Вилли, Вилли! Глава 5

«Вилли, Вилли!»


ЧАСТЬ I. ЖЕЛЕЗО И ХРУСТАЛЬ


ГЛАВА 5. ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА И МУЗЫКА ТЕНЕЙ

Февральский Берлин 1881 года встретил невесту из тихой Силезии пронизывающим восточным ветром, серым слякотным снегом и тяжелым, давящим великолепием Городского дворца.

В день венчания, 27 февраля, в дворцовой капелле невозможно было дышать. Воздух загустел от сладкого, приторного аромата тысяч белых роз и лилий, перемешанного с едким дымом церковного ладана, воском свечей и тяжелыми духами сотен придворных дам. Огромные хрустальные люстры заливали зал безжалостным, ослепительным светом, отражаясь в золотом шитье мундиров, бриллиантовых тиарах и начищенных до зеркального блеска кирасах гвардейцев.

Двадцатидвухлетний Вилли стоял у алтаря, прямой, как струна, в парадном мундире Первого гвардейского полка. Его правая рука, затянутая в белую лайковую перчатку, сжимала эфес палаша, а левая, короткая, привычно покоилась на серебряной перевязи, скрытой складками широкого плаща ордена Черного Орла. Рядом с ним в пышном облаке белого атласа и кружев стояла Дона. Она была бледна до синевы, её руки мелко дрожали, а длинная фата, приколотая тяжелой фамильной короной Гогенцоллернов, казалось, вот-вот сломит её тонкую шею.

Пастор вещал о святости брачного союза, о долге перед Богом и Отечеством, о плодах чрева и нерушимой верности. Вилли смотрел на строгий профиль невесты, на её опущенные ресницы и старательно убеждал себя, что именно сейчас старый, грязный мир умирает навсегда. Вот она — его спасительная пристань. Чистая, покорная, земная. С ней он станет другим: образцовым прусским отцом семейства, безупречным рыцарем без страха и упрека.

Но стоило ему чуть скосить глаза в сторону, на первый ряд почетных гостей, как весь этот хрустальный замок добродетели дал трещину.

Там, у самой мраморной колонны, стояли рядом двое — граф Филипп цу Эйленбург и лейтенант Куно фон Мольтке. Оба в безупречных, с иголочки сшитых парадных мундирах, с орденскими лентами через плечо. Куно смотрел на алтарь с легкой, печальной полуулыбкой, словно присутствовал на похоронах лучшего друга. А Филипп... Филипп поймал взгляд принца. В его темных, бархатных глазах не было ни ревности, ни упрека — лишь глубокое, всепонимающее сочувствие и та самая тихая, заговорщицкая насмешка, от которой у Вилли мгновенно перехватило горло. Взгляд Эйленбурга словно говорил без слов: «Играй свою роль, мой маленький цезарь. Надевай это золотое ярмо. Но мы оба знаем, где бьется твое настоящее сердце».

Вилли судорожно сглотнул и резко отвернулся к алтарю. По спине между лопаток побежала холодная струйка пота. Он сжал зубы, заставляя себя слушать слова пастора, но вместо церковного хора в ушах вдруг зазвучала тягучая, томная мелодия вагнеровского «Тристана», сыгранная тонкими пальцами Филиппа в полумраке Либенберга.

________________________________________

Сразу после душной капеллы свадебная процессия двинулась в Белый зал Городского дворца, где был накрыт парадный банкет на четыреста персон.

Если в церкви Вилли еще мог прятаться за строгим ритуалом молитв, то здесь, под ослепительным огнем тысяч восковых свечей, в густом, тяжелом воздухе, пахнущем жареной олениной, трюфелями, горячим воском и дорогим рейнским вином, ему пришлось надеть маску счастливого, триумфующего жениха.

Он сидел в центре длинного стола на высоком резном кресле рядом с Доной. Молодая принцесса, измученная многочасовой церемонией и тяжестью фамильной короны Гогенцоллернов, которая буквально вдавливала ей виски, почти не притрагивалась к еде. Она сидела неподвижно, опустив глаза в золотую тарелку, и при каждом громком взрыве хохота со стороны генеральского стола вздрагивала, как пойманная перепелка.

Прямо напротив них, по другую сторону гигантской серебряной вазы с орхидеями, сидела Вики. Кронпринцесса не сделала ни малейшей попытки скрыть свое отношение к этому браку. В платье из тяжелого лилового бархата, с холодным, каменным лицом, она лениво ковыряла серебряной вилкой кусок форели и изредка бросала на невестку быстрые, оценивающие взгляды, в которых читалось брезгливое недоумение. Для блестящей дочери британской королевы эта робкая, молчаливая девушка из захолустного силезского поместья была воплощением прусской провинциальной ограниченности.

Вилли перехватил один из таких взглядов матери. Кровь мгновенно ударила ему в лицо. Ему показалось, что мать смеется не над Доной, а над ним самим — над его выбором, над его слабостью, над тем, что он не смог найти себе блестящую европейскую партию. Он резко наклонился к жене и прошипел сквозь стиснутые зубы, не разжимая улыбки для окружающих:

— Выпрями спину, Дона. И ради бога, улыбайся. Моя мать смотрит на тебя так, словно ты кухарка, которую по ошибке посадили за императорский стол.

Дона вздрогнула, подняла на мужа испуганные, полные слез голубые глаза и с усилием растянула губы в жалкой, дрожащей улыбке.

— Прости, Вилли... у меня ужасно разболелась голова от короны... Она такая тяжелая...

— Корона всегда тяжела, — сухо отрезал он, отворачиваясь к своему бокалу. — Привыкай. Ты теперь принцесса Прусская.

В этот момент в дальнем конце стола раздался густой, властный стук ножа о хрусталь. Шум в зале мгновенно стих. Со своего места медленно, тяжело опираясь огромными кулаками о столешницу, поднялся князь Отто фон Бисмарк. В белом мундире кирасира, с желтой лентой ордена Черного Орла через грудь, старый канцлер возвышался над сидящими, как гранитная скала. Его кустистые седые брови были сдвинуты, а под глазами залегли тяжелые мешки, но взгляд оставался острым и тяжелым, как удар палицы.

— Ваше Императорское Величество! Ваше Высочество! Господа! — прозвучал высокий, неожиданно пронзительный для такой медвежьей фигуры голос канцлера, перекрывая шелест шелка и звон приборов. — Сегодня дом Гогенцоллернов обретает новую опору. Мы женим нашего молодого сокола на дочери древней, чистой немецкой крови — без всяких чужеземных примесей и заморских хитростей!

По столу пробежал сдержанный, напряженный шепот. Все поняли, в чей огород летит этот булыжник. Кронпринцесса Вики побледнела так, что даже румяна на её щеках стали похожи на два ярких пятна краски, а кронпринц Фриц тяжело нахмурился и сжал кулак на скатерти.

Бисмарк же, словно не замечая ледяной тишины, повисшей над столом кронпринца, повернул свою тяжелую голову прямо к Вилли и поднял бокал с шампанским:

— Пью за то, чтобы в этом доме отныне рождались только сильные, верные Пруссии солдаты! И за то, чтобы наш молодой принц всегда помнил: настоящая сила трона — не в модных книжках и не в салонных разговорах, а в верности старому, суровому долгу! За молодых!

Зал взорвался оглушительным «Ура!». Офицеры вскочили со своих мест, звеня шпорами и палашами. Вилли тоже поднялся, высоко подняв бокал правой рукой. Внутри у него все кипело от сложной, ядовитой смеси торжества и унижения: он радовался тому, как ловко старый канцлер унизил его мать на глазах у всей Европы, но одновременно кожей чувствовал тяжелую, железную лапу Бисмарка на своем загривке. Старик явно давал понять, что даже в день свадьбы хозяином в империи остается он один.

________________________________________

Ночь после банкета стала для Вилли самым тяжелым испытанием за весь этот бесконечный день.

Когда тяжелые дубовые двери опочивальни в Городском дворце наконец закрылись за фрейлинами и камердинерами, в огромной комнате, обтянутой бледно-голубым лионским шелком, воцарилась мертвая, звенящая тишина. Пахло увядающими белыми розами, воском ночника и холодным камнем старых дворцовых стен.

Дона уже лежала на огромной кровати с балдахином, укрытая до самого подбородка кружевным одеялом. Без короны и тяжелого атласного платья, в простой длинной ночной сорочке из тонкого батиста, с распущенной по подушке светлой косой, она казалась совсем девочкой — испуганной, растерянной и бесконечно далекой от того грозного, жесткого мира, в который её забросила судьба.

Вилли стоял у туалетного столика спиной к кровати. Он уже снял мундир и остался в одной батистовой рубашке. Его правая рука медленно, нервно расстегивала запонку на манжете, а левая — короткая, бледная, с неестественно вывернутой кистью — была плотно прижата к боку. В тусклом свете ночника он видел свое отражение в высоком зеркале: бледное лицо, запавшие глаза, напряженная складка у рта. Ему было двадцать два года, он был наследником величайшей державы континента, но в эту минуту он снова чувствовал себя тем самым семилетним мальчишкой на потсдамском манеже, который боится упасть в грязь на глазах у зрителей.

Он медленно обернулся и подошел к кровати. Дона вздрогнула, сильнее вжалась в подушки, но не отвернулась — лишь покорно, с какой-то жертвенной кротостью закрыла глаза, словно готовилась принять причастие или удар.

Эта её безропотная, холодная покорность вдруг вызвала у Вилли приступ глухого, бессильