший. Для публикации, сказал. Для «Правительственного вестника». Я ответил: Николай. Всё. Два слова. Я не знал, что они понадобятся ему как рычаг.

Я слушал и ничего не чувствовал, кроме одного: как ровно, как честно звучит его голос. Третий слой совпадал со вторым. Он не лгал. Он говорил правду, и правда была такой же страшной, как ложь.

— Ты мне не сказал, — произнёс я.

— Не подумал, что это важно.

— Это важно.

— Да, — согласился он. — Теперь вижу. — Он отложил хлеб. — Так всегда, Николай. Сначала два слова. Потом рычаг. Ты думаешь, ты ничего не сказал, а ты уже сказал всё, что нужно. Это старая история. Я слышал её с двадцати лет, и всё равно попался.

Мы сидели молча. За спиной у нас шуршала и гудела толпа: этот гул был теперь монотонным, глубоким, без слов, как гудит море в раковине, поднесённой к уху. Я думал о том, что человек рядом со мной два часа назад отдал мне свой карандаш: единственный, самый нужный, ещё тёплый. И что он же в субботу, не подумав, сказал два слова. Оба поступка были его. Оба были правдой. И я должен был решить, что с этим делать.

Я не решил. Я просто понял, что мне придётся жить с обоими.

Это и есть то, чему не учат в школах скорописи: не нужно выбирать между человеком, который подал тебе карандаш, и человеком, который не подумал. Это один и тот же человек. Нужно только держать в себе оба знания одновременно, не давая ни одному из них победить, как держат в руке две чаши весов, когда не хочешь решать, какая тяжелее.

Отец мой умер в пятьдесят шестом. На похоронах начальник отделения, тот самый, как я потом узнал, или другой, преемник, сказал несколько слов. Я не запомнил ни одного, кроме двух: «исполнительный человек». Он сказал это с искренним сожалением, как говорят о хорошей лошади, и все закивали, а я стоял у гроба и думал: «Он был не исполнительный. Он был человек, которому ни разу не позволили быть ничем другим». Я не сказал этого. Я тоже кивнул. И двенадцать лет я исполнял, исполнял, исполнял, пока не оказался в этом зале, перед этой дверью, и вдруг понял, что вся моя жизнь была попыткой стать таким же исполнительным человеком, каким был он, только с карандашом вместо пера.

Я доел хлеб. Сахар положил в карман.

В зале вдруг стало тише. Я поднял голову и увидел, что люди смотрят в одну сторону, на дверь совещательной комнаты. Оттуда не донеслось ничего: ни крика, ни хлопка, ни голоса. Но в стене, тонкой, дощатой, оклеенной казённой бумагой, что-то глухо стукнуло, как стукает упавшая книга или стул, отодвинутый слишком резко.

Ефим Петрович посмотрел на меня.

— Не ходи, — сказал он.

— Я не иду.

— Ты думаешь о том, что стена тонкая.

— Я думаю.

— Не слушай. — Голос его был спокойный, почти ласковый. — Это тайна совещательной комнаты. Ты стенографист. Тебе нельзя.

Я кивнул. Но я знал: «будка», в которой мы хранили бумагу и пили чай, находилась по ту сторону этой самой стены. Через неё я проходил утром. И я знал, что если отнести туда стопку листов, и остаться на минуту...

Я встал.

— Я за бумагой, — сказал я.

Ефим Петрович ничего не ответил. Он только очень внимательно посмотрел на мои руки и, когда я пошёл, тихо, не оборачиваясь, добавил:

— Только не пиши.

«Будка» была пуста и темна. Кто-то, должно быть, задул лампу, и в узком окне стояла серая зимняя ночь, в которой едва различались тёмные силуэты крыш. Я притворил за собой дверь, постоял, привыкая к полумраку, и взял со стола несколько чистых листов, чтобы руки были заняты.

Потом подошёл к стене.

Я не стану утверждать, что у меня не было соображений. Они были. Я говорил себе: тайна совещательной комнаты священна. Говорил: стенографист не имеет права. Говорил: если тебя увидят, ты потеряешь не только место, а всё. Но был и другой голос, тихий, ровный, привыкший за день к тому, что ему не мешают, и он говорил: «Положи ладонь. Ты не станешь писать».

Я положил ладонь на оклеенные казённой бумагой доски.

Слов не было. Это я должен сказать сразу, потому что потом, в течение многих лет, меня спрашивали, что я слышал, и каждый раз я отвечал одно и то же: ничего, что можно было бы назвать словом. Стена была тонкая, но не настолько. Сквозь неё шёл только звук, голый, нерасчленённый, как шёл бы звук из соседней квартиры, где кто-то то говорит, то замолкает, то двигает мебель.

Но этого было довольно.

Потому что я слышал эти голоса целый день. Я знал каждый их оттенок, каждую интонацию, каждый сбой. И теперь, лишённые слов, они раскрывались передо мною так, как раскрывается цветок без лепестков: в одной своей сердцевине.

Сначала шла ровная, глуховатая череда, которая могла быть только Харитоновым. Бас его был тот самый, что прозвучал утром в «здесь», тяжёлый, ровный, без единого лишнего оттенка: он вёл, по-видимому, что-то вроде перекличка или чтения, с остановками, и от этой монотонности, которая ничего не значила, но успокаивала, тоже становилось легче. Потом вступал другой, тонкий, поспешный, как вода на гальке: Телегин, перебивающий себя на каждом слове. Затем чей-то глубокий вздох. Затем стук: ладонью по столу, коротко, один раз.

Потом тишина.

Она была такой долгой, что я невольно отнял ладонь и посмотрел на неё, как смотрят на руку, которая вдруг перестала что-то чувствовать. И тут, сквозь доски, ударил голос.

Не слова. Но я узнал его так, как узнают собственное имя в чужой толпе. Это был Зарембо. Хриплый, сорванный, он поднимался, как поднимается ветер перед первым снегом, всё выше и выше, и в нём было то самое, что я слышал в его «здесь» утром: команда, обращённая к самому себе, только теперь она не выполнялась, а ломалась. Он говорил недолго. Секунд сорок. Потом голос осёкся, как осекается человек, дошедший до места, где не хватает дыхания. И после этого наступила другая тишина, не ожидающая, а, напротив, тяжёлая, окончательная, как тишина после того, как положили что-то на стол, и все это увидели.

Я стоял, прижавшись лбом к тёплым доскам, и слушал, как в соседней комнате двенадцать человек молчат.

Это было страшнее любого крика. Молчание двенадцати людей. Одного уже я знал, как знают звук собственных шагов. Другого не знал вовсе. Но в этом молчании было что-то общее, что-то, что не принадлежало ни одному из них в отдельности: сдвинутое, спрессованное, как сдвигаются в земле пласты, прежде чем лопнет гора.

Потом снова кто-то заговорил. Низко, негромко, ровно. Я не разобрал, кто. Голос был мягкий, без хрипа, без дрожи, без слоя, который вырывается, и от этой ровности по моей спине прошёл холод. Он говорил долго, не повышая тона, и когда замолк, никто ему не ответил. Совсем никто.

Я отнял лоб от стены. Лист бумаги выпал у меня из руки, и я не стал его поднимать.

Я ничего не записал. Клянусь. Я не записал ни слова, ни звука, ни паузы, потому что здесь паузы принадлежали не мне. Я вернулся в зал с чистыми листами, и Ефим Петрович, взглянув на мои руки, ничего не сказал, а я не сказал ему.

