Вилли, Вилли! Глава 4

«Вилли, Вилли!»


ЧАСТЬ I. ЖЕЛЕЗО И ХРУСТАЛЬ

ГЛАВА 4. ТЕНИ ЛИБЕНБЕРГА

Осень в поместье Либенберг пахла прелыми дубовыми листьями, влажным мхом бранденбургских болот и сладковатым, дурманящим дымом можжевеловых поленьев, которые истопники с утра подбрасывали в огромные изразцовые камины.

Старый охотничий замок семьи Эйленбург стоял в глухом лесном краю к северу от Берлина, отрезанный от остального мира кольцом вековых сосен и туманных озер. Здесь не было прусской муштры, не лязгали шпоры адъютантов и не висели на стенах суровые портреты фельдмаршалов. В Либенберге царил иной, призрачный и утонченный мир — мир музыки, стихов, полушепота и тяжелых бархатных гардин, надежно скрывающих происходящее внутри от любопытных глаз столицы.

Был поздний вечер. В большой музыкальной гостиной горели только две высокие напольные лампы под абажурами из темно-зеленого шелка, отбрасывая на паркет причудливые, зыбкие тени. За роялем сидел сам хозяин замка, граф Филипп цу Эйленбург. Его тонкие, бледные пальцы легко скользили по клавишам, извлекая из инструмента тягучую, тревожную мелодию из «Тристана и Изольды» Вагнера — музыку тоски, запретной страсти и сладостного растворения во тьме.

Рядом с роялем, в глубоком кожаном кресле, развалился граф Куно фон Мольтке — молодой гвардейский офицер с красивым, чуть томным лицом, задумчивыми серыми глазами и манерами человека, которому одинаково тесно и в тесном мундире кирасира, и в рамках светских приличий. А на низком диване у самого камина сидел двадцатилетний Вилли.

На принце не было мундира. На нем была свободная бархатная домашняя куртка темно-синего цвета с мягкими, широкими рукавами, полностью скрывающими его короткую левую руку. В отблесках каминного огня лицо Вилли казалось юным, почти детским — без привычной жесткой складки у губ, без заученного на плацу надменного прищура. Бокал тяжелого венгерского токая, уже третий за вечер, согревал кровь и делал мысли легкими, тягучими, словно теплый воск.

Эйленбург взял последний, замирающий аккорд, опустил руки на колени и повернул голову к камину. В зеленоватом полумраке его глаза блестели странным, влажным огнем.

— В Берлине все думают, что мужчина — это только сталь, порох и приказ, — тихо произнес граф, и его бархатный голос, казалось, вплетался в затихающее эхо рояля. — Они калечат наши души с детства, Вилли. Заставляют нас носить железные корсеты, бояться собственной нежности, стыдиться красоты. Но античные герои, которых мы с вами так любим, не знали этого уродливого ханжества. Для Александра или Ахилла высшим союзом была не холодная династическая сделка с принцессой, а братство душ — и тел, — в котором нет места лжи.

Куно фон Мольтке тихо вздохнул, поднялся с кресла и бесшумно подошел к дивану. От него пахло дорогим вербеновым одеколоном и сигарным дымом. Он опустился рядом с принцем так близко, что Вилли почувствовал тепло его плеча.

— Вы слишком одиноки в этом огромном, холодном мире, Ваше Высочество, — прошептал Куно, глядя на принца с таким нескрываемым, жадным обожанием, от которого у Вилли перехватило дыхание. — Никто из них не понимает, какой огонь горит внутри вас. Ни ваша матушка со своими холодными английскими книгами, ни старики в генеральном штабе. Только здесь, среди нас, вам не нужно притворяться.

Вилли молчал. В висках мерно пульсировала горячая кровь. Всю жизнь его учили, что прикосновение к нему — это либо грубый толчок врача, вправляющего вывихнутый сустав, либо холодное, официальное рукопожатие. Даже в той ночной мансарде в Бонне была лишь грубая, поспешная жажда доказать себе свою силу. А здесь... здесь воздух был напоен чем-то иным — сладким, запретным, обволакивающим, как опиумный дым.

Эйленбург бесшумно поднялся из-за рояля, подошел к дивану с другой стороны и положил свою прохладную, тонкую ладонь на затылок Вилли, медленно проведя пальцами по его светлым, коротко остриженным волосам. Принц вздрогнул, словно от легкого разряда тока, но не отстранился. Напротив — его веки тяжелее опустились, а правая рука бессознательно сжала край бархатной подушки.

— Закройте глаза, мой маленький цезарь, — едва слышно прошептал Филипп, наклоняясь так низко, что его губы почти касались уха принца. — Здесь нет ни короны, ни Пруссии, ни судей. Только мы. И ночь, которая никому ничего не расскажет.

В камине с тихим треском рассыпалось догоревшее можжевеловое полено, озарив комнату вспышкой багрового света, а затем на гостиную опустился густой, вязкий полумрак, в котором смешались шепот, тяжелое дыхание и сладкий, удушливый аромат увядающих осенних роз в хрустальной вазе.

________________________________________

Пробуждение наступило спустя три дня — в холодном, безжалостном утреннем свете Нового дворца в Потсдаме.

Стоило Вилли вернуться из Либенберга в привычную обстановку казарменных построений и строгих дворцовых коридоров, как сладкий морок загородного замка сменился липким, удушающим ужасом. Ему казалось, что каждый гвардеец на посту, каждый лакей с серебряным подносом и каждый чиновник в приемной читают на его лице страшную, позорную тайну. Воспоминания о приглушенном свете лампы, о шепоте Филиппа и жарких объятиях Куно теперь вызывали не истому, а ледяную тошноту. Кальвинистское воспитание Хинцпетера и железный кодекс прусского офицера восстали в нем с беспощадной яростью. Он чувствовал себя грязным, опозоренным, предавшим и свой мундир, и своего Бога.

Вечером того же дня Вилли, бледный как мел, с кругами под глазами и дрожащими пальцами правой руки, без доклада ворвался в рабочий кабинет своего отца, кронпринца Фрица.

Фриц сидел за письменным столом, разбирая вечернюю почту при свете зеленой настольной лампы. Увидев сына — взъерошенного, с лихорадочно блестящими глазами и расстегнутым воротником кителя, — кронпринц отложил перо и тревожно нахмурился.

— Вилли? Что случилось? Ты болен?

Принц не ответил. Он сделал два шага вперед, словно ноги подкашивались, и вдруг, к ужасу старого солдата Фрица, рухнул на колени прямо перед его креслом, уткнувшись лицом в грубое сукно отцовских рейтуз. Плечи двадцатилетнего наследника престола сотрясались от глухих, судорожных рыданий.

— Отец... прости меня... — сдавленно прохрипел Вилли, цепляясь здоровой рукой за подлокотник кресла так, что костяшки пальцев побелели. — Я погиб... я недостоин носить этот мундир...

Фриц замер. Его массивная, благородная фигура в простом домашнем сюртуке напряглась. Он положил тяжелую, теплую руку на голову сына — впервые за долгие годы без всякой холодности, с искренним отцовским испугом.

— Говори, мальчик, — тихо, но твердо приказал кронпринц. — Что ты натворил? Карточный долг? Дуэль? Женщина?

— Хуже... намного хуже, папа... — Вилли поднял к отцу искаженное страхом и отвращением к самому себе лицо, по щекам его текли горячие слезы. — В Либенберге... музыка, вино... мы зашли слишком далеко... Я... я тоже грешен в этих вещах, отец! Я слаб, я грязен, я не мужчина!


В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина. Было слышно только, как мерно тикают напольные часы в углу да потрескивает фитиль в лампе. Лицо кронпринца Фрица медленно залилось густой, темной краской. Как старый прусский генерал, прошедший три войны, он знал о существовании подобных пороков в закрытых офицерских кружках, но услышать это из уст собственного сына — наследника германской короны — было для него ударом ножа в спину.

Фриц медленно отнял руку от головы Вилли, поднялся с кресла и отошел к окну, глядя в черную, беззвездную потсдамскую ночь. Его спина сгорбилась, словно на плечи вдруг навалилась неподъемная тяжесть.

— Встань, — глухо произнес он, не оборачиваясь. В его голосе не было крика, но была такая ледяная, бездонная скорбь, от которой у Вилли похолодело внутри. — Встань с колен. Наследник дома Гогенцоллернов не валяется в ногах, даже когда совершает мерзость.

Вилли с трудом поднялся, вытирая мокрое лицо рукавом.

— Я порву с ними, отец! Клянусь честью, я больше никогда не переступлю порог Либенберга! — с отчаянной горячностью выкрикнул он, хотя в глубине души уже понимал, что обманывает и отца, и самого себя: слишком сладок был яд понимания, которым поил его Эйленбург.

— Молчи, — устало оборвал его Фриц, поворачиваясь. Его голубые глаза смотрели на сына с тяжелой, безнадежной печалью. — Об этом разговоре не узнает ни одна живая душа. Ни твоя мать, ни тем более канцлер. Если эта грязь выплывет наружу, от империи не останется камня на камне. Иди к себе, умойся и приведи мундир в порядок. А завтра... завтра мы начнем подыскивать тебе невесту. Пора положить конец этим мальчишеским безумствам.

Вилли покорно склонил голову и вышел из кабинета. В темном коридоре он прислонился спиной к холодной мраморной стене, пытаясь унять бешеный стук сердца. Он спасся, отец пообещал молчать. Но теперь между ним и троном легла еще одна страшная, грязная тень — тайна, которая спустя десятилетия станет главным оружием в руках его врагов и превратит самого кайзера в заложника собственного прошлого.

________________________________________

Охотничий замок Примкенау в Нижней Силезии был полной противоположностью и ледяному, чопорному Потсдаму, и душному, отравленному вагнеровскими страстями Либенбергу.

Когда в конце лета Вилли сошел с поезда на маленькой провинциальной станции, его обдал теплый, медовый воздух силезских лугов, пахнущий скошенным клевером, сосновой смолой и печеными яблоками. Старый двухэтажный замок с облупившейся желтой штукатуркой утопал в зарослях дикого винограда и старых лип. Здесь не было гвардейских караулов, не гремели парадные оркестры, а по гравийным дорожкам парка важно расхаживали индюки.

Вилли приехал сюда измученным, словно беглец, вырвавшийся из душного кошмара. Ночные тени Либенберга и тяжелый, молчаливый взгляд отца все еще преследовали его, стоило ему закрыть глаза. Ему отчаянно требовалось очищение — что-то простое, светлое, земное, способное смыть липкое ощущение греха.

И он нашел это в старой беседке у пруда, увитой диким хмелем.

Принцесса Августа Виктория Шлезвиг-Гольштейнская, которую в семье звали просто Доной, сидела на деревянной скамье с плетеной корзиной на коленях и перебирала только что собранные в саду сливы. На ней было простое ситцевое платье небесно-голубого цвета без всяких кружев и драгоценностей, светлые волосы были гладко зачесаны назад и собраны в тяжелый, скромный узел на затылке. Когда тень Вилли упала на песок дорожки, она подняла голову. У неё было мягкое, чуть округлое лицо с румянцем во всю щеку, добрыми, немного наивными голубыми глазами и удивительно спокойной, теплой улыбкой.

Вилли замер. Он привык к острым, колючим взглядам своей матери, к её вечной критике и ледяному английскому высокомерию. Эта же девушка смотрела на него так, словно перед ней стоял не наследник грозной империи и не юноша с искалеченной рукой, а просто усталый путник, которого нужно немедленно накормить и уложить отдохнуть.

— Ваше Высочество, — мягко произнесла Дона, вставая и делая легкий, чуть неловкий реверанс. Её голос звучал низко и бархатисто, без всякой придворной манерности. — Мы ждали вас только к ужину. Вы, должно быть, ужасно устали с дороги? Хотите свежего молока или холодного сидра? Я сама утром сбивала масло на ферме.

Вилли невольно улыбнулся. Впервые за много месяцев тяжелый каменный обруч, сжимавший его грудь, ослаб. Он подошел ближе, аккуратно прижимая левую, короткую руку к эфесу офицерского кортика, и протянул ей правую.

— Сидр будет как нельзя кстати, кузина, — ответил он, вглядываясь в её открытое, чистое лицо, от которого пахло солнцем, луговыми травами и земляничным мылом. — В Берлине сейчас такая пыль и духота, что дышать нечем. А у вас здесь... словно в раю до грехопадения.

Дона залилась густым, девичьим румянцем и опустила глаза на свою корзину со сливами.

— Папа говорит, что мы живем здесь как простые помещики, — тихо сказала она. — Никакого блеска, одни леса да огороды. Боюсь, вам у нас скоро станет смертельно скучно, Вилли. В столице ведь балы, парады, театры...

— Я ненавижу балы, Дона, — резко, почти с болью вырвалось у него. Он вдруг понял, что говорит чистую правду. — В Берлине все носят маски. Все улыбаются друг другу, а за спиной точат ножи. Мне... мне нужен дом, где можно снять мундир и не бояться, что тебя ударят в спину.

Он замолчал, испугавшись собственной откровенности. Но Дона не удивилась и не испугалась. Она подняла на него свои ясные, полные тихой преданности глаза и чуть коснулась пальцами его правого рукава.

— В Примкенау никто не носит масок, Вилли, — просто сказала она. — И если вы захотите, у вас всегда будет такой дом.

В ту же секунду Вилли принял решение. Она не была ни красавицей, ни интеллектуалкой, она не читала Шекспира в подлиннике, как его мать, и не рассуждала о вагнеровской музыке, как Эйленбург. Но она была воплощением тихой, несокрушимой немецкой добродетели — Киндер, Кюхе, Кирхе: дети, кухня, церковь. Рядом с ней он снова чувствовал себя сильным, правильным, настоящим мужчиной. Через три дня, гуляя по сырой от утренней росы липовой аллее, он сделал ей предложение.

________________________________________

Но пока в солнечной Силезии юный наследник престола праздновал свое спасение, в четырехстах километрах к северо-западу, в мрачном трехэтажном здании Министерства иностранных дел на Вильгельмштрассе в Берлине, уже плелась паутина, которой суждено было опутать его до конца дней.

В узком, похожем на монашескую келью кабинете на втором этаже горела единственная керосиновая лампа с зеленым стеклянным абажуром. За окном моросил мелкий, холодный берлинский дождь. В комнате пахло старым сургучом, пыльными архивными папками и холодной вареной спаржей — единственной едой, которую признавал хозяин этого кабинета.

Тайный советник Фридрих фон Гольштейн сидел за огромным столом, заваленным горами шифрованных телеграмм и полицейских рапортов. Ему было чуть за сорок, но выглядел он как древний, высохший пергаментный свиток: желтое, изрезанное глубокими морщинами лицо, седые бакенбарды и пронзительные, водянисто-серые глаза, которые никогда не смотрели собеседнику прямо в переносицу. Гольштейн никогда не появлялся при дворе, не бывал на балах и не носил орденов. Придворные за глаза называли его «Человеком с глазами гиены» и «серым кардиналом» Вильгельмштрассе.

Дверь кабинета тихо скрипнула, и внутрь скользнул невысокий человек в мокром котелке и потертом сером пальто — один из тайных агентов политической полиции, состоявших на личном жалованье у советника.

— Ну? — не поднимая головы от бумаг, проскрипел Гольштейн. Голос у него был сухой, как треск ломающегося хвороста. — Что привез из Мюнхена, Шмидт?

Агент положил на край стола тонкую папку из серого картона, перевязанную черной тесьмой, и отступил на шаг к двери.

— Всё, как вы предполагали, господин тайный советник, — тихо доложил он. — Протоколы допросов двух матросов с императорской яхты «Гогенцоллерн» и показания хозяина кабачка «У старого якоря» в Киле, а также копии счетов из охотничьего замка Либенберг. Граф Филипп цу Эйленбург и лейтенант Куно фон Мольтке действительно использовали вымышленные фамилии «Краузе» и «Гофман», когда снимали комнаты у порта. А в октябре прошлого года в Либенберге гостил сам Его Королевское Высочество принц Вильгельм.

Перо в желтых, испачканных чернилами пальцах Гольштейна замерло. Медленно, с наслаждением гурмана, открывающего бутылку редчайшего вина, он развязал черную тесьму, раскрыл папку и пробежал глазами по ровным строчкам полицейского отчета. На его тонких, бескровных губах проступила едва заметная, ядовитая усмешка.

— «Краузе» и «Гофман» ... — прошептал Гольштейн, поглаживая сухим пальцем лист бумаги. — Какие поэтичные псевдонимы для наших утонченных любителей музыки и античной дружбы. И молодой кронпринц... он тоже прикоснулся к этому источнику. Прекрасно. Просто великолепно.

— Прикажете передать копию канцлеру князю Бисмарку? — осторожно спросил агент.

Гольштейн резко поднял голову. Его водянистые глаза сверкнули ледяным, злым огнем.

— Ты с ума сошел, Шмидт? — прошипел он. — Старый медведь Бисмарк не вечен. Через пять или десять лет на трон сядет этот самый мальчишка с больной рукой. И рядом с ним, как тень, встанет его обожаемый друг Филипп Эйленбург. Они захотят править сами, захотят вышвырнуть нас, старых чиновников, на свалку. Но пока эта папка лежит в моем несгораемом шкафу...

Гольштейн аккуратно закрыл досье, вынул из ящика стола тяжелую медную печать и приложил её к краю обложки.

— ...ни Эйленбург, ни Мольтке, ни сам будущий кайзер не сделают ни одного шага в обход моей воли. Достаточно будет шепнуть на ухо графу Филиппу два имени — «Краузе» и «Гофман» — и он подпишет любой указ, который я положу ему на стол. Иди, Шмидт. Получишь в кассе пятьсот марок и забудь дорогу в эту комнату.

Когда за агентом закрылась дверь, Гольштейн поднялся, подошел к тяжелому стальному сейфу в углу кабинета, повернул ключ в массивном замке и бережно уложил серую папку на самую верхнюю полку. За окном все так же монотонно стучал по стеклам осенний берлинский дождь. В Силезии юный принц целовал пальцы своей невинной невесты, веря, что навсегда похоронил свое прошлое. Он не знал, что его прошлое только что обрело бессмертие под надежным стальным замком.