Загадка Грейстоун Холла

Загадка Грейстоун-Холла

Хмурый ноябрь 1923 года. Густой девонширский туман отрезает старинное поместье Грейстоун-Холл от внешнего мира, превращая уютное родовое гнездо в мрачную ловушку. В запертом изнутри кабинете при загадочных обстоятельствах погибает эксцентричный хозяин дома, лорд Реджинальд Эшфорд-Блэк, так и не успев подписать новое завещание в пользу.

Под подозрением оказываются все обитатели особняка: властная тётушка, громогласный полковник в отставке, суетливый дядюшка, ветреный племянник-повеса, очаровательная юная воспитанница, невозмутимый дворецкий и даже здравомыслящая горничная. А единственным свидетелем трагедии становится старый сенегальский жако по имени сэр Ланселот, выкрикивающий бессвязные и пугающие фразы.

За дело берутся великий бельгийский сыщик Эркюль Пуаро и его верный друг капитан Артур Гастингс. Однако в стенах поместья начинается беспощадная игра на выбывание: число наследников стремительно сокращается, и даже прибывший из Скотланд-Ярда инспектор Джепп бессилен остановить череду зловещих преступлений. Смогут ли «серые клеточки» Пуаро распутать этот клубок прежде, чем в живых не останется никого?

Глава I. Туман над Грейстоун-Холлом
Стоял промозглый ноябрьский вечер 1923 года. Сырой английский туман, густой, словно гороховый суп, плотно окутал поместье Грейстоун-Холл, отрезав его от остального мира вернее любого разводного моста.
Я стоял у высокого стрельчатого окна гостиной, согревая в ладонях бокал превосходного портвейна, и наблюдал, как в густеющих сумерках растворяются очертания старинного парка. Мой дорогой друг Эркюль Пуаро устроился в глубоком кожаном кресле у камина. В отблесках пламени его голова, имевшая форму идеального яйца, казалась особенно внушительной, а кончики навощённых усов грозно топорщились вверх.
— Признаться, Пуаро, — заметил я, отхлебнув вина, — до сих пор не понимаю, зачем лорд Реджинальд пригласил нас в эту глушь. Его письмо было туманным, как сегодняшняя погода. «Деликатное семейное дело, требующее острого ума»... На мой взгляд, здесь царит лишь уныние.
Пуаро медленно прикрыл глаза и сложил кончики пальцев домиком.
— Вы слишком торопитесь с выводами, мой добрый Гастингс.  Смотрите на поверхность, но не видите подводных течений. Обратите внимание на обитателей этого дома. Напряжение здесь можно резать ножом.
Я мысленно пробежался по списку гостей, которых мы застали за ужином. Право же, компания собралась прелюбопытная:
• Леди Агата, властная тётушка хозяина, восседавшая за столом с таким видом, словно ей подсунули деревянную ложку вместо фамильного серебра.
• Полковник Себастьян Крамбл, отставной вояка с багровым лицом, который весь вечер громогласно жаловался на сырость и вспоминал, как в восемьдесят шестом году в Пенджабе он в одиночку усмирил взбунтовавшийся полк сипаев.
• Дядюшка Джордж, суетливый господин с бегающими глазками, который явно нервничал всякий раз, когда речь заходила о финансах.
• Фредди Эшфорд, племянник лорда — типичный лондонский повеса с моноклем, чьи мысли, казалось, были заняты исключительно фасоном собственного смокинга.
Но более всего моё внимание привлекла мисс Кларисса Вейн. Ах, что это была за очаровательная юная леди! Её печальные фиалковые глаза, нежный овал лица и золотистые локоны, выбивавшиеся из-под скромной причёски, мгновенно пробудили во мне рыцарские чувства. Было очевидно, что бедная воспитанница страдает от деспотизма леди Агаты, хотя и переносит все тяготы с поистине ангельским терпением.
Мои размышления прервал негромкий, но отчётливый стук в дверь. На пороге возник Паркинс. Этот пожилой дворецкий обладал лицом, словно высеченным из серого гранита, и осанкой, которой позавидовал бы сам архиепископ.
— Прошу прощения, сэр, — произнёс он ровным, бесстрастным голосом. — Но Марта, горничная, обнаружила нечто весьма прискорбное в библиотеке. Полагаю, вам и мистеру Пуаро следует взглянуть.
Через минуту мы уже стояли у массивных дубовых дверей кабинета. Возле них, сохраняя удивительное самообладание, ждала Марта — здравомыслящая горничная с румяными щеками и ясным, практичным взглядом. В отличие от большинства девушек её круга, она не билась в истерике и не падала в обморок.
— Я несла его светлости вечерний какао, сэр, — чётко доложила она, обращаясь к Пуаро. — Дверь была заперта изнутри. Я постучала, но ответом мне был лишь крик сэра Ланселота. Тогда я позвала Паркинса, и мы воспользовались запасным ключом. Вот сами поглядите.
Дверь распахнулась. В просторном кабинете горела лишь одна настольная лампа под зелёным абажуром. Лорд Реджинальд Эшфорд-Блэк сидел в своём кресле за письменным столом, безжизненно откинув голову назад. Лицо его застыло в гримасе крайнего изумления.
— Боже правый... — прошептал я, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Сердечный приступ?
Пуаро не ответил. Он стремительно прошёл к столу, его зелёные глаза вспыхнули тем особым, лихорадочным блеском, который я так хорошо знал. Мой друг принюхался, осмотрел чашку с остывшим чаем, затем бросил взгляд на книжные полки и нахмурился.
— Невероятно, — пробормотал бельгиец. — Какая вопиющая небрежность!
— Вы о способе убийства, Пуаро? — спросил я.
— Я о книгах, Гастингс! Посмотрите на третий ряд: тома «Истории Британской империи» расставлены не по порядку томов, а по оттенкам переплёта! И эти каминные часы... Они спешат ровно на семь минут. Нет, мой друг, здесь пахнет не сердечным приступом. Здесь пахнет скверным вкусом и хладнокровным расчётом.
В этот момент в углу комнаты раздалось резкое хлопанье крыльев. В высокой позолоченной клетке сидел старый сенегальский жако по имени сэр Ланселот. Птица нахохлилась, склонила голову набок и уставилась на нас круглым жёлтым глазом.
— Сэр Ланселот был здесь всё это время, — тихо заметил я. — Если бы кто-то вошёл в комнату...
Не успел я договорить, как попугай пронзительно каркнул, щёлкнул клювом и отчётливо, с пугающей интонацией человеческого голоса произнёс:
— «Котлеты! Уберите от меня эти чёртовы котлеты! Ненавижу синий цвет!»
В кабинете повисла мёртвая тишина. Я в недоумении уставился на птицу, затем перевёл взгляд на своего друга. Эркюль Пуаро замер, словно громом поражённый, а затем медленно, торжественно погладил свои великолепные усы.
— Mon Dieu... — прошептал он. — Похоже, Гастингс, это дело окажется куда сложнее, чем я предполагал.

 Глава II. Тени в дубовой гостиной
Если вам когда-либо доводилось проводить промозглый ноябрьский вечер в старинном английском поместье, где только что при весьма туманных обстоятельствах скончался хозяин, вы без труда поймёте то тягостное чувство, что овладело моей душой. В такие минуты время словно замедляет свой бег, превращаясь в густую, вязкую патоку. Кажется, будто сама атмосфера древних стен, пропитанных запахом воска, старой кожи и многовековой сырости, давит на плечи, заставляя задуматься о бренности человеческого бытия и о том, сколь хрупка нить, связывающая нас с этим миром.
Я невольно предавался этим меланхолическим размышлениям, пока мы с Эркюлем Пуаро спускались по широкой парадной лестнице, устланной потёртым, но некогда роскошным персидским ковром. На стенах вдоль ступеней висели мрачные портреты предков семейства Эшфорд-Блэк. Суровые джентльмены в напудренных париках и чопорные дамы в кружевных чепцах взирали на нас с полотен с холодным высокомерием, словно осуждая наше вторжение в их родовое гнездо.
— Признаться, Пуаро, — начал я, когда мы достигли холла, где в огромном камине лениво потрескивали сырые поленья, не в силах, впрочем, прогнать пронизывающий сквозняк, — никак не могу взять в толк смысл произошедшего. Разум отказывается верить, что в тихом, благопристойном английском доме, где всё дышит вековыми традициями и порядком, могло свершиться столь дерзкое злодеяние. И потом, эта странная фраза птицы... «Котлеты... синий цвет...». Неужели бедный лорд Реджинальд перед смертью страдал от галлюцинаций, вызванных, скажем, несварением желудка после ужина? Ведь английская кухня, при всей её основательности, порой бывает тяжела для пожилого джентльмена.
Пуаро остановился у подножия лестницы. Он вытащил из жилетного кармана батистовый платок, аккуратно промок лоб и бросил на меня взгляд, в котором привычное дружеское снисхождение смешивалось с лёгким отчаянием.
— Мой дорогой Гастингс, — произнёс он с той неподражаемой торжественностью, с какой обычно изрекал прописные истины. — Ваше сердце исполнено благородства, а желудок, без сомнения, крепок, как у гренадера. Но ваши серые клеточки сегодня вечером явно укутались в тёплый плед и отказываются работать. Разве вы не видите? В преступлениях, как и в хорошем портняжном деле, нет случайных стежков. Каждая деталь имеет значение. Окурок дешёвой сигары в пепельнице аристократа, который всю жизнь курил исключительно «Корону»! Часы, спешащие ровно на семь минут! Книги, расставленные по цветам! И, наконец, крик попугая! Это не бред, друг мой. Это фрагменты единой мозаики. И Эркюль Пуаро намерен сложить её до последнего кусочка.
Не успел я возразить и развить свою теорию о пагубном влиянии ноябрьской сырости на мозговое кровообращение пожилых лордов, как двери большой гостиной распахнулись.
Комната эта представляла собой классический образец викторианской тяжеловесности. Тёмные дубовые панели, массивные буфеты красного дерева, бесчисленные фарфоровые безделушки на каминной полке, тяжелые бархатные портьеры цвета спелой вишни, плотно задёрнутые на окнах, и множество кресел с высокими спинками, расставленных без всякой видимой системы — последнее обстоятельство заставило моего друга болезненно поморщиться.
Вся семья уже была в сборе. Паркинс, бесшумно скользивший по ковру подобно призраку, только что закончил разносить чай, хотя, судя по лицам присутствующих, ни у кого не было ни малейшего желания притрагиваться к фарфоровым чашкам.
— Господа, — начал Пуаро, выходя на середину комнаты и принимая свою любимую позу: ноги вместе, голова слегка наклонена набок, руки сложены на животе. — Боюсь, у меня для вас весьма прискорбные известия. Лорд Реджинальд Эшфорд-Блэк скончался.
В гостиной повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов в углу. Первой заговорила леди Агата. Она сидела прямо, словно проглотила аршин, её тёмное шёлковое платье шелестело при каждом движении, а на груди поблёскивала массивная камея.
— В этом нет ничего удивительного, мистер... э-э... Пурро, — произнесла она ледяным тоном, слегка исказив фамилию моего друга, отчего у того дёрнулся левый ус. — У Реджинальда всегда было слабое сердце. Вся наша ветвь семьи страдала от этого недуга. Мой покойный супруг, сэр Генри, ушёл точно так же, после плотного ужина с ростбифом. Я всегда говорила Реджинальду, что ему следует избегать волнений и поменьше заниматься этими его нелепыми чудачествами.
— Чудачествами, миледи? — мягко переспросил Пуаро, склонив голову. — Вы имеете в виду нечто конкретное?
— Разумеется! — фыркнула леди Агата, и перья на ее чепце возмущённо колыхнулись. — Вся округа знала, что в последнее время он совершенно лишился рассудка! Подумать только — собираться изменить завещание! И ради чего? Ради какого-то афериста!
При этих словах по комнате пробежал лёгкий шумок. Я украдкой бросил взгляд на остальных присутствующих, стараясь, подобно Пуаро, подметить малейшие нюансы их поведения, хотя, признаться, искусство физиогномики всегда давалось мне с трудом — люди слишком часто оказывались совсем не теми, за кого себя выдавали.
Полковник Себастьян Крамбл, сидевший в глубоком кресле у огня, громко крякнул и с силой потёр больное колено. Его багровое лицо, украшенное пышными седыми бакенбардами, выражало крайнее негодование.
— Полностью согласен с вами, Агата! — прогремел он голосом, привыкшим перекрывать грохот артиллерийской канонады. — Это было бы позором для рода Эшфордов! В восемьдесят шестом году в Пенджабе, когда наш отряд попал в засаду в ущелье Хайбер, мы делили последнюю галету на пятерых, но никому из нас не пришло бы в голову завещать полковую казну бродячим шакалам! А тут — какой-то проходимец! Вздор и блажь! Реджинальд явно был не в себе.
— Но ведь он не успел подписать новые бумаги, не так ли? — вкрадчиво подал голос дядюшка Джордж. Этот худощавый, сутулый джентльмен в поношенном сюртуке нервно теребил цепочку от часов. Его маленькие слезящияся глазки с тревогой перебегали с леди Агаты на Пуаро. — Я хочу сказать... мистер Смит, поверенный из Лондона, должен был прибыть только послезавтра утром. А значит, в силе остаётся прежнее завещание. То, по которому поместье и капитал делятся между ближайшими родственниками и полковником. Разве не так?
— Ах, бросьте эти скучные юридические тонкости, дядя Джордж! — лениво протянул Фредди Эшфорд, развалившийся на кушетке. Юноша поправил монокль, небрежно сбил несуществующую пылинку с лацкана безупречного смокинга и зевнул, прикрыв рот ладонью. — Дядюшка Реджинальд был старым чудаком, царство ему небесное, но, к счастью, здравый смысл восторжествовал вовремя. Представляете, какой конфуз вышел бы в клубе на Пэлл-Мэлл, узнай все, что Грейстоун-Холл отошел к какому то мошеннику? Я бы со стыда сгорел.
Я слушал эти циничные речи с растущим отвращением. Какое чёрствое, меркантильное поколение! Ни единой искренней слезинки, ни слова сожаления об ушедшем родственнике — одни лишь разговоры о деньгах, приличиях и наследстве! Мой взгляд невольно обратился к дальнему углу гостиной, где у небольшого столика тихо сидела мисс Кларисса Вейн.
Ах, какой разительный контраст представляла собой эта очаровательная юная леди на фоне алчных и высокомерных родичей! В простом, скромном платье тёмно-синего цвета, которое лишь подчёркивало белизну её нежной кожи и золото густых локонов, она казалась хрупким цветком, случайно занесённым бурей в этот мрачный склеп. В её больших фиалковых глазах стояли слёзы неподдельного горя, а тонкие пальцы нервно сжимали кружевной платочек. Было совершенно очевидно, что бедная девушка искренне любила своего опекуна и теперь осталась совершенно одна в этом жестоком мире, окружённая людьми, которым нет до неё никакого дела. Сердце моё сжалось от острого желания немедленно подойти к ней, утешить и предложить ей своё покровительство и защиту.
— Боюсь, мне придётся вас разочаровать, месье и мадам, — тихо, но с железной твёрдостью произнёс Эркюль Пуаро, прерывая мои рыцарские порывы. — Лорд Реджинальд скончался не от слабого сердца. Он был убит.
В гостиной словно разорвалась бомба. Леди Агата выронила лорнет, который со звоном ударился о пуговицы её платья. Полковник Крамбл побагровел ещё сильнее и привстал с кресла, опираясь на трость. Дядюшка Джордж побледнел так, что стал походить на мраморный бюст Цезаря в углу комнаты, а Фредди уронил монокль прямо в чашку с остывшим чаем. И лишь мисс Кларисса тихо ахнула, прижав ладони к губам, отчего стала выглядеть ещё более трогательной и беззащитной.
— Убит?! — рявкнул полковник. — Чушь! Вздор! Как это возможно? Паркинс сказал, что дверь кабинета была заперта изнутри! Ни одна живая душа не могла проникнуть туда!
— Тем не менее, полковник, преступление совершено, — невозмутимо ответил Пуаро, обводя присутствующих пронзительным взглядом своих зелёных глаз. — И поскольку из-за тумана дороги размыты, а телефонная линия, как мне только что доложил Паркинс, загадочным образом оборвана, полиция из Скотланд-Ярда сможет прибыть сюда не раньше завтрашнего утра. Поэтому, расследованием займусь я.
Он сделал театральную паузу и задал первый вопрос:
— Итак, господа, кто из вас последним видел лорда Реджинальда живым, и, что гораздо важнее... кто из вас сегодня за ужином жаловался на котлеты и носит одежду синего цвета?
Я с восхищением посмотрел на друга. Гениально! Он сразу пустил в ход фразы попугая! Но, взглянув на присутствующих, я вдруг с тревогой заметил, как побледнела и испуганно сжалась в кресле прекрасная мисс Кларисса — ведь именно на ней было то самое скромное тёмно-синее платье! Сердце моё похолодело. Нет, это невозможно! Неужели такая ангельская чистота может быть замешана в столь мрачном деле? Я твёрдо решил, что никому не позволю бросить тень на её доброе имя, даже если мне придётся поспорить с самим Пуаро!

Глава III. Загадка бараньих котлет

Сказать по правде, в ту минуту я переживал мучительнейшую внутреннюю борьбу, какая только может выпасть на долю английского джентльмена и офицера. С одной стороны, меня связывала многолетняя, испытанная в самых сложных передрягах дружба с Эркюлем Пуаро, чьей гениальной проницательности я привык доверять безраздельно. С другой же стороны, мой взор вновь и вновь обращался к дальнему углу гостиной, где, словно испуганная лань, замерла мисс Кларисса Вейн.

Её скромное платье тёмно-синего шевиота, столь выгодно оттенявшее белизну её изящной шейки и золотистый отлив безупречных локонов, теперь казалось мне роковой уликой, способной бросить тень на это ангельское создание. Разве мог человек, наделённый хоть каплей рыцарской чести, поверить, что эта очаровательная юная леди с фиалковыми глазами, полными невысказанной скорби, способна на хладнокровное злодеяние? Никогда! Скорее небо обрушится на зелёные холмы Девоншира, чем я позволю хотя бы словом оскорбить её невинность.

В комнате тем временем царило тяжелое, напряжённое молчание. Огонь в камине лениво лизал закопчённые кирпичи, отбрасывая причудливые пляшущие тени на резные дубовые панели и фамильные портреты. Где-то в глубине старого дома глухо пробили часы, отсчитав половину десятого, и этот мелодичный, но печальный звон, казалось, лишь подчеркнул безысходность нашего положения в этом отрезанном от мира поместье.

Первым оправился от потрясения полковник Себастьян Крамбл. Он с силой стукнул об пол своей тяжёлой тростью из красного дерева, отчего фарфоровые пастушки на каминной полке жалобно звякнули.

— Послушайте, любезнейший! — прогремел старый вояка, сверля Пуаро взглядом из-под кустистых седых бровей. — Ваши вопросы отдают полнейшим абсурдом! При чём тут, чёрт возьми, котлеты и синий цвет? Если вам так угодно знать, я действительно выразил за ужином крайнее неудовольствие по поводу бараньих котлет. Они были недожарены, а соус никуда не годился! В восемьдесят шестом году в Пенджабе наш полковой повар за такую стряпню получил бы трое суток гауптвахты! Но, помилуйте, неужели вы полагаете, что офицер Её Величества станет отправлять на тот свет лучшего друга из-за плохо прожаренного мяса?!

— Успокойтесь, полковник, — мягко, почти вкрадчиво произнёс Пуарье, не меняя своей безупречной позы и лишь слегка погладив кончик левого уса. — Я никого ни в чём не обвиняю. Я лишь собираю факты. Маленькие, незначительные на первый взгляд факты, из которых соткана истина. Продолжайте, пожалуйста. Кто ещё имел неудовольствие от ужина или питает антипатию к синему цвету?

Дядюшка Джордж нервно кашлянул, поправил съехавшее набок пенсне и суетливо заёрзал в кресле. Его длинные, худые пальцы продолжали теребить золотую цепочку от часов с такой силой, что казалось, она вот-вот лопнет.

— Видите ли, мистер Пуаро... — забормотал он сбивчиво, избегая смотреть в глаза бельгийцу. — Дело в том, что я... я действительно терпеть не могу синий цвет. Это чисто медицинское, поверьте! Мой врач в Лондоне утверждает, что синий спектр пагубно влияет на мою нервную систему и вызывает мигрени. Именно поэтому в моей спальне в крыле для гостей я сегодня вечером потребовал заменить синие бархатные шторы на зелёные. Но какое отношение это имеет к бедному Реджинальду?! Я весь вечер просидел в библиотеке, изучая каталог редких бабочек Южной Америки!

— Какое трогательное увлечение, месье, — вежливо склонил голову Пуаро. — А вы, месье Фредди? Как прошёл ваш вечер?

Молодой Эшфорд лениво выловил свой монокль из чашки с чаем, брезгливо вытер его краем скатерти и водрузил на место.

— Скучнейший вечер в моей жизни, месье Пуаро, — протянул он с нарочитой небрежностью, хотя я заметил, как слегка дрогнула его нижняя губа. — После этого кошмарного ужина — к слову, котлеты и впрямь были отвратительны, я не притронулся ни к единому кусочку — я поднялся в бильярдную. Играл сам с собой. Ужасно тоскливое занятие, знаете ли. А насчёт синего цвета... Ну, разве что мой портной на Сэвил-Роу на прошлой неделе прислал мне фрак отвратительного василькового оттенка вместо благородного чёрного. Я был в ярости, но не настолько, чтобы устраивать переполох в старом добром Грейстоун-Холле.

— А что скажет миледи? — Пуаро плавно повернулся к леди Агате.

Старая дама выпрямилась ещё сильнее, если это вообще было возможно. Её узкие губы сжались в тонкую ниточку.

— Я выше подобных мелочей, мистер Пуаро, — отрезала она. — После ужина я удалилась в свой будуар читать проповеди архиепископа Кентерберийского. Что касается синего цвета... Единственное, что меня раздражает в этом оттенке, так это дурной вкус некоторых особ, которые позволяют себе являться к вечернему столу в платьях цвета дешёвых чернил!

При этих ядовитых словах леди Агата бросила уничтожающий взгляд в сторону угла гостиной. Мисс Кларисса вздрогнула, опустила голову ещё ниже, и по её нежной щеке скатилась крупная слеза. У меня внутри всё закипело от праведного гнева. Какая жестокость! Какое бессердечие по отношению к беззащитной сироте! Я уже готов был сделать шаг вперёд и произнести пламенную речь в защиту юной леди, но в этот момент дверь гостиной бесшумно отворилась.

На пороге стояла Марта, молодая симпатичная горничная, чей свежий румянец и ясный, рассудительный взгляд представляли собой настоящий островок здравого смысла посреди этого моря аристократической истерии, держала в руках небольшой серебряный поднос, накрытый салфеткой.

— Прошу прощения, сэр, — обратилась она прямиком к Пуаро, совершенно игнорируя грозное сопение полковника и ледяной взгляд леди Агаты. — Вы велели мне осмотреть коридор второго этажа и каминную в библиотеке после того, как тело его светлости перенесли. Я нашла вот это за портьерой у самого входа в кабинет. Решила, что вам следует взглянуть немедленно, пока кто-нибудь из прислуги не выбросил это в мусорное ведро.

Пуаро мгновенно оживился. Его зелёные глаза вспыхнули торжеством. Он подошёл к девушке и осторожно приподнял край салфетки. На подносе лежала наполовину обгоревшая спичка, крошечный клочок ярко-синей шёлковой ткани и... надкушенная баранья котлета.

— Превосходно, Марта! — воскликнул бельгиец, и в его голосе зазвучали нотки неподдельного восхищения. — Вы обладаете редким умом и наблюдательностью! Скажите мне, дитя моё, не замечали ли вы чего-либо странного в поведении сэра Реджинальда сегодня днём?

Здравомыслящая горничная на секунду задумалась, поправила белоснежный передник и ответила чётко и обстоятельно, как на суде:

— Так точно, сэр. Около четырёх часов пополудни, когда я протирала пыль в кабинете, его светлость был в превосходном расположении духа. Он сам кормил сэра Ланселота кедровыми орешками и читал вслух какую-то старую пьесу. А потом... потом в кабинет зашёл кое-кто из господ, и они очень громко спорили о том, кому достанется старый персидский ковёр из малой гостиной.

— Благодарю вас, Марта. Вы можете идти, — тихо сказал Пуаро.

Когда дверь за горничной закрылась, мой друг медленно обвёл взглядом застывших в оцепенении родственников. Я же смотрел на поднос в его руках с чувством глубочайшего смятения. Клочок синего шёлка! Неужели это оторвано от платья прекрасной мисс Клариссы?! Но зачем, ради всего святого, юной леди понадобилось нести в кабинет опекуна надкушенную баранью котлету?! Моя голова шла кругом от этих неразрешимых противоречий.

— Видите ли, месье и мадам, — торжественно начал Пуаро, словно дирижёр перед взмахом палочки, — картина начинает проясняться. Но прежде чем я назову имя преступника, мне необходимо осмотреть спальню дядюшки Джорджа, бильярдную месье Фредди и библиотеку. Пойдёмте, Гастингс! Нас ждёт весьма увлекательная прогулка!

 Глава IV. Нежданный гость из Скотланд-Ярда

Если бы меня попросили описать атмосферу, царившую в коридорах Грейстоун-Холла в тот роковой вечер, я бы сравнил её с внутренностью старинного свинцового гроба, забытого в сыром фамильном склепе. Тусклый свет редких газовых рожков едва разгонял густой мрак, таившийся в высоких сводчатых потолках, а сквозняк, неведомо откуда проникавший сквозь толстые каменные стены, заставлял замирать сердце при каждом скрипе половиц.

Мы с Эркюлем Пуаро медленно продвигались по длинной галерее второго этажа в сторону гостевого крыла. Мой друг шёл своей обычной семенящей походкой, то и дело останавливаясь, чтобы с тяжёлым вздохом поправить криво висящую гравюру с изображением охоты на лис или смахнуть невидимую пылинку с лацкана своего безупречного сюртука. Я же следовал за ним, погружённый в мрачные и путаные размышления о превратностях судьбы. Как странно устроена человеческая жизнь, думал я: ещё несколько часов назад за дубовым столом велась чинная, пусть и несколько натянутая светская беседа, а теперь над этим домом витает тень виселицы, и каждый из присутствующих вынужден подозревать в ближнем хладнокровного душегуба. Более всего меня терзала мысль о бедной мисс Клариссе. Стоит ли говорить, что я дал себе нерушимую клятву: даже если против этой очаровательной юной леди ополчатся все силы преисподней и вся королевская рать, капитан Артур Гастингс грудью встанет на защиту её чести!

Наши молчаливые блуждания были внезапно прерваны снизу, из парадного холла. Тяжёлые дубовые двери распахнулись с таким грохотом, словно в дом ворвался взвод драгун, и гулкий, простуженный бас раскатился по всему поместью:

— Именем закона! Никому не покидать дом! Где тут хозяин, чёрт возьми, и кто здесь отвечает за этот балаган?!

Мы с Пуаро переглянулись и поспешили вниз по лестнице. В холле, сбрасывая с плеч промокший до нитки макинтош и отряхивая воду с котелка прямо на бесценный персидский ковёр, стоял коренастый джентльмен с багровым, обветренным лицом, короткими рыжеватыми усами и маленькими, пронзительными глазками, напоминающими буравчики.

— Инспектор Джепп! — воскликнул Пуаро, всплеснув руками. — Какая неожиданная встреча в столь отдалённом уголке Девоншира!

— А, месье Пуаро! — рявкнул сыщик из Скотланд-Ярда, с явным удовольствием потирая красные от холода руки. — Так и знал, что без вас здесь не обойдётся! Стоит где-нибудь случиться приличному убийству, как вы уже тут как тут со своими психологическими штучками!

— Позвольте, инспектор, — вмешался я, недоумённо хмуря брови. — Но каким образом вы оказались здесь? Ведь телефонная линия оборвана, а дороги размыты!

— Оборвана? Вздор! — фыркнул Джепп, вынимая из кармана записную книжку в клеёнчатом переплёте. — Мне позвонили в участок ровно в девять часов вечера! Сказали, что в Грейстоун-Холле совершено дерзкое преступление и что местные дилетанты вот-вот затопчут все следы. Я немедленно сел на поезд и прорвался сквозь туман!

В этот момент из дверей гостиной робко выглянул дядюшка Джордж. Увидев представителя власти, он суетливо замахал руками и забормотал, нервно поправляя пенсне:

— Это я... я позвонил, инспектор! Видите ли, когда Паркинс пошёл проверять какао, я спустился в оранжерею — там есть запасной аппарат — и успел связаться со Скотланд-Ярдом за минуту до того, как проклятый ветер окончательно порвал провода! Прошу прощения, мистер Пуаро, я никоим образом не сомневаюсь в ваших талантах, но в столь серьёзном деле счёл необходимым призвать настоящую британскую полицию!

Пуарье лишь вежливо, но холодно наклонил голову, хотя по тому, как грозно задрожали кончики его навощённых усов, я понял, что самолюбие моего друга задето самым жестоким образом.

— Что ж, инспектор Джепп, — произнёс бельгиец с ледяным достоинством, — раз уж вы здесь, позвольте избавить вас от лишних хлопот. Серые клеточки Эркюля Пуаро уже проделали всю необходимую работу. Пройдёмте в гостиную, господа. Я готов изложить вам полную картину этого коварного замысла.

Через пять минут все обитатели дома вновь собрались в мрачной дубовой гостиной. Инспектор Джепп, широко расставив ноги, устроился спиной к камину, словно хозяин положения, а Пуаро занял место в центре ковра.  Горничная Марта, по приглашению моего друга, скромно стояла у дверей, держа наготове тот самый серебряный поднос с уликами.

— Итак, месье и мадам, — торжественно начал Пуаро, обводя присутствующих взглядом, полным триумфа. — Поначалу это дело казалось окутанным непроницаемой тайной. Запертая изнутри дверь! Нелепые выкрики попугая! Клочок синего шёлка и надкушенная баранья котлета! Любой заурядный ум пришёл бы в отчаяние. Но только не Эркюль Пуаро!

Мой друг сделал эффектную паузу и резко указал пальцем на развалившегося в кресле Фредди Эшфорда.

— Вот человек, который пытался обвести нас всех вокруг пальца! — прогремел бельгиец. — Послушайте, инспектор Джепп, сколь дьявольски хитёр был его план! Месье Фредди остро нуждался в деньгах, чтобы оплатить свои карточные долги в Лондоне. Узнав, что лорд Реджинальд намерен отписать всё состояние приюту для бездомных котов, он решил действовать! Сначала он пробрался в кабинет опекуна, где вступил с ним в жаркий спор — именно этот спор слышала Марта! Затем, когда лорд отвернулся, злодей подсыпал ему в вечерний чай редкий восточный яд, не оставляющий следов, и запер дверь снаружи запасным ключом, который заранее похитил у Паркинса, а после подбросил обратно!

В гостиной раздался общий вздох изумления. Инспектор Джепп одобрительно хмыкнул и достал из кармана блестящие стальные наручники.

— А как же котлета и синий шёлк, Пуаро?! — воскликнул я, поражённый его проницательностью.

— Элементарно, мой дорогой Гастингс! — воскликнул сыщик. — Месье Фредди знал, что на кухне живёт старый бездомный кот, которого прикормил покойный лорд! С помощью надкушенной бараньей котлеты убийца пытался выманить кота из коридора, чтобы тот не поднял мяуканьем тревогу! А когда он поспешно скрывался с места преступления, его знаменитый фрак василькового оттенка, сшитый портным на Сэвил-Роу, зацепился за дверную ручку кабинета! Так на месте преступления остался этот клочок синей ткани! Он намеренно оставил его там, надеясь, что подозрение падёт на невинную мисс Клариссу, которая сегодня вечером тоже облачена в синее платье! Какая низость! Инспектор Джепп, арестуйте этого негодяя!

Я с восторгом посмотрел на друга — честь прекрасной мисс Клариссы была спасена! Джепп тяжёлым шагом двинулся к Фредди, лязгая наручниками. Однако молодой повеса не только не побледнел и не бросился на колени, но, напротив, разразился громким, искренним хохотом, едва не выронив свой монокль.

— Браво, мистер Пуаро! — выкрикнул Фредди, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Какой сюжет! Хоть сейчас на сцену театра в Вест-Энде! Боюсь только, в вашей гениальной теории есть один крошечный изъян.

— Какой же, месье?! — нахмурился бельгиец.

— Во-первых, мой злосчастный фрак с Сэвил-Роу сшит из плотной шерстяной ткани, а не из шёлка! — с триумфом заявил юноша. — А во-вторых, я так разозлился на портного, что вообще вернул этот проклятый фрак в ателье! Он до сих пор висит на манекене в Лондоне, и вы можете телеграфировать туда хоть завтра утром!

В гостиной повисла гробовая тишина. Инспектор Джепп замер на полпути, нелепо размахивая наручниками. Я в растерянности открыл рот, не в силах поверить своим ушам. Но страшнее всего было смотреть на бедного Эркюля Пуаро. Впервые за всё время нашего знакомства я видел, как его безупречная осанка дрогнула, голова в форме яйца втянулась в плечи, а грозно торчащие усы медленно и печально опустились вниз.

— *Sacrebleu...* — еле слышно прошептал великий сыщик. — Невозможно... Ошибка в расчётах... Значит, синий шёлк принадлежит кому-то другому...

В этот самый миг в тишине коридора раздалось знакомое хлопанье крыльев, и из приоткрытых дверей кабинета на втором этаже вновь донёсся пронзительный, издевательский крик сенегальского жако сэра Ланселота:

— «Котлеты! Уберите от меня эти чёртовы котлеты! Ненавижу синий цвет! Паркинс, где мой монокль?!»

Все присутствующие в гостиной разом повернули головы к лестнице, а я почувствовал, как последние остатки здравого смысла окончательно покидают мою голову.

Глава V.  пропавшая улика

Едва ли в истории британской криминалистики можно отыскать минуту более тягостную и унизительную, чем та, что наступила в дубовой гостиной Грейстоун-Холла после злорадного выкрика сэра Ланселота. Инспектор Джепп из Скотланд-Ярда, громко фыркнув, с лязгом спрятал бесполезные наручники в карман макинтоша и наградил моего бедного друга взглядом, в котором смешались торжество грубой силы и откровенная насмешка над континентальными методами дедукции.

— Вот что бывает, месье Пуаро, когда вместо того, чтобы снять отпечатки пальцев и допросить кухарку, начинают разводить философию о цвете фраков! — самодовольно пробасил Джепп, выпячивая грудь. — Попугай болтает всякую чушь, попугай — глупая птица! А я, как представитель закона, заявляю: здесь пахнет банальным отравлением, и виновник находится прямо в этой комнате! И я найду его ещё до того, как рассеется этот проклятый туман!

Эркюль Пуаро не удостоил инспектора ответом. Удар по его безупречной репутации был поистине сокрушительным. С достоинством раненого льва бельгиец молча развернулся, поправил манжеты и твёрдым, но необычайно тихим шагом направился к выходу из гостиной, бросив мне через плечо лишь одно слово:

— Пойдёмте, Гастингс. Моим серым клеточкам требуется тишина и чашка горячего шоколада.

Пока мы поднимались в отведённую нам гостевую спальню, я тщетно пытался подобрать слова утешения, достойные истинного джентльмена и верного товарища. В такие мрачные часы, когда даже самые светлые умы терпят фиаско, долг друга состоит в том, чтобы подставить плечо и развеять мрак сомнений лучом простого, здорового оптимизма.

— Не падайте духом, мой дорогой Пуаро! — горячо воскликнул я, как только дверь за нами закрылась. — В конце концов, ошибаться свойственно даже великим полководцам! Вспомните Ватерлоо! К тому же у меня самого, признаться, только что родилась весьма любопытная гипотеза. Подумайте сами: откуда у попугая взялись эти странные слова про монокль? Что, если наш невозмутимый дворецкий вовсе не так прост, как кажется? Быть может, в юности он был актёром бродячего цирка, тайно влюблённым в леди Агату, а синий шёлк...

— Прошу вас, Гастингс, пощадите мою голову, — простонал Пуаро, опускаясь в кресло и закрывая глаза руками. — Монокль ... Леди Агата в бродячем цирке... Вы сейчас добьёте меня вернее любого восточного яда! Нет, друг мой, всё дело в том, что я упустил нечто фундаментальное. Попугай! Птица не умеет сочинять. Она лишь повторяет то, что слышала. Но когда? И от кого?

Не успел мой друг погрузиться в спасительное оцепенение раздумий, как тишину ночного поместья разорвал новый, леденящий душу переполох. Снизу, со стороны первого этажа, донёсся звон разбитого стекла, следом — яростный, громоподобный рык полковника Себастьяна Крамбла, а затем — пронзительный женский визг.

— Боже правый! Мисс Кларисса! — вскрикнул я, и, не раздумывая ни секунды, словно лев, бросился к дверям, позабыв обо всех приличиях и даже не прихватив трости. Пуаро, мгновенно сбросив с себя маску уныния, устремился следом за мной с поразительной для его комплекции прытью.

Спустившись по лестнице, мы увидели, что весь дом снова на ногах. Инспектор Джепп с револьвером наголо выбегал из кухни, леди Агата стояла на площадке в шелковом пеньюаре цвета увядшей розы, сжимая в руках массивный серебряный подсвечник словно дубину, а все звуки доносились из застеклённой оранжереи, примыкавшей к малой гостиной.

Когда мы ворвались туда, перед нашими глазами предстала поистине фантасмагорическая картина. Посреди оранжереи, прямо среди опрокинутых кадках с редкими тропическими папоротниками, стоял полковник Крамбл в одной ночной рубашке, поверх которой был наспех накинут твидовый пиджак. В руках старый вояка сжимал тяжелую индийскую саблю, сорванную, по-видимому, со стены в холле. У его ног, тяжело дыша и схватившись за бок, сидел на каменном полу дядюшка Джордж.

— Стой, негодяй! Ни с места, или я разрублю тебя пополам, как мятежного сипая под Лакхнау! — ревел полковник, размахивая клинком с такой яростью, что срезал верхушку редкой орхидеи.

— Да уберите же вы эту железку, Себастьян, вы спятили! — визжал дядюшка Джордж, прикрывая голову руками. — Я всего лишь хотел проверить телефонный провод! Мне показалось, что в оранжерее кто-то ходит!

— Вздор! Ложь! — прогремел полковник, поворачиваясь к подоспевшему инспектору Джеппу. — Инспектор, арестуйте этого субчика! Я страдаю от бессонницы из-за проклятой подагры и вышел подышать ночной прохладой. И что же я вижу?! Этот старый пройдоха крадётся в темноте к старому сундуку с садовым инвентарём и пытается что-то туда запрятать! Когда я окликнул его, он бросился наутёк и сбил с полки горшок с фикусом!

Джепп с торжествующим видом шагнул вперёд, оттёр полковника плечом и направил луч карманного фонаря на старинный дубовый сундук. Крышка его была приоткрыта. Инспектор сунул туда руку и извлёк на свет... большой шёлковый шарф насыщенного синего цвета, в который был завёрнут маленький аптекарский пузырёк из тёмного стекла без этикетки!

— Ага! — рявкнул Джепп, победоносно потрясая находкой перед носом Пуаро. — Вот она, настоящая улика, месье бельгиец! Не какие-то там сказки про попугаев, а пузырёк из-под яда и тот самый синий шёлк, от которого оторвался лоскут! Ну что скажете теперь, мистер Джордж?

Дядюшка Джордж побледнел так, что стал совершенно неотличим от мраморного вазона. Его нижняя челюсть задрожала, пенсне свалилось с носа и повисло на шнурке.

— Клянусь честью джентльмена, я впервые вижу этот шарф и этот пузырёк! — залепетал он дрожащим голосом. — Я просто услышал в темноте чьи-то лёгкие шаги и пошёл посмотреть, не забрался ли в дом вор! А потом налетел на полковника!

— Лёгкие шаги, говорите? — прищурился Джепп, обводя взглядом собравшихся в дверях обитателей дома. — Кто же у нас тут ходит так легко, а? Уж не тихоня ли мисс Вейн?

При этих словах я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. Мисс Кларисса стояла у входа в оранжерею, закутавшись в тёплую шаль; её прекрасные фиалковые глаза были широко раскрыты от ужаса. Но прежде чем я успел выступить вперёд и вызвать инспектора на дуэль за столь гнусное оскорбление, из-за спин присутствующих раздался спокойный, рассудительный голос  горничной Марты:

— Прошу прощения, господа, но мисс Кларисса никак не могла быть в оранжерее. Последние двадцать минут я отпаивала её в спальне горячим отваром из мяты и ромашки, потому что у барышни случился сильный нервный озноб. Я ни на секунду не отходила от её постели.

Я бросил на Марту взгляд, полный безграничной благодарности — поистине, эта девушка обладала умом государственного министра!

Но тут подал голос сам Эркюль Пуаро. Всё это время мой друг стоял в стороне, с необычайным интересом разглядывая не пузырёк в руках инспектора и не саблю полковника, а... саму оранжерею, принюхиваясь к влажному воздуху и прищурив свои зелёные глаза.

— Скажите мне, инспектор Джепп, — тихо произнёс бельгиец, и в его голосе вновь зазвучали те знакомые стальные нотки, от которых у меня по спине побежали мурашки. — Вы уже проверили, что находится в этом аптекарском пузырьке?

— А что там может быть? Цианид или мышьяк, конечно! — буркнул Джабб, вытаскивая пробку и с важным видом поднося горлышко к носу. Однако, едва вдохнув содержимое, инспектор страшно сморщился, чихнул три раза подряд и с отвращением отбросил склянку в сторону. — Тьфу ты, чёрт! Да это же обычная камфорная мазь от ревматизма!

— И более того, инспектор, — мягко добавил Пуаро, подходя к сундуку и указывая тростью на подоконник оранжереи. — Пока мы все шумели здесь, кто-то воспользовался суматохой. Марта, дитя моё, где тот серебряный поднос с уликами, который вы оставили на столике в холле?

Горничная ахнула и бросилась в коридор, но через мгновение вернулась с пустыми руками.

— Пропал, сэр! — воскликнула она. — Поднос на месте, но надкушенная баранья котлета и клочок синего шёлка бесследно исчезли!

В оранжерее повисла мёртвая, зловещая тишина. Снаружи в мутное стекло тихо стучала веткастарого тиса, словно костлявый палец призрака. Инспектор Джепп в растерянности почесал затылок, полковник медленно опустил саблю, а Пуаро, погладив свои великолепные усы, загадочно улыбнулся в темноту.

— Ага! — прошептал бельгиец с тихим торжеством. — Преступник совершил роковую ошибку.Теперь, Гастингс, я знаю всё!   Утром за завтраком маска будет сорвана!

 Глава VI.  чай со вкусом цианида

Утро в Грейстоун-Холле выдалось под стать минувшей ночи — хмурым, промозглым и унылым, словно сама природа решила облачиться в траур по усопшему хозяину поместья. Густой туман, правда, несколько поредел, обнажив голые, почерневшие от сырости ветви вековых дубов, но небо по-прежнему затягивала сплошная пелена свинцовых туч, сквозь которую не мог пробиться ни единый луч солнца.

Признаться, я провёл эту ночь самым скверным образом. Едва сомкнув глаза под утро, я тут же пробудился от собственного тяжкого вздоха, терзаемый мрачными предчувствиями и неразрешимыми загадками. Какой, спрашивается, дьявольский ум мог похитить из-под самого носа полиции важные улики? Неужели в этом старинном, почтенном доме орудует безумец, одержимый какой-то неведомой манией?
Мой друг Пуаро, напротив, спал с безмятежностью невинного младенца и к моменту нашего спуска в столовую выглядел свежим, подтянутым и безупречно выбритым, хотя в его зелёных глазах притаилась та особая, настороженная сосредоточенность, какая бывает у хищника перед решающим прыжком.

Малая столовая, где по традиции сервировали утренний завтрак, дышала строгим, консервативным уютом. На длинном столе красного дерева, застеленном ослепительно белой накрахмаленной скатертью, красовались серебряные кофейники, фарфоровый чайный сервиз, украшенный тончайшей золотой каймой, блюда с горячими тостами, мармеладом и традиционной овсянкой. У буфета, словно изваяние, замер невозмутимый Паркинс, а бойкая горничная Марта бесшумно расставляла подогретые тарелки, бросая на присутствующих быстрые, полные скрытого беспокойства взгляды.

Инспектор Джепп, не сомкнувший глаз за всю ночь, поглощал бекон с яичницей с таким ожесточением, будто допрашивал каждый кусочек с пристрастием. Леди Агата величественно восседала во главе стола, брезгливо ковыряя ложечкой овсянку. Полковник Крамбл хмуро листал вчерашний номер «Таймс», время от времени сердито крякая, а Фредди Эшфорд лениво помешивал кофе, с трудом скрывая нервную зевоту.

И лишь двое за этим столом привлекали моё особое внимание. Во-первых, мисс Кларисса Вейн: бледная после ночного обморока, она казалась ещё более хрупкой и трогательной в своём скромном утреннем платье цвета слоновой кости, и я не упускал случая бросить на неё взгляд, полный самого искреннего сочувствия и рыцарской поддержки. Во-вторых — дядюшка Джордж. После ночного происшествия в оранжерее этот сутулый господин выглядел совершенно разбитым; его руки заметно дрожали, а маленькие слезящияся глазки с лихорадочным страхом перебегали с одного родственника на другого.

— Послушайте, господа, — внезапно нарушил гнетущую тишину дядюшка Джордж, нервно сглатывая и поправляя пенсне. — Я всю ночь думал о словах моего адвоката... То есть о завещании покойного Реджинальда. Раз уж он не успел подписать нелепые бумаги насчёт этого проходимца , в силу вступает старый документ от девятьсот десятого года. А там ясно сказано: всё состояние делится в равных долях между здравствующими кровными родственниками и полковником!

При этих словах в столовой воцарилась мёртвая, зловещая тишина. Даже инспектор Джепп перестал жевать и медленно поднял глаза от тарелки.

— И к чему вы клоните, Джордж? — ледяным тоном осведомилась леди Агата, прищурив глаза.

— Да вы только вдумайтесь! — срывающимся голосом воскликнул дядюшка, вскакивая со стула. — «Между здравствующими»! Нас четверо: вы, леди Агата, полковник Крамбл, племянник Фредди и я! Если со мной... если с кем-то из нас что-нибудь случится до того, как поверенный огласит волю покойного, доля каждого из оставшихся автоматически возрастает с четверти до трети! А если останется двое — то и до половины! Это же простая арифметика, чёрт возьми!
— Вздор и паникёрство! — рявкнул полковник Крамбл, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули серебряные ложечки. — В восемьдесят шестом году в Пенджабе мы не дрожали перед целой армией мятежников, а вы трясётесь за собственную шкуру за утренним чаем! Стыдитесь, Джордж! Вы позорите фамилию Эшфордов!
— Выпей чаю и успокойся, дядюшка, — лениво протянул Фредди, поправляя монокль. — У тебя, право, разыгралось воображение от чтения дешёвых бульварных романов. Никому не нужна твоя четверть, у нас у всех и без того приличные доли.
Дядюшка Джордж тяжело дышал, озираясь по сторонам, словно загнанный зверь. Затем он с опаской покосился на свою фарфоровую чашку, которую только что наполнил из пузатого серебряного чайника невозмутимый Паркинс. Бедный старик недоверчиво понюхал ароматный пар, поднимавшийся над напитком.
Я перевёл взгляд на своего друга. К моему величайшему удивлению, Эркюль Пуаро не притронулся ни к тостам, ни к шоколаду. Он сидел совершенно неподвижно, словно каменный истукан, и его зелёные глаза были прикованы к серебряному чайнику, стоявшему на подносе у буфета. Внезапно лицо бельгийца исказилось гримасой ужаса.
— *Mon Dieu!* — вскрикнул Пуарье, срываясь с места с такой стремительностью, что опрокинул свой стул. — Не пейте! Месье Джордж, ради всего святого, не делайте ни глотка!
Но было уже поздно. Не успел я даже осознать смысл предупреждения моего друга, как дядюшка Джордж залпом осушил половину чашки, а затем издал странный, булькающий звук. Его лицо мгновенно приобрело пугающий багрово-синюшный оттенок, пенсне со звоном упало прямо в тарелку с овсянкой, а сам он, судорожно схватившись за горло обеими руками, рухнул боком со стула прямо на толстый ворс ковра!

В столовой поднялся невообразимый переполох. Мисс Кларисса вскрикнула и закрыла лицо руками; леди Агата застыла с открытым ртом, забыв про свой аристократический апломб; инспектор Джепп с грохотом вскочил, опрокинув молочник, и бросился к распростёртому телу.

— Врача! Немедленно врача! — загремел полковник Крамбл, хотя вид у старого вояки был такой, словно он только что увидел привидение. — Паркинс, седлай лошадь, гони в деревню за доктором!

— Боюсь, врач здесь уже не поможет, полковник, — мрачно произнёс инспектор Джепп, поднимаясь с колен после беглого осмотра бедняги. Лицо сыщика из Скотланд-Ярда стало суровым и жёстким, как кремень. — Он мёртв. Мгновенная остановка дыхания, расширенные зрачки... Запах горького миндаля. Чёрт побери, да это же цианид! Прямо у нас на глазах!

Эркюль Пуаро стоял над телом дядюшки Джорджа, и в этот миг он выглядел поистине величественно и грозно. Его усы дрожали от праведного гнева, а взгляд зелёных глаз, казалось, пронизывал насквозь каждого, кто находился в этой комнате.

— Вот и подтвердилась ваша мрачная арифметика, бедный месье Джордж, — тихо, но так отчётливо, что каждое слово эхом отозвалось в тишине столовой, произнёс бельгиец. — Наследников стало на одного меньше. Инспектор Джепп, запрете все двери! Никто не выйдет отсюда, пока я не назову имя того, кто превратил этот старинный дом в бойню!

И тут, словно в насмешку над трагизмом момента, из глубины коридора, вновь донёсся пронзительный, скрипучий голос попугая:

— «Котлеты! Уберите эти чёртовы котлеты! Ненавижу синий цвет! Паркинс, где мой монокль?! Выпей чайку, тебе полегчает!»
При последних словах птицы леди Агата побледнела как мел и впервые в жизни без чувств рухнула прямо в объятия подоспевшего дворецкого.
Глава VII.роковой шаг на пороге будуара

Если когда-либо в мрачных анналах человеческой истории и существовал дом, над которым в полной мере сгустилось древнее проклятие, то этим домом, вне всякого сомнения, был Грейстоун-Холл. События минувшего утра повергли всех обитателей поместья в состояние такого глубокого оцепенения и первобытного ужаса, что даже привычная викторианская чопорность, веками служившая щитом для семейства Эшфорд-Блэк, рассыпалась в прах, подобно старой сухой штукатурке.

Тело бедного дядюшки Джорджа перенесли в малую библиотеку, накрыв белой простынёй, а инспектор Джепп, насупив рыжеватые брови, принялся с мрачным остервенением осматривать чайники, чашки и сахарницы в столовой, бормоча под нос проклятия в адрес хитроумных отравителей и проклятого девонширского тумана. Эркюль Пуаро тем временем не проронил ни слова. Лицо моего друга застыло в выражении глубокой, почти болезненной сосредоточенности; он медленно ходил вдоль буфета, поглаживая кончики своих великолепных усов и то и дело бросая странные, изучающие взгляды на невозмутимого Паркинса.

Леди Агата, придя в себя после обморока при помощи нюхательной соли, услужливо поданной расторопной горничной Мартой, более не напоминала ту властную, неприступную аристократку, какой мы видели её накануне. Старая дама мелко дрожала, судорожно сжимая кружевной платок, а её прежде ледяной взгляд теперь метался по сторонам с затравленным выражением загнанной в угол птицы.
— Я не останусь здесь ни минуты дольше! — прошептала она прерывающимся, хриплым голосом, отталкивая чашку с водой, которую пыталась предложить ей мисс Кларисса. — Это безумие! Нас перебьют  поодиночке, как куропаток на осенней охоте! Себастьян! Фредди! Слышите меня?! Паркинс, немедленно распорядитесь заложить экипаж, я уезжаю в Лондон, чего бы мне это ни стоило!
— Боюсь, миледи, лошади не пройдут через овраг у старой мельницы, мост размыло ночным ливнем, — бесстрастно отозвался дворецкий, не дрогнув ни единым мускулом своего гранитного лица.
— Тогда я забаррикадируюсь в будуаре! — выкрикнула леди Агата, с трудом поднимаясь с кресла. — И пусть только кто-нибудь попробует приблизиться к моей двери! Я буду стрелять из пистолета моего покойного супруга!
С этими словами, шурша тяжёлыми юбками тёмного шёлкового платья, она стремительно покинула столовую. Я хотел было предложить ей свою руку, чтобы проводить до комнаты — всё-таки долг офицера и джентльмена обязывает проявлять учтивость к дамам в любом состоянии духа, — но Пуаро едва заметным движением руки удержал меня на месте.

— Оставьте её, Гастингс, — тихо произнёс бельгиец. — В такие минуты страх заставляет людей совершать поступки, которые лучше всего раскрывают их истинную сущность. Нам же с вами следует проявить предельную бдительность.
Инспектор Джепп громко фыркнул, захлопывая свою клеёнчатую записную книжку.
— Никуда убийца не денется, месье Пуаро! — заявил он с грубоватой самоуверенностью. — Я лично прослежу, чтобы никто не покидал первый этаж без моего ведома! А сейчас я пойду на кухню и допрошу кухарку с пристрастием. Уж она-то расскажет мне, кто крутился возле утреннего чайника!
Тяжело ступая подкованными башмаками, инспектор удалился в сторону кухни. В столовой повисла давящая, зловещая тишина. Полковник Крамбл молча раскурил трубку, выпуская густые клубы едкого табачного дыма, словно пытаясь отгородиться ими от невидимого врага. Фредди Эшфорд сидел у окна, нервно постукивая пальцами по подоконнику и то и дело поглядывая на часы. Мисс Кларисса тихо сидела в углу, опустив золотистую головку; её фиалковые глаза были полны немой скорби, и моё сердце разрывалось от желания подойти и утешить эту очаровательную юную леди, столь жестоко втянутую судьбой в кровавую семейную драму.
Не прошло и десяти минут, как тишину старого дома прорезал глухой, тяжёлый удар, донёсшийся со второго этажа, следом за которым раздался протяжный, полный смертного ужаса вскрик, оборвавшийся на полуноте.
— Боже милостивый! Леди Агата! — воскликнул я.
Не сговариваясь, мы все — я, Пуаро, полковник Крамбл и побледневший как полотно Фредди — бросились к парадной лестнице. Через несколько мгновений, тяжело дыша, мы взбежали на площадку второго этажа и свернули в длинный, полутёмный коридор западного крыла.
Картина, представшая нашим взорам, заставила бы содрогнуться даже самого закалённого солдата. Прямо перед закрытой дверью своего будуара, раскинув руки, неподвижно лежала леди Агата. Рядом с ней на толстом ковре валялся её серебряный лорнет с треснувшим стеклом и... бронзовый бюст Марка Аврелия, который ещё утром украшал тумбу в дальнем конце галереи второго этажа.Пуаро первым опустился на колени возле тела. Он осторожно пощупал пульс на тонком, усеянном старческими веснушками запястье и медленно поднял голову. Лицо бельгийца было бледным, а в зелёных глазах горел холодный, беспощадный огонь.
— Она мертва, Гастингс, — тихо произнёс он. — Удар нанесён сзади, как раз в тот миг, когда она собиралась отпереть дверь своей комнаты.
— Дьявольщина! — прохрипел полковник Крамбл, хватаясь за сердце и приваливаясь спиной к стене. — Но кто?! Мы же все были внизу! Фредди сидел у окна, я курил у камина, Паркинс убирал со стола, а эта девчонка... мисс Кларисса не сходила с места! Ни одна живая душа не поднималась по лестнице!
— Не забывайте о чёрной лестнице для прислуги, полковник, — сурово заметил подоспевший с револьвером в руке инспектор Джепп, окидывая коридор мрачным взглядом. — И о том, что мистер Паркинс выходил на кухню за пять минут до крика, а горничная Марта уносила грязную посуду! Чёрт возьми, да тут весь дом в сговоре!
— Нет, инспектор, — ледяным тоном перебил его Пуарье, поднимаясь с колен и отряхивая брюки с присущей ему педантичностью. — Здесь нет никакого сговора. Есть лишь один холодный, расчётливый ум и невероятная дерзость. Посмотрите на бронзовый бюст, которым совершено убийство. Любой из обитателей этого дома обладает достаточной физической силой, чтобы поднять его и нанести точный удар.
Сыщик замолчал, обводя застывших в ужасе людей пронзительным взглядом. И в этот самый миг, словно по зловещему расписанию, из-за поворота коридора, где в глубине холла стояла позолоченная клетка, вновь раздался пронзительный, скрипучий клёкот сэра Ланселота:
— *«Котлеты! Уберите эти чёртовы котлеты! Ненавижу синий цвет! Паркинс, где мой монокль?! Выпей чайку, братец, тебе полегчает! Опусти Аврелия, голову проломишь!»*

При последних словах проклятой птицы Фредди Эшфорд издал сдавленный стон и медленно сполз по стене на пол, а у меня по спине пробежал такой ледяной холод, какого я не испытывал даже в самые суровые зимы на континенте.
 Глава VIII. Падение льва Пенджаба
Есть в человеческом страхе некая особая, разрушительная сила, способная за считанные часы превратить цветущее и чинное дворянское гнездо в мрачное подобие осаждённой крепости, где каждый тенью скользит вдоль стен и в каждом ближнем видит затаившегося палача. После гибели леди Агаты Грейстоун-Холл словно погрузился в ледяное оцепенение. Никто более не произносил пустых светских фраз; даже привычное тиканье напольных часов в холле казалось теперь зловещим отсчётом секунд до следующей трагедии.
Тело несчастной старой дамы перенесли в её будуар, и инспектор Джепп, окончательно потерявший остатки своего скотланд-ярдского самообладания, с револьвером в руке метался по второму этажу, словно разъяренный бык, пытаясь одновременно охранять обе лестницы. Эркюль Пуаро, напротив, сохранял пугающее, почти нечеловеческое спокойствие. Мой друг спустился в малую гостиную, уселся в строго симметричное кресло у камина и погрузился в глубочайшее раздумье, закрыв глаза и мерно постукивая кончиками пальцев друг о друга.
Вместе с нами в гостиной находились последние из уцелевших обитателей этого проклятого дома: очаровательная юная леди Кларисса Вейн, которая тихо вздрагивала при каждом шорохе, бледный как привидение Фредди Эшфорд и полковник Себастьян Крамбл. Старый вояка, переживший три покушения и две лихорадки в далёкой Индии, сидел с каменным лицом, сжимая в побелевших от напряжения пальцах свою тяжелую трость.

— Послушайте, Пуаро, — хрипло нарушил тягостную тишину полковник, поворачиваясь к бельгийцу. В его обычно громогласном баритоне впервые прозвучали нотки старческой усталости и тревоги. — Я старый солдат и не привык кланяться пулям, но эта чертовщина начинает действовать мне на нервы. Из четырёх наследников остались только мы с этим лондонским щёголем! — Он бросил тяжёлый, полный подозрения взгляд на Фредди, который в ответ лишь нервно дёрнул плечом. — Арифметика проста, как солдатский ранец: если со мной что-то случится, всё состояние Реджинальда достанется ему одному! Инспектор Джепп должен немедленно заковать его в кандалы!
— Помилуйте, полковник Себастьян, да вы с ума сошли! — вскрикнул Фредди срывающимся, почти визгливым голосом. — Я не отходил от вас ни на шаг с самого утра! Как, по-вашему, я мог расправиться с тётей Агатой?! Или вы полагаете, что я обладаю способностью становиться невидимым?
— Довольно, господа, — тихо, но с непререкаемым авторитетом произнёс Эркюль Пуаро, открывая глаза. Его зелёный взгляд был подобен отточенному клинку. — Взаимные обвинения лишь затуманивают разум. Убийца действительно рассчитывает на то, что страх ослепит вас и заставит совершить опрометчивый шаг. Поэтому я настоятельно прошу всех оставаться в этой комнате. Никто не должен выходить в коридор в одиночку!
Однако, как это нередко случается в минуты наивысшего душевного смятения, голос разума оказался бессилен перед упрямством старого служаки. Спустя четверть часа, когда Паркинс бесшумно вошёл в гостиную, чтобы подбросить дров в угасающий камин, полковник Крамбл внезапно поднялся с кресла. Лицо его было багровым от гнева и решимости.
— Нет уж, дудки! — рявкнул он, стукнув тростью об пол. — Я не намерен сидеть здесь как мышь в мышеловке и ждать, пока этот невидимый негодяй подберётся ко мне со спины! В восемьдесят шестом году под Кандагаром я лично брал в плен горных разбойников, и я сам осмотрю галерею! У меня в саквояже наверху лежит старый добрый армейский револьвер «Веблей»! С ним я буду чувствовать себя куда спокойнее!
— Полковник, стойте! Это безумие! — крикнул я, вскакивая с места, а Пуаро резко поднял руку, намереваясь остановить старого офицера.
Но полковник Крамбл уже  вышел за дверь. Мы слышали, как его тяжёлые шаги глухо застучали по ступеням парадной лестницы. Я переглянулся с Пуаро, и мы оба, словно по команде, устремились следом за ним в холл, опасаясь непоправимого.
Увы, наши худшие предчувствия оправдались в ту самую секунду, когда мы переступили порог гостиной. Полковник уже почти достиг верхней площадки второго этажа, как вдруг из густой тени за массивной мраморной колонной мелькнула чья-то стремительная фигура. Раздался глухой звук толчка, яростный, полный бессильной злобы возглас полковника — и в следующее мгновение старый вояка, отчаянно взмахнув руками и выронив свою трость, с чудовищным грохотом покатился вниз по крутым дубовым ступеням!
Всё произошло в долю секунды. Тело полковника безжизненно замерло у самого подножия лестницы, неестественно подвернув голову.
— Держи его! Наверху! — заорал я, забыв об осторожности, и в три прыжка взлетел по лестнице на галерею.
Навстречу мне из коридора западного крыла уже бежал запыхавшийся инспектор Джепп с револьвером в руке, а из бокового перехода, ведущего к чёрной лестнице, выскочил Паркинс с испуганным лицом. Но галерея была абсолютно пуста! Лишь в дальнем конце коридора тихо покачивалась тяжёлая бархатная портьера, скрывавшая вход в библиотеку.
— Никого! — рявкнул Джепп, озираясь по сторонам с видом человека, готового поверить в нечистую силу. — Как сквозь землю провалился! Чёрт побери, да кто же это творит?!
Снизу из холла донёсся сдавленный всхлип — это мисс Кларисса и Фредди выбежали из гостиной и застыли в ужасе при виде распростёртого у лестницы тела полковника. Фредди схватился за голову; его лицо было белее мела, а монокль безнадёжно болтался на шнурке.
— Я... я здесь ни при чём! — залепетал молодой наследник, глядя на нас расширенными от ужаса глазами. — Я сидел с вами в гостиной! Вы же сами видели! Это какая-то дьявольская ловушка! Теперь все подумают на меня, ведь я остался единственным наследником!
Эркюль Пуаро медленно опустился на колени возле бездыханного тела полковника Крамбла. Мой друг не выглядел ни удивлённым, ни испуганным. Напротив, в его глазах зажёгся тот самый торжествующий, холодный свет, который всегда означал лишь одно: охота окончена, и зверь загнан в угол.
— Успокойтесь, месье Фредди, — тихо произнёс бельгиец, поднимаясь с колен и аккуратно поправляя манжеты. — Никто не станет обвинять вас. Ибо я, Эркюль Пуаро, наконец вижу всю картину целиком. Каждый стежок этого дьявольского узора встал на своё место!
И в эту самую минуту, словно ставя жирную точку в кровавой симфонии этого дня, из позолоченной клетки в углу холла раздался финальный, торжествующий выкрик сэра Ланселота:
— «Котлеты! Уберите эти чёртовы котлеты! Ненавижу синий цвет! Паркинс, где мой монокль?! Выпей чайку, братец, тебе полегчает! Опусти Аврелия, голову проломишь! Лети-ка ты вниз, старый хрыч!»
После этих слов даже у закалённого инспектора Джеппа задрожала рука с револьвером, а я понял, что тайна Грейстоун-Холла вот-вот будет раскрыта во всей своей ужасающей и невероятной полноте. 

Глава IX. Торжество серых клеточек
В старой доброй Англии издавна принято считать, что буря, сколь бы яростной и разрушительной она ни была, рано или поздно сменяется затишьем, когда тучи рассеиваются, обнажая холодное, безразличное небо. Нечто подобное произошло и в Грейстоун-Холле спустя полчаса после трагической гибели полковника Крамбла. Словно невидимый режиссёр опустил тяжёлый бархатный занавес: суматоха в коридорах стихла, и все оставшиеся в живых обитатели мрачного поместья по требованию Эркюля Пуаро вновь собрались в дубовой гостиной.
Картина, надо признать, представляла собой зрелище скорбное и торжественное одновременно. В глубоком кресле у камина, закрыв лицо руками, тихо всхлипывал Фредди Эшфорд — последний отпрыск древнего рода, внезапно ставший обладателем несметного состояния, которое, однако, в ту минуту не приносило ему ничего, кроме животного ужаса. Рядом с ним, словно ангел-хранитель, сидела прекрасная мисс Кларисса Вейн, забыв о собственных страхах и пытаясь утешить юношу кроткими, полными сочувствия словами. У дверей, сохраняя привычную монументальную невозмутимость, замер дворецкий Паркинс, а чуть поодаль, скромно сложив руки на белоснежном переднике, стояла Марта. Инспектор Джепп из Скотланд-Ярда, окончательно сбитый с толку чередой необъяснимых смертей, сидел на краю стула, мрачно уставившись в пол.
Эркюль Пуаро занял своё привычное место в центре комнаты. В этот решающий час мой друг казался воплощением самого правосудия: его маленькая фигура выпрямилась, яйцевидная голова гордо поднялась, а кончики навощённых усов замерли в безупречной, строго вертикальной линии.
— Месье и мадам, — начал бельгиец негромким, но исполненным стальной силы голосом, — кровавая трагедия в Грейстоун-Холле подошла к концу. Должен признаться, в самом начале этого дела я допустил досадную поспешность, позволив внешним деталям сбить себя с толку. Но Пуаро умеет признавать свои ошибки, а главное — умеет заставить свои серые клеточки работать в единственно верном направлении.
Инспектор Джепп недоверчиво хмыкнул, но промолчал. Я же подался вперёд в кресле, затаив дыхание.
— Вся загадка этого дела, — продолжал Пуаро, обводя присутствующих пронзительным взглядом зелёных глаз, — крылась в двух вещах: в мотивах преступления и в показаниях нашего пернатого свидетеля, сэра Ланселота. Спросим себя прежде всего: кому выгодна гибель лорда Реджинальда и троих его наследников? Разумеется, единственному оставшемуся наследнику — месье Фредди! Но мы с вами своими глазами видели, что месье Фредди не мог совершить ни одно из этих убийств. Он был в бильярдной, он сидел у окна во время гибели леди Агаты, и он находился рядом с нами, когда полковника столкнули с лестницы!
— Значит, у него был сообщник! — рявкнул Джепп, вскакивая с места. — Он нанял профессионального убийцу!
— Нет, инспектор! — твёрдо возразил Пуаро. — Месье Фредди понятия не имел о происходящем. Но в этом доме действительно был человек, для которого превращение Фредди Эшфорда в единоличного владельца миллионов стало вопросом жизни и будущего! Человек хладнокровный, решительный, обладающий острым, практичным умом и знающий каждый потайной ход этого старого дома!
Мой друг медленно повернулся к дверям, и его указательный палец замер, направленный прямо на скромную фигурку в накрахмаленном чепце.
— Позвольте представить вам истинного творца этой дьявольской симфонии, господа! Это вы, Марта! Здравомыслящая горничная!
В гостиной повисла мёртвая, оглушительная тишина. Я в изумлении разинул рот, не в силах поверить собственным ушам. Эта румяная, рассудительная девушка, вызывавшая у меня столь искреннее уважение?!
Фредди Эшфорд медленно поднял голову. Его лицо в одно мгновение стало серым, как пепел в камине, а монокль со звоном ударился о пуговицу жилета.
— Марта?! — прошептал он сдавленным голосом. — Но... но зачем?!
— Не притворяйтесь, месье Фредди, — мягко, почти с жалостью произнёс Пуаро. — Ваши письма, которые я обнаружил сегодня утром в шкатулке для рукоделия в комнате прислуги, не оставляют сомнений. Марта — ваша тайная возлюбленная, и вскоре она подарит вам наследника. Разумеется, без гроша за душой вы никогда не решились бы жениться на простой горничной, опасаясь гнева семьи и лишения содержания. А если бы лорд Реджинальд отписал всё состояние постороннему человеку, вы оба остались бы на улице! И тогда эта женщина, чей ум оказался куда острее и беспощаднее вашего, решила взять судьбу в свои руки. Она расчистила вам дорогу к трону, рассчитывая, что благодарный и перепуганный богач немедленно поведёт её под венец!
Марта не упала в обморок и не забилась в истерике. Её лицо лишь слегка побледнело, а румянец сошёл со щёк, обнажив холодные, жёсткие черты фанатички, готовой на всё ради своей цели.
— Докажите это, мистер Пуаро! — бросила она ровным, ледяным голосом. — У меня на всё есть алиби!
— О, ваши алиби были безупречны, дитя моё, но именно они вас и выдали! — торжествующе воскликнул бельгиец. — Начнём с первого вечера. Вы знали, что лорд Реджинальд страдает от приступов подагры и каждый вечер перед сном принимает порошок, который вы сами же ему и приносили. Подменив лекарство смертельным ядом, вы вышли из кабинета и заперли дверь снаружи запасным ключом, который украли у Паркинса! А затем вы подняли тревогу, заявив, что дверь заперта изнутри! Но вы допустили оплошность: вы слишком любите порядок, Марта! Наводя чистоту перед уходом, вы расставили книги на полке по цвету переплётов, потому что не умеете читать по-французски и по-латыни, а затем перевели каминные часы на семь минут вперёд, чтобы создать себе алиби!
— А как же попугай?! — вскричал инспектор Джепп, забыв про свой скепсис. — Откуда эта проклятая птица знала обо всём, что творилось в доме?!
Пуаро снисходительно улыбнулся, погладив усы.
— Ах, сэр Ланселот! Вот где кроется самая изящная разгадка! Попугай не видел убийств, инспектор! Он лишь повторял то, что слышал в кабинете! Вспомните показания самой Марты: днём лорд Реджинальд читал вслух старую пьесу! Именно оттуда птица подхватила фразы про «чёртовы котлеты» и «монокль» — лорд просто подшучивал над своим дворецким! А что касается последних выкриков птицы... Каждое новое убийство Марта репетировала заранее, проговаривая свои действия вслух, как это часто делают люди, страдающие от чудовищного нервного напряжения, когда проходила мимо клетки в холле! «Выпей чайку... Опусти Аврелия... Лети вниз, старый хрыч!» — она сама выдала себя собственным шёпотом, который жако воспроизвёл с пугающей точностью!
— А улики?! — воскликнул я, поражённый до глубины души. — Баранья котлета и синий шёлк?!
— Все просто Гастингс! — взмахнул руками Пуарье. — Синий шёлк — это лоскут от вашей собственной старой нижней юбки, Марта! Вы намеренно подбросили его к дверям кабинета, надеясь бросить тень на невинную мисс Клариссу, которая была одета в синее! И чтобы отвести от себя подозрения во время ночного переполоха в оранжерее, вы выдумали историю о том, что якобы отпаивали мисс Клариссу ромашкой, предварительно подсыпав бедной девушке снотворного, чтобы она не смогла вас опровергнуть! А баранью котлету вы утащили со стола ужина просто потому, что... у вас волчий аппетит, свойственный женщине в вашем положении, и вы похитили её с моего подноса, испугавшись, что по следам зубов на мясе я смогу установить истину!
При последних словах сыщика самообладание окончательно изменило Марте. Она пошатнулась, схватилась за косяк двери и с глухим стоном опустилась на колени, закрыв лицо руками.
— Я делала это ради нашего будущего ребенка, Фредди! — выкрикнула она сквозь рыдания, бросив отчаянный взгляд на побледневшего любовника. — Ради нашей любви!
Но Фредди Эшфорд лишь брезгливо отшатнулся в кресле, словно увидел перед собой ядовитую змею, и пробормотал:
— Уведите её, инспектор... Это чудовище...
Инспектор Джепп с громким щелчком застегнул стальные наручники на запястьях бывшей горничной и, крякнув от восхищения, снял котелок перед моим другом:
— Снимаю шляпу, месье Пуаро! Без ваших серых клеточек мы бы тут до самой Пасхи топтались!
Спустя три дня туман над Грейстоун-Холлом окончательно рассеялся. Мы с Эркюлем Пуаро возвращались в Лондон в уютном купе первого класса. Фредди Эшфорд, потрясённый случившимся до глубины души, благородно пожертвовал часть наследства в пользу сиротского приюта.
 А сам уехал замаливать грехи в далёкие колонии. Очаровательная же мисс Кларисса Вейн получила от него щедрую ренту и, смею надеяться, вскоре позволит мне, капитану Артуру Гастингсу нанести ей визит вежливости в её новом лондонском особняке.
Мой друг мирно дремал у окна, аккуратно сложив руки на животе, но в уголках его губ под безупречными усами блуждала лёгкая, довольная улыбка. И я подумал о том, что, сколь бы причудливы и мрачны ни были хитросплетения человеческих страстей, в старой доброй Англии всегда найдётся место здравому смыслу, рыцарской чести и гению Эркюля Пуаро