То, что я передаю ниже, я узнал много лет спустя.

В феврале девяносто третьего хоронили Александрова. Я пришёл на кладбище стоя в хвосте, как приходят люди, не знакомые покойному, но обязанные ему чем-то, чего не умеют назвать. Была оттепель, ровно такая же, как в тот день: капало с крыш, снег под ногами рыхлый и серый, воздух пах мокрым железом. Народу было много. Люди говорили вполголоса, не о покойном, а так, как говорят, когда не хотят молчать. Я стоял, засунув руки в карманы, и думал о том, что человек, чей голос я слушал целый час, лежит теперь под этим серым небом и ничего не слышит.

Меня тронули за рукав.

Передо мной стоял старик, сухой, прямой, с белыми, как мел, висками и пенсне на чёрном шнурке. Он смотрел на меня снизу вверх, с привычкой близоруких, и в глазах его мелькнуло что-то быстрое, узнающее.

— Вы были стенографом, — сказал он по-русски, но с той особой чёткостью, какая бывает у людей, всю жизнь читавших по-латыни. — Тот, что плакал.

Я узнал его не сразу. Потом узнал: по пенсне, по голосу, по тому, как он держал голову. Рогов. Прошло пятнадцать лет. Тогда ему было сорок пять, теперь шестьдесят, и он выглядел старше, чем должен был.

— Вы заметили, — сказал я.

— Я всё замечаю. — Он слегка улыбнулся одними губами. — Это профессиональное. Пойдёмте. Здесь холодно, а я давно хотел кому-нибудь рассказать, и вы, кажется, единственный человек, который имеет на это право.

Мы зашли в трактир на углу. Я заказал чаю, он водки, и пока мальчик нёс, Рогов сидел, глядя в окно, на мокрую улицу, на людей, расходившихся с кладбища по двое, по трое. Он сидел очень прямо. Руки его, узкие, с вздутыми венами, лежали на скатерти, и пальцы чуть шевелились: так он, должно быть, шевелил ими всю жизнь, когда думал.

— Вы помните, — спросил он наконец, — что меня выбрали старшиной?

— Нет, — признался я. — Утром я записал имена. Потом перестал замечать.

— Выбрали. Харитонов предложил. Я не ожидал. — Он взял рюмку, подержал, поставил. — Он сказал: «Вот господин учитель. Грамотный человек. Пусть будет он». И все согласились так быстро, что мне стало неловко: как будто я был единственным, кто мог взять на себя то, что остальные боялись взять.

Он помолчал.

— Видите ли, — сказал он, — я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Я не стану называть вам, как кто голосовал. Этого я не скажу никому и никогда: это тайна комнаты, и она не принадлежит мне. Но я могу рассказать, что было до этого. Что говорилось. Потому что слова не голоса, и за пятнадцать лет они стали историей.

Он выпил. Закусил хлебом. И заговорил.

— Нас заперли, — сказал Рогов. — Пристав повернул ключ снаружи, и этот звук, поверьте, сделал то, чего не сделала присяга: мы поняли, что отсюда выйдем только с ответом.

Он говорил негромко, глядя на рюмку, и чем дольше говорил, тем моложе становился его голос, как будто те пятнадцать лет, что лежали между нами, понемногу выпаривались.

— Комната была крошечная. Длинный стол, слишком длинный для неё, двенадцать стульев, графин с мутной водой, лампа с жестяным колпаком, которая коптила. На столе три листа. Три вопроса. Я прочёл первый вслух, и читать пришлось дважды: с первого раза голос не слушался. Знаете, как это бывает: слова простые, а выговорить нельзя.

— Кто заговорил первым? — спросил я.

— Харитонов. Я так и думал. — Он слегка улыбнулся. — Он сказал: «Господа, давайте по закону. Стреляла она? Стреляла. Все видели. Остальное не наше дело». И сел, положив ладони на стол, как на прилавок. И я подумал: он прав. Это ужасно, но он прав. Он единственный, кто сказал вслух то, что мы все знали с утра и боялись произнести. Закон был на его стороне, и он сидел перед нами тяжёлый, честный, спокойный, как гиря. А потом добавил, тише, уже не нам, а себе: «Я всю жизнь верил в весы».

Рогов поднял глаза.

— Вы понимаете, чего ему это стоило? Человек сорок лет взвешивал по совести, и вот ему говорят: взвесь то, чего на весах нет. Он сидел с каменным лицом, но я видел, как у него под бородой ходит кадык.

Он выпил, закусил хлебом и продолжал.

— Я предложил идти по кругу. Не голосовать: сперва говорить. Каждый, что думает, без оглядки. Как на именинах, по часовой стрелке. Первым после Харитонова оказался Ступин. Он начал: «Я не знаю закона, я человек маленький...» и заплакал. Сидит и плачет, ровно, тихо, как плачут, когда много лет приучали себя не шуметь. Потом выговорил: «Мне пятьдесят два. Двадцать восемь лет службы. Через два года пенсия». И замолчал. Я сказал: «Пётр Ларионович, суд не спрашивает вас о пенсии». А он ответил: «Знаю. Но жизнь спрашивает». И знаете, я не нашёл, что возразить. До сих пор не нашёл.

Я слушал, затаив дыхание. Мне казалось, что я слышу этот разговор не ушами, а кожей.

— Кейзер, — продолжал Рогов, — сказал одну фразу, которую я запомнил навсегда: «В аптеке ошибка в один гран убивает. Здесь ошибка в пятнадцать лет». Он говорил о мере, о соразмерности. Что наказание, если оно не соответствует поступку, перестаёт быть наказанием и становится чем-то другим, чему он не знает названия. Савелов сказал совсем немного: «Я видел её лицо. Линия там не лжёт». Все посмотрели на него, и он смутился и сказал: «Простите, я не умею иначе». Сорокин, портной, произнёс ровно три слова. Я их тоже запомнил. «Не промолчала. Она». И всё. А часовщик сказал, что три дня сидел без часов и знает, как течёт время, когда человека взяли и забыли. И что то, что сделали с Боголюбовым, — это время, которое не вернуть. Но можно хотя бы остановить стрелку.

Он помолчал.

— Потом дошла очередь до Телегина.

Рогов взял рюмку, повертел её в пальцах.

— Он молчал так долго, что я хотел его пропустить. И вдруг, не поднимая глаз, сказал: «Она там сидит». Мы не поняли. «Кто?» — «Моя Лидочка. Девятнадцати лет. На курсах». Он поднял лицо, и оно было серое, как бумага. «Я ей говорил: не ходи. Она пошла. Весь день там, на хорах, с тетрадью. Пишет. Я не знаю, что она пишет».

Я почувствовал, как холод прошёл у меня по позвоночнику.

— Тетрадь, — сказал я.

— Да. — Рогов взглянул на меня. — Вы её видели? Ту, что писала.

— Я слышал её карандаш.

— Ну вот. — Он кивнул, медленно, как кивают, подтверждая то, что давно подозревали. — Это была она. Его дочь. Весь день, пока вы писали для истории, она писала для себя, на хорах, у перил, и отец её сидел в пяти шагах и знал об этом. Представьте. «Если я скажу виновна, — говорил он, — как я ей в лицо? А если не виновна, что мне в канцелярии?» Он спрашивал это у нас, у стен, у лампы. И никто не отвечал. Потому что ответа, видите ли, не было.

Рогов отодвинул рюмку.

— Вот что я хочу, чтобы вы поняли. До этой минуты мы все говорили о ней. О подсудимой, о законе, о градоначальнике, о розгах. Мы обсуждали идеи. А Телегин вдруг сказал: «Моя дочь». И всё переменилось. Потому что идеи легко взвешивать, пока они не сидят на хорах с тетрадью. Мы все вдруг замолчали и посмотрели друг на друга, и каждый, я видел, подумал о своём: о том, что у него есть, и что он может потерять, и что он уже потерял. Двенадцать человек вдруг оказались не присяжными, а просто людьми, запертыми в одной комнате, с одним ключом снаружи.

В окне трактира стемнело. Мальчик принёс ещё водки, и Рогов не сразу заметил.

— И тогда, — сказал он, — заговорил Парфёнов. И сказал то, чего никто не ожидал.

— Парфёнов встал. Он был бледный, тонкий, и руки у него дрожали так, что он спрятал их за спину. Сказал: «Господа, вы все говорите о том, что она сделала. А я хочу сказать о том, что будет». И мы замолчали, потому что в голосе у него было что-то, чего не было в наших.

Рогов налил себе сам, не дожидаясь мальчика.

— Он сказал: «Если мы оправдаем её, найдутся те, кто возьмёт револьвер завтра. Не из мести. Из убеждения, что можно. Сегодня мы скажем: можно. А завтра кто-нибудь скажет: нужно». И добавил: «Я не знаю, кто из нас прав. Но я знаю, что мы решаем не про неё одну». Вы помните, что было потом, — Рогов поднял на меня глаза. — Вы жили в этом городе. Через несколько месяцев, летом, стреляли уже не в градоначальника. Я думал о нём. Все эти пятнадцать лет я думал о Парфёнове. Он был самый умный из нас, и ему было тяжелее всех. Он видел обе стороны сразу, а человек, который видит обе стороны, не имеет права на покой.

— Он был прав, — сказал я.

— Он был прав. И всё-таки. — Рогов помолчал. — Это самое трудное: быть правым и всё-таки. Потом он сел и закрыл лицо руками.

Он достал платок, протёр пенсне, надел.

— Ковшов говорил коротко. Он вообще говорил мало: вы помните, он отказался взять револьвер. Он сказал: «Я подписал бумагу. Моего сына отправили в Туруханск. Он умер там, в семьдесят втором. Я хочу, чтобы кто-то не подписал». Больше ничего. Но в комнате стало так, будто выключили воздух.

Я вспомнил его лицо при присяге: капли воды на старом камне. Вспомнил шапку, которая лежала в сундуке. Той сцены я не слышал и не видел, я её, кажется, придумал в ту минуту, когда он держал в ладони невидимую чашу. И вот сейчас, пятнадцать лет спустя, мне пересказывали её в трактире, почти слово в слово, и я не знал, дописывал ли я тогда чужую жизнь или просто слышал её.

— Зарембо, — сказал Рогов, — встал и не сел. Говорил хрипло, как человек, у которого давно не было голоса. «Я приказал дать сто. Мальчишке. За пуговицу. Он выжил. Я узнал потом: он выжил и всю жизнь не мог спать на спине. Мне написал об этом унтер. Я не ответил». Потом он сказал: «Сегодня тот мещанин произнёс слово: считал. Я двадцать три года слышу этот счёт. Я не знаю, как проголосую. Скажу одно: я больше не могу быть тем, кто считает».

Он замолчал, и мне показалось, что на улице, за окном, кто-то прошёл с фонарём: по потолку проплыл дрожащий жёлтый круг.

— Я говорил после него, — продолжал Рогов. — Я думал, что скажу умно. Но когда встал, понял, что нечего. Я сказал по-латыни то, что вы слышали: «Audita est altera pars». И добавил по-русски: «Я однажды сказал на совете: не разделяю. Всю жизнь жалею. Сегодня мне нечего отрекаться». Вот и всё. Ничего умного. Я потом удивился, как мало слов у человека, когда он говорит правду.

Он посмотрел в окно, потом на меня.

— Остался Игнатьев.

Я почувствовал, как у меня сжалось горло.

— Он говорил последним. Негромко, ровно, как говорит человек, который не умеет красиво и не хочет. «Я простой, — сказал он. — Я скажу, как было». И рассказал.

Рогов выпрямился, и голос его изменился: стал медленнее, тише, как будто он повторял чужую речь, которую знал наизусть.

— Сказал, что родился в крепостном дворе. Отца секли при нём, когда ему было девять. Приказчик считал вслух, чтобы все слышали. Дворовых выстроили у стены. Он держал ведро с водой. «Я помню, как плескалась вода, — сказал он. — Она плескалась в такт». Потом он вырос. Стал сам приказчиком. У другого барина. До воли. «Мне сказали: считай ты, Тихон. Я считал. Громко. Как меня учили».

Наступила пауза, и Рогов выдержал её так, как выдерживал паузы, должно быть, на уроках: ровно, до конца.

— «Я думал, что этого не вынесу, — сказал Игнатьев. — Вынес. А сегодня мещанин сказал: считали вслух, чтобы все слышали. И я понял, что считал не для них. Для себя. Чтобы не слышать то, что слышу». И потом произнёс самое страшное. Негромко, глядя на стол. «Она не считала».

Он больше ничего не прибавил.

— Я никогда не слышал такой тишины, — сказал Рогов. — Даже в зале, когда замолчал защитник. Та была полная. А эта была пустая: в ней не оставалось ничего, что можно было бы сказать. Мы сидели, двенадцать человек, и смотрели на лампу, которая коптила, и никто не вставал, чтобы подрезать фитиль.

— А потом? — спросил я.

— Потом мы проголосовали. — Рогов взял пустую рюмку и повертел. — Записками, тайно, как положено. Сколько голосов было за и сколько против, я не скажу. Ни вам, ни кому-либо. Это тайна комнаты, и она умрёт со мной. Могу сказать лишь одно: когда я развернул последнюю записку, у меня дрожали руки так, как у вашего Ступина. И я понял, что в этой комнате решилось нечто большее, чем судьба одной женщины. Только не знаю что.

Он встал, расправил сюртук и надел шапку.

— Спасибо, что выслушали. Мне стало легче. Вы единственный, кому я мог это рассказать, потому что вы были там и ничего не записали.

— Я слышал сквозь стену, — признался я.

— Знаю, — сказал он. — Я видел ваш лоб, когда мы вышли. На нём остался отпечаток досок.

Он улыбнулся, коротко, одними губами, и вышел на мокрую улицу. Я смотрел ему вслед, пока серая фигура не растворилась в оттепельном сумраке.

А теперь вернусь в тот день.

В зале стояла тишина, как стоит вода в закрытой бочке. Прошло около часа, а может, меньше или дольше: время, как я говорил, потеряло форму. Я сидел за столом, держа карандаш Ефима Петровича, и чувствовал, что дрожу мелкой, нескончаемой дрожью, как дрожит стекло при далёком обвале.

Дверь совещательной комнаты открылась.

Они вышли друг за другом, как входили: Ступин первым, Игнатьев последним. Я искал на их лицах ответ и не находил. Лица были чистые, измождённые, как после долгой болезни, и все двенадцать смотрели прямо перед собой, не в зал, не на судей, а куда-то сквозь стены. Рогов нёс лист бумаги, и пальцы его, я видел, были белыми от напряжения.

Они заняли места. Ступин, проходя мимо нашего стола, на секунду поднял на меня глаза: мокрые, покрасневшие, и я вдруг заметил, что он больше не боится. Не потому, что решил. Потому что перестал считать, чего можно бояться.

Игнатьев, садясь, мельком глянул на меня. Один раз. Едва заметно кивнул.

Председатель спросил, пришли ли присяжные к единодушному решению. Рогов встал. Он был так бледен, что я испугался, что он упадёт. Лист в его руке слегка дрожал.

— Да, господин председатель, — сказал он ровно.

Председатель попросил огласить ответы.

На первый вопрос, и тут он прочёл его, коротко, так, как читают приговор, не своей, чужой судьбе, ответ был один.

— Нет, не виновна, — произнёс Рогов.

Я записал. Две строчки. Они легли на бумагу легко, как будто в них не было ничего особенного. Три слова: «Нет, не виновна». Я смотрел на них и не понимал, что они значат. Потом понял.

Зал рухнул.

Я не стану описывать. Я уже пытался, когда рухнул он первый раз, и не смог. Теперь было ещё хуже, потому что то, что произошло после речи защитника, было надеждой, а то, что происходило сейчас, было свершением. Крик, топот, плач, смех, объятия. Кто-то на хорах пел, не слова, а просто мелодию. Студенты вскакивали на скамьи, обнимали друг друга. Старик с седой бородой, тот самый, что стоял и кричал, теперь стоял на коленях, перекрестившись, и губы его шевелились. Дамы в партере плакали навзрыд. Кто-то рыдал так, что у меня заложило уши.

Председатель позвонил, но не стал настаивать. Он сидел, положив руки на стол, и глядел в зал так, как смотрят на реку, вышедшую из берегов: без гнева, с каким-то усталым, тяжёлым пониманием, что остановить это нельзя и не нужно.

Он объявил, что подсудимая освобождается.

Я глянул на скамью.

Она сидела, как сидела весь день, ровно, с руками на коленях. Но лицо её было другое. Я не смогу объяснить, чем. Она смотрела на присяжных: на всех, по очереди, медленно, как смотрят на людей, которых видят в последний раз. Левая рука, с чёрной царапиной, лежала поверх правой. И вдруг я увидел, как она, едва заметно, разжала пальцы.

Вот и всё. Одно движение. Но я, привыкший слушать зал так, как слушают дыхание спящего, услышал в нём то, что не слышал за весь день: облегчение. Не радость. Облегчение человека, который долго шёл по тонкому льду и наконец услышал под ногами землю.

Жандармы, стоявшие по бокам, не двигались. Они не знали, что им делать. Потом старший из них, высокий, с усталым лицом, медленно опустил саблю и отступил на шаг. Она встала, поклонилась суду, коротко, ровно, как кланялась утром, и пошла к боковой двери. Зал расступился перед ней, как расступается вода. Её окружили, её хотели обнять, дотронуться, но она шла, не останавливаясь, прямо, не торопясь, и скрылась за дверью.

Я записал: «(Подсудимая удаляется)». Рука не дрогнула.

Я глянул в сторону главного входа, и сердце моё остановилось.

В дверях, под газовым рожком, стоял Вершинин.

Он был в тёмном пальто, в перчатках, с тростью. Лицо у него было такое же гладкое, свежее, почти детское, и улыбка осталась на месте, но теперь она была другая: усталая, понимающая, чуть грустная, как улыбка врача, пришедшего к постели, у которой уже побывал священник. Он не смотрел на подсудимую, не смотрел на присяжных. Он смотрел на меня.

Медленно, не торопясь, он снял перчатку, достал из жилетного кармана часы и, подняв их так, чтобы я видел циферблат, слегка наклонил голову.

На циферблате было ровно восемь.

Глава 9. Восемь часов
Зал не опустел и через час.

Люди стояли в проходах, на лестнице, на улице под моросящим небом, и пели, и обнимались, и повторяли друг другу одни и те же слова, как повторяют имя только что родившегося ребёнка. Я слышал их из окна «будки»: гул шёл снизу, ровный, тёплый, как идёт пар от большой кастрюли. Кто-то выкрикивал фамилию защитника. Кто-то требовал, чтобы вывели присяжных. Кто-то просто смеялся, громко, безудержно, и в этом смехе было что-то не совсем здоровое: так смеются после долгого страха.

Я сидел на краю стола. Руки лежали на коленях, и я рассматривал их так, как рассматривают чужие вещи, которые подобрал на улице. Они не дрожали больше. Это было самое странное. Весь день они дрожали, а теперь, когда всё кончилось, лежали ровно, спокойно, пустые, как две перчатки.

В «будке» нас было пятеро.

Ефим Петрович сидел у окна и неторопливо складывал листы, один к одному, по номерам. Двое наших коллег, которых я весь день почти не замечал, Лазарев и Брюхов, молча писали что-то на коленях, не поднимая глаз, и один из них время от времени вытирал лоб рукавом. А четвёртый, тот, что сидел с нами за дубовым столом «от газеты», молодой, веснушчатый, с вечно взъерошенными рыжими волосами, стоял у лампы и перебирал свои листы с таким лицом, какое бывает у человека, только что пережившего землетрясение.

Звали его Липатов. Я знал, что он из «Голоса», что ему двадцать шесть лет и что он хорошо пишет. Больше я о нём ничего не знал: за весь день мы не сказали друг другу ни слова.

— Николай Фёдорович, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. Голос у него был хриплый, мальчишеский. — Вы записали пауз?

Я вздрогнул.

— Что?

— Пауз. Я видел, вы ставили. У меня тоже. — Он повернулся и протянул мне свой лист. — Смотрите. Я их все отметил. Не знаю, правильно ли. Меня учили, что не надо. Но когда этот надзиратель замолчал на «не припомню», я не мог не поставить.

Я взял лист. Он был исписан быстрой, угловатой скорописью, чуть иной, чем моя, и в каждой строке, в том самом месте, где я ставил скобки, стояли такие же скобки, с тем же словом. Паузы. Десятки пауз. Всё утро, весь день. Его рука шла рядом с моей, как два следа на одном снегу, и я вдруг почувствовал странное тепло в груди: не облегчение, а что-то похожее на то, что чувствует человек, обнаруживший, что в соседней комнате все эти годы жил кто-то, слышавший те же звуки.

— Правильно, — сказал я. — Всё правильно.

— Это для «Голоса», — сказал Липатов. — Редактор велел: чтоб завтра в утреннем номере. Я сегодня не буду спать.

Ефим Петрович, не оборачиваясь, произнёс очень тихо:

— Он завтра выйдет в семь утра. Весь город его прочтёт. С паузами.

Я глянул на него. Он продолжал складывать листы, и лицо у него было ровное, спокойное, чуть утомлённое, как у человека, всю жизнь знавшего, чем кончится партия.

Он это знал. Он знал это с самого утра. Он знал, что я не один. Что в этом зале, за этим столом, с самого начала сидели ещё четверо, и у каждого из них свои уши. Что нельзя убрать паузы из стенограммы, которая пишется сразу пятью руками, как нельзя вынуть из хора одного голоса, не нарушив хора. «Паузы можно», — сказал он утром. Паузы были единственным, чего они не умели подделать, потому что их слышали все.

В дверь постучали.

Это был не стук, а лёгкое, вежливое прикосновение костяшек, тот же, что и утром, и сердце моё упало. Я не успел встать. Дверь открылась.

На пороге стоял Вершинин.

Он вошёл, как входят в гостиную, где его давно ждут: неторопливо, спокойно, слегка наклонив голову. Тёмное английское пальто, перчатки в руке, трость с серебряным набалдашником, и от него по-прежнему пахло лавандой и хорошей кожей. На лице было всё то же гладкое, свежее, почти детское выражение, но теперь я видел то, чего не видел утром: тонкие морщинки у глаз, усталые, будто он тоже весь день простоял на ногах.

— Господа, — сказал он, и оглядел нас, одного за другим. — Прошу прощения за беспокойство. Я, как и обещал, зашёл за текстом. Здравствуйте, Николай Фёдорович. Здравствуйте, Ефим Петрович. А это, — он остановил взгляд на Липатове, и в этом взгляде мелькнуло что-то быстрое, оценивающее, — наш молодой коллега из «Голоса». Очень приятно.

Липатов побледнел так, что веснушки выступили на лице, как сыпь.

— Не бойтесь, молодой человек, — мягко сказал Вершинин. — Я не кусаюсь. Я только хотел бы побеседовать с Николаем Фёдоровичем. Наедине. Если это не затруднит остальных.

Никто не пошевелился.

Это длилось секунды две. Потом Ефим Петрович сложил последний лист, аккуратно поставил на него пресс-папье, встал и сказал:

— Мы подождём в коридоре. Лазарев, Брюхов, пойдёмте.

Они пошли. Липатов, проходя мимо меня, на мгновение задержался и очень тихо, одними губами, произнёс:

— Держитесь.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоём в тесной комнате, при тусклой лампе, и за окном, внизу, гудел город, который только что выиграл что-то, чего не понимал.

Он не сел сразу. Он обошёл комнату, медленно, как обходят чужую гостиную, останавливаясь то у окна, то у этажерки с кодексами, то у чайника, и каждый предмет, на который падал его взгляд, словно становился чуть меньше. Потом он снял перчатки, положил их на край стола и опустился на стул Ефима Петровича, прямо, не касаясь спинки.

— Ну что же, — сказал он. — Поздравляю.

Я не ответил.

— Нет-нет, я без иронии. Вы сегодня видели то, что случается раз в жизни. Мне, признаюсь, тоже не часто выпадает. Весь Петербург будет говорить об этом десять лет. В Москве, в Париже, в Лондоне: «Засулич». Имя, которого вчера не знал никто. — Он слегка улыбнулся. — А сегодня оно будет в каждой газете, и рядом с ним, не удивляйтесь, имя защитника, имя председателя и, возможно, ваше.

— Моё? — переспросил я.

— Стенографа. Не по фамилии, нет: «стенографический отчёт». Но те, кому нужно, знают, кто его писал. — Он протянул руку. — Вы позволите?

Я подал ему листы. Мои руки сделали это сами, без разрешения головы, как отдают вещь, которую давно собирались отдать. Он принял их, подровнял, поднёс ближе к лампе и стал читать.

Читал он, как смотрят на чужой почерк: быстро, цепко, находя слабые места. Я следил за его глазами и видел, как они скользят по строкам и замирают в тех местах, которые я так хорошо помнил: на скобках, на паузах, на «Дали понять». Один раз он слегка шевельнул губами. Потом вернулся к началу и перечитал.

— Хорошая работа, — сказал он наконец. — Честно говорю. У меня есть опыт, я видел многих. Вы пишете, как дышите: ровно, чисто, без нажима. И что любопытно, — он поднял глаза, — в вашей руке есть что-то, чего нет у других. Эта привычка слушать то, что не сказано.

У меня внутри что-то оборвалось.

— Я пишу только то, что слышу, — повторил я свою фразу. Она прозвучала слабо, как слабо звучит слово в пустой комнате.

— Конечно. — Он положил листы на стол. — Давайте перейдём к делу. Я не люблю ходить кругами. Завтра утром «Правительственный вестник» должен напечатать официальный отчёт о заседании. Он будет составлен из ваших листов, листов Ефима Петровича и ещё двух коллег. Я буду вычитывать его сегодня ночью. И у меня к вам, как к человеку, который лучше всех слышал зал, небольшая просьба.

Он выдержал паузу, ровно такую, какую выдерживал защитник перед важным словом, и я понял, что он учился у него, или у кого-то, кто учил их обоих.

— Видите ли, Николай Фёдорович, текст в печати живёт иначе, чем в воздухе. В воздухе слово можно уточнить интонацией. На бумаге у него остаётся только само слово и то, что вы поставили рядом. Рядом с этой страницей, — он слегка тронул лист, — стоят скобки. «Пауза». «Пауза». «Пауза». Их у вас, я насчитал, сорок одна.

Я молчал.

— Сорок одна, — повторил он. — Представьте читателя. Он берёт газету. Читает показания надзирателя. И вдруг: «Не припомню (Пауза)». Что он поймёт? Что свидетель лжёт. А ведь, допустим, он не лжёт. Допустим, он просто плохо помнит. Или помнит, но боится. Или помнит, но не знает, как сказать. Паузы многозначны. А печатное слово должно быть однозначным.

— Паузы слышал весь зал, — сказал я.

— Весь зал. Да. — Он кивнул. — Но весь зал не читает «Правительственный вестник». И весь зал не пишет в «Голос». А тем, кто читает, мы должны дать то, что произошло, а не то, что подумалось. Я не прошу вас менять слова. Боже упаси. Слова остаются: каждое. Я прошу только об одном: убрать скобки. Они ведь не слова. Они ваши.

Я почувствовал, как у меня сжимаются кулаки.

— А «Дали понять»? — спросил я.

Он посмотрел на меня долгим внимательным взглядом, и в этом взгляде не было ни улыбки, ни угрозы. Было что-то, что я не смог бы назвать: может быть, уважение.

— Вот это, — сказал он, — мне нравится больше всего. Вы выбрали именно ту фразу. Знаете, почему? Потому что она самая опасная. Слова остаются, Николай Фёдорович, пусть остаются: надзиратель сказал, что ему дали понять, значит, так записано. Но видите ли, пауза перед ней и пауза после делают её тем, чем она не является. Без пауз это оговорка усталого человека. С паузами это обвинение. Это уже не показание, это приговор системе, и вынесли его не присяжные, а вы.

Он говорил совершенно спокойно, без нажима, как говорят о погоде, и от этой спокойной ясности у меня похолодели руки.

— Я ничего не вынес, — сказал я. — Я записал.

— Вы записали паузу. — Он слегка улыбнулся. — А пауза, как всякая запись, может быть слышана и не слышана. Её слышат те, кто хочет слышать. Это очень тонкая вещь. — Он помолчал. — Позвольте мне быть откровенным. Я вас не пугаю. Я вас уважаю. Поэтому и говорю прямо.

Он положил ладони на стол, одну на другую.

— Три года назад, в семьдесят пятом, вы писали дело Кузьмина.

Кровь отхлынула у меня от лица так быстро, что я почувствовал холод в висках.

— Рядом с вами писал Лазарев. Тот, что сейчас в коридоре. Два листа, ваш и его, не совпали в одном слове. Мелочь, купеческая растрата. Слово «подорвал». — Он произнёс его негромко, с лёгким нажимом, как произносят название болезни. — В вашей записи оно было. В его нет. Приказчик, как показала проверка, его не говорил. Вы его дописали.

Я слышал, как в комнате тикает что-то: может быть, часы на стене, а может быть, кровь у меня в ушах.

— Никто не пострадал, — продолжал Вершинин. — Дело было мелкое, судья не заметил, приказчика осудили и без этого слова. Лист лёг в архив. Но он остался. Вы понимаете? Всякая бумага остаётся. Я не искал. Мне принесли. Когда вас назначили на сегодняшний день, кто-то, у кого хорошая память, сказал: «А это тот, что писал Кузьмина».

Он взял мою вычеркнутую строку про царапину и положил рядом с остальными.

— А это, — сказал он тихо, — второе. Царапину не слышно. Вы её увидели и вписали. Вычеркнули, как положено, но вписали. Вы человек, который дописывает, Николай Фёдорович. Это не преступление. Это, если угодно, дар. Но дар, о котором знаю я и ещё трое, а завтра может узнать вся Россия.

Я хотел что-то сказать и не смог.

— Подумайте, как это будет выглядеть. Стенограф, уличённый в том, что добавлял слова, которых не слышал. Тот самый, что поставил сорок одну паузу и дописал свидетелю «дали понять». Вы не сможете доказать, что не дописывали. Потому что вы дописывали. Мальчик из «Голоса», — он кивнул на закрытую дверь, — тоже поставил паузы, да. Но он писал рядом с вами, и если нужно будет, я скажу, что он списал. А если нужно будет, то и скажу, откуда он мог списать.

Он говорил это ровно, мягко, почти ласково, как говорят с больным, которому врач объясняет диагноз.

— Я ничего не требую, — закончил он. — Я просто даю вам понять, как это выглядит.

Это была самая длинная минута в моей жизни. Дольше любой паузы, дольше тридцати семи счётов.

Я сидел и слушал, как внутри меня, одновременно, говорили три голоса. Первый был голос отца, тихий, ночной, из-за тонкой стены: «Не спорь. Подпиши. Двадцать лет до пенсии. Мать жива. Ты же не герой». Второй голос был Ефима Петровича: «Паузы можно». Третий принадлежал не человеку, а чему-то куда более старому и холодному, что жило во мне все двенадцать лет и о чём я не знал: «Он прав. Ты и вправду дописываешь».

И вот что я понял в эту минуту, глядя на гладкое, ласковое лицо напротив. Он не лгал. Каждое его слово было правдой. Я вписал «подорвал». Я вписал царапину. Я вписал, пусть мысленно, пусть в чужие головы, двенадцать унижений присяжным, которых не знал. Я был именно тем человеком, которого он описал. Он не выдумывал меня, а только показывал мне моё отражение в чистом стекле.

Нельзя защищаться от правды ложью. Я знал это. И нельзя защищаться от правды молчанием, потому что молчание она превращает в признание. Оставался один способ, который в моей жизни я не пробовал ни разу: признать.

— Всё, что вы сказали, правда, — произнёс я.

Голос мой оказался ровным. Это было удивительно. Он вышел из горла, как выходит вода из давно закупоренного колодца: сначала с хрипом, потом чище.

Вершинин слегка приподнял брови.

— Я вписал слово «подорвал» в деле Кузьмина, — сказал я. — Приказчик его не произносил. Он замолчал на полуслове, и я, который знал, как кончается фраза, дописал. Я никому об этом не говорил. Это было неправильно. Я до сих пор не знаю, как мне с этим жить. И царапину на руке подсудимой я тоже вписал: она не звучала, я её увидел. Я вычеркнул, как положено, но вписал. И вы правы, я человек, который слышит больше, чем сказано, и иногда пишет то, что услышал не ушами.

Я остановился, потому что мне не хватило воздуха. Он молчал.

— Но паузы, — продолжал я, — слышал весь зал. Полторы тысячи человек. Липатов, Лазарев, Ефим Петрович, председатель, подсудимая. Это не я дописал. Это было. Я могу подписать всё, что вы хотите, о Кузьмине, о царапине, о себе. Могу написать, что я человек ненадёжный. Это будет правдой. Но паузы останутся, потому что они не мои. Они принадлежат тем, кто их выдержал.

В комнате было так тихо, что я слышал, как лампа потрескивает. И где-то далеко, внизу, гудел город.

Вершинин смотрел на меня долго. Я ждал гнева, или усмешки, или хотя бы изменения голоса. Он сидел совершенно неподвижно, и только пальцы его, лежавшие на столе одна на другой, слегка шевельнулись: как у человека, считающего что-то в уме.

— Вы понимаете, что потеряете место? — сказал он наконец.

— Да.

— И пенсию.

— Знаю.

— И что фамилия ваша станет известна, но не так, как вам хотелось бы.

— Мне не хотелось, чтобы она вообще была известна.

Он вдруг улыбнулся. Но это была совсем не та улыбка, что прежде: короткая, живая, чуть растерянная, как улыбка человека, у которого вдруг выпал из рук ключ, и он обнаружил, что дверь была не заперта.

— Вот это, — сказал он тихо, — самое неудобное свойство честных людей.

Он достал из внутреннего кармана пальто сложенный вчетверо лист, пожелтевший по краям, и положил его на стол передо мной.

— Это ваш лист из дела Кузьмина. Тот самый, с «подорвал». Он мне больше не нужен.

Я смотрел на него и не прикасался.

— Человека, который сам признаётся, шантажировать нельзя, — продолжал он. — Это не благородство, не думайте. Это арифметика. Я приходил с рычагом. Вы отняли у меня точку опоры. — Он взял перчатки и аккуратно разгладил их на колене. — Я двадцать лет в этой работе. Знаете, что я заметил? Честные люди не сильнее других. Они просто не имеют того, за что их можно держать. А я, видите ли, умею держать только за то, что люди прячут.

Он встал. Взял трость. И тут я услышал то, чего ждал весь день.

Третий слой.

В нём не было ни злости, ни торжества, ни досады. Была усталость, тихая, неслыханная, глубокая, как колодец, и на самом дне её что-то такое, что я принял бы за зависть, если бы не знал, что завидовать нечему. Это была усталость человека, который весь день стоял у стены и слышал всё, а теперь должен идти докладывать, что ничего не слышал.

— Я тоже слышал, — сказал он негромко, не глядя на меня. — Сегодня. В зале. Каждое слово. И паузы. Особенно «Мне дали понять». Вы думаете, я не знаю, что это такое? Мне эти слова говорили. Мне, лично, двадцать лет назад, глядя в сторону, между двумя глотками чая. Я исполнил. Я научился. Теперь я сам их говорю.

Он открыл дверь.

— Передам, что вы отказались. Остальное будет не от меня. Я только даю понять.

Он повторил эту фразу ровно так, как произнёс её минуту назад, но теперь в ней не было ни угрозы, ни мягкости, ни расчёта: она звучала просто как описание его профессии, как у слесаря звучит слово «напильник».

— Доброй ночи, Николай Фёдорович.

Он вышел. Шаги его стихли в коридоре: ровные, неторопливые, лёгкие, и я долго слушал, как они удаляются, пока их не поглотил гул лестницы.

Я остался один. Лампа потрескивала. На столе лежали мои листы, вычёркнутая строка про царапину и пожелтевший листок из дела Кузьмина. Я смотрел на него долго, не решаясь взять, а потом взял, сложил вчетверо и спрятал в тот же карман, где лежали две кремовые бумажки: визитная карточка и записка.

Три бумажки. Три ножа. Но теперь они не резали.

В коридоре меня ждали трое.

Ефим Петрович стоял у стены, держа в руках свою кожаную папку, как держат шапку на похоронах. Лазарев и Брюхов жались чуть поодаль, бледные, с одинаковым выражением на лицах: так смотрят на человека, вернувшегося из больницы, не решаясь спросить, что сказал врач. А Липатов не стоял. Он метался из угла в угол, потирал рыжие вихры, дёргал ворот, и когда я вышел, бросился ко мне, но остановился в шаге, не смея прикоснуться.

— Ну? — выдохнул он.

— Я не подписал, — сказал я.

Он выдохнул, длинно, со всхлипом, как выдыхает человек, которому наконец позволили закрыть глаза.

— Я побежал в редакцию, — сказал он. — Они ждут. Если меня остановят, если отнимут листы... — Он прижал к груди папку. — Не отнимут. Я через чёрный ход. Николай Фёдорович, спасибо.

— За что?

— Не знаю. — Он смутился, мотнул головой и вдруг, как мальчишка, схватил мою руку и крепко, неловко пожал. — За паузы.

Он убежал, и я слышал, как его сапоги дробно стучат по лестнице, всё тише, всё дальше, пока гул толпы не проглотил этот стук.

Лазарев и Брюхов, переглянувшись, тихо ушли. Мы остались вдвоём.

Ефим Петрович долго молчал. Я видел, что он хочет что-то сказать, и не торопил его. Он поправил ремешок на папке, потом снова поправил.

— Значит, без места, — сказал он наконец.

— Наверное.

— Наверное, — повторил он. — Ну что ж. Я тебе скажу одну вещь. Я сорок лет жду, чтобы при мне кто-нибудь сказал: вот это правда, и я за неё стою. Сорок лет. И никто не говорил. Я слышал, как лгут, как умалчивают, как дают понять. А чтобы так: «Всё, что вы сказали, правда, но паузы остаются»... — Он тихо усмехнулся, и усмешка эта была такая светлая, что мне стало больно. — Я бы не смог. Я знал, что не смогу. Поэтому и положил тебе карандаш.

Он вдруг обнял меня. Неловко, быстро, прижавшись щекой к плечу, как обнимают не от нежности, а оттого, что иначе не выдержать. И так же быстро отстранился.

— Иди домой. Выспись. Завтра будет утро.

Я пошёл.

Лестница была мокрая и скользкая от грязных следов. Внизу, в вестибюле, стояла такая густая толпа, что я протискивался боком, как сквозь стену. Люди говорили, смеялись, пели, но уже не так громко, как час назад: гул стал усталым, ровным, и в нём слышалось что-то, что бывает после большого праздника, когда гости ещё не разошлись, но уже не знают, о чём говорить.

На улице было холодно. Оттепель кончилась. Пока мы сидели в зале, ударил лёгкий мороз, и лужи на мостовой подёрнулись тонкой корочкой льда, которая хрустела под каблуками, как сухая бумага. Небо очистилось, и между крыш стояли звёзды, мелкие, острые, одиноко мерцавшие над возбуждённым городом.

У подъезда, прислонившись плечом к стене, стоял Прохоров.

Он был без шинели, в одном мундире, и пар шёл у него изо рта. Он стоял, засунув руки в рукава, и смотрел куда-то поверх голов, туда, где на другой стороне улицы жёлтым пятном светился фонарь.

— Николай Фёдорович, — сказал он, не поворачивая головы.

— Прохоров.

Мы стояли рядом, плечом к плечу, и молчали. Мимо нас, смеясь, прошла компания студентов. Один из них, тот самый, что на хорах размахивал шапкой, пел «Вот мчится тройка» невпопад, и друзья тянули его за рукава.

— Я ошибся, — сказал Прохоров.

Я повернулся к нему.

— Я двадцать пять лет служу, — продолжал он тихо, ровно, глядя на фонарь. — Слышал много «решено». Они почти всегда исполняются. Не потому, что сильные. Потому что никто не хочет оказаться тем, кто не исполнил. Сегодня я впервые видел, как «решено» не исполнилось.

— Кто вас предупредил? — спросил я. — Что решено?

Он слегка усмехнулся.

— Никто. Вот в чём беда. Никто не говорил. Все знали. — Он помолчал. — Её, знаете, увезли. В чьей-то карете, через боковую. Я сам открыл калитку. Не потому, что приказали. Просто нога не пошла остановить.

Он поднял воротник, хотя шинели на нём не было.

— Идите домой. Завтра они пойдут по всем, кто здесь был. По мне тоже. — Он слегка пожал плечами. — Ну и пускай. Двадцать пять лет я стоял у этой двери и не знал, зачем. Сегодня узнал.

Я хотел ответить, но он уже отвернулся, и я понял, что говорить больше не нужно.

Я спустился по ступеням.

И тут меня окликнули.

— Вы стенографист?

Голос был женский, молодой, чуть хриплый от долгих слёз. Я обернулся. У подножия лестницы, под фонарём, стояла девушка в коричневом платье, с туго стянутыми на затылке волосами, и в руках у неё была тетрадь.

Та самая.

Она была совсем юная, девятнадцати лет, как сказал Рогов, с острым, бледным лицом и огромными, потемневшими от бессонницы глазами. На щеках у неё ещё не высохли дорожки от слёз, но стояла она ровно, прямо, как стоят люди, привыкшие держаться за перила.

— Лидия Петровна Телегина, — сказала она, точно представляясь на экзамене, и тут же смутилась. — Простите. Я дочь... одного из присяжных.

— Я знаю, — сказал я.

Она удивлённо подняла брови.

— Я слышал ваш карандаш, — признался я. — Весь день.

У неё дрогнули губы, и по лицу, впервые, пробежало что-то похожее на улыбку.

— А я ваш. Только не слышала, а... — Она запнулась. — Я видела, как вы пишете. Сверху, с хоров, вас хорошо видно. Вы так склонялись над бумагой... как будто боялись уронить что-то хрупкое. — Она крепче прижала тетрадь. — Вы всё записали?

Этот вопрос мне уже сегодня задавали. Игнатьев задал его, проходя мимо. Я ответил так же:

— Всё, что слышал.

— А я всё, что видела, — сказала она.

Она раскрыла тетрадь, торопливо, неловко, как раскрывают письмо, которого боятся, и повернула её к свету. Страницы были исписаны мелким, быстрым, угловатым почерком, густо, с помарками, с вклеенными между строк пометками. Я прочёл несколько слов, и у меня перехватило дыхание.

— Вот, — сказала Лидия Петровна, и палец её, тонкий, с чернильным пятном, лёг на строку в середине страницы. — Я записала про её руку. Левая рука, между большим и указательным пальцами, царапина. Старая. Как от булавки. Я не знаю, зачем. Это не относилось к делу. Но мне почему-то казалось, что если я это не запишу, оно пропадёт.

Я смотрел на эту строку, на тонкие, чёткие, неровные буквы, на слово «царапина», стоявшее посреди страницы, как камешек посреди ручья. Я слышал, как за спиной хрустит лёд под ногами расходящейся толпы.

— Я это вычеркнул, — сказал я.

— Почему?

— Это не звук.

Она посмотрела на меня серьёзно, внимательно, как смотрят на человека, объясняющего вещь, которую она не вполне понимает, но чувствует, что понимать надо.

— А это было, — сказала она просто.

Я ничего не ответил. Я стоял на морозе, под жёлтым фонарём, и держал в руках чужую тетрадь, в которой жила та самая строка, которую я вычеркнул, и чувствовал, как что-то, много лет державшееся внутри меня, сухое, жёсткое, как пересохший корень, вдруг дало первый, едва слышный росток.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— Не знаю, — сказал я, и мне показалось, что я слышу голос Липатова. — За царапину.

Утром в семь часов мальчишка-газетчик орал под окном, и я, не спавший всю ночь, спустился в одном сюртуке, без шапки, и купил «Голос» за три копейки.

Номер был ещё сырой и пах краской. Я развернул его прямо на улице, на ветру, стоя у подъезда, и стал читать, и строки прыгали у меня перед глазами, как прыгают они у человека с сильным жаром. «Заседание Петербургского окружного суда». Дальше шло то, что я слышал вчера: показания, вопросы, ответы, и я узнавал каждое слово, как узнают знакомые лица в толпе.

И вдруг глаза мои остановились.

На второй колонке, в показаниях надзирателя, стояло: «Не припомню (Пауза)». И ниже: «Мне дали понять (Пауза)». Скобки. Тонкие, чёткие, чёрные, напечатанные типографской краской, которая не выцветает. Они стояли там, где я их поставил, и там, где поставил Липатов. Они стояли на бумаге, как стоят свидетели на суде, и я, глядя на них, почувствовал, что весь город сейчас, в эту самую минуту, за завтраком, в конторах, в трактирах, в конках, читает эти скобки и слышит, как молчит человек, которому дали понять.

Я сложил газету, прижал её к груди и стоял так, пока меня не окликнул дворник.

Месяца не прошло, как меня уволили. Без шума, без объяснений, в форме «по несоответствию занимаемой должности». Вручили бумагу, в которой не было ни одной ошибки. Я прочёл её дважды, поклонился секретарю, сложил листок и вышел. Пенсии, как мне и обещали, я не получил. Я работал потом переписчиком в частной конторе, потом корректором в типографии, потом пошёл по другим служебным лестницам, на которых не требовалось слышать.

Ефим Петрович вышел в отставку той же весной и уехал к сестре в Тверь. Он умер в восемьдесят третьем, тихо, во сне, и в кармане его сюртука нашли два карандаша: оба наточенные, оба с лёгким отпечатком зубов на конце. Липатов стал редактором. Он носил свои веснушки до седых волос и каждый год, тридцать первого марта, присылал мне открытку из трёх слов: «Паузы остаются. Липатов».

Прохорова допрашивали. Дважды. О чём, не знаю: он не рассказывал. Он ушёл со службы в том же апреле и открыл на Лиговке маленькую лавку, где продавал свечи и иконки, и когда я заходил, мы молчали и пили чай, и это молчание было полнее любого разговора.

А присяжные разошлись по своим жизням, каждый по своей. Некоторых я потерял из виду. О других слышал.

Ступин не был уволен: никто не решился. Он дослужил до пенсии, тихо, и перед смертью, говорят, ни разу не произнёс «позвольте доложить». Харитонов продолжал торговать и взвешивал по-прежнему честно, но на его весах до конца дней лежала лишняя гирька, которую он никому не показывал. Ковшов умер в девяностом; в его сундуке, мне рассказали, нашли шапку, и на ней были следы от слёз, много лет не высыхавших. Зарембо, как я слышал, через год разыскал в Тульской губернии бывшего рядового, и они долго сидели вдвоём в избе, и что сказали друг другу, не знает никто. А Игнатьев исчез. Просто не пришёл однажды в дом, которым управлял, и больше его никто не видел. Я часто думаю: куда уходит человек, который однажды сказал вслух всё, что знал?

Лидия Петровна Телегина поступила на курсы, потом стала врачом в земской больнице где-то под Курском. Я получил от неё два письма, первое в девяносто первом, второе, коротенькое, в девятьсот пятом. В последнем была одна строчка: «Я до сих пор помню вашу фразу про звук. Я больше не могу не записывать».

Всё это было потом. Тогда же, в тот месяц, я узнавал из газет другое.

Из газет я узнал, что вскоре, опасаясь нового ареста, подсудимая уехала за границу. Что жила в Швейцарии, потом в Лондоне, что перешла от одной веры к другой, что переписывалась с людьми, которых мы привыкли считать полубогами, и что в далёкой иностранной эмиграции провела больше четверти века. Что вернулась в Россию в конце девятьсот пятого, когда власть наконец распахнула двери, и жила в Петербурге тихо, больная, почти забытая. Что в войну поддерживала то, что считала своим долгом, а то, что случилось в семнадцатом, не одобрила. Что зимой девятнадцатого года у неё в комнате случился пожар, и она простудилась, и умерла восьмого мая в Петрограде, и её похоронили на Волковском кладбище.

Я прочёл об этом в маленькой заметке, на последней странице, между объявлением о продаже мебели и расписанием пайков. Мне было семьдесят семь. В комнате было холодно и пусто, как всегда в те годы: окно заклеено бумагой, на печи остывал кипяток. Я сидел, держа газету, и долго не мог понять, что именно чувствую.

Я достал из ящика стола три кремовые бумажки: визитную карточку с золотым обрезом, записку, пожелтевший лист из дела Кузьмина. Они пролежали там сорок один год, и каждый раз, когда я открывал ящик, мне казалось, что они стали меньше. Я не сжёг их. Я не знаю почему. Положил рядом, на столе, и они лежали там, как лежат три давно потухшие свечи.

А потом достал четвёртую.

Это была та самая строка. Вычеркнутая, на пожелтевшем листе, где под тонкой чертой по-прежнему, от первой буквы до последней, можно было прочесть: «(на левой руке подсудимой тонкая царапина между большим и указательным пальцами)». Я хранил её все эти годы, тайком, как хранят письмо, которое не отправили. Бумага потемнела. Грифель выцвел, стал серым, почти прозрачным. Но строка читалась.

Она читалась.

Я сидел и смотрел на неё, и мне казалось, что в комнате, кроме меня, есть кто-то ещё: двенадцать человек в двух рядах стульев, и подсудимая на скамье с руками на коленях, и старик в мундире, и надзиратель с оторванной пуговицей, и человек с тонким, острым профилем, который стоит у зелёного стола и молчит ровно столько, сколько нужно.

Двенадцать вынесли приговор. Тринадцатый только записал. И всю жизнь не мог понять, кто из нас был виноват больше перед тем, что услышал.

У нас есть правило, одно из немногих, которое не записывается ни в каких наставлениях: вычёркивая, нельзя замарывать. Исправление не должно скрывать исправленного. Протокол должен показывать, что было написано и что от этого отказались, иначе любой писарь мог бы вписать в историю то, чего не было, и стереть следы.

Я много лет считал это правило мелким, ремесленным, касающимся только нас. Теперь я думаю, что оно относится ко всем.

Вычеркнутое остаётся читаемым. Вот единственное, во что я верю до сих пор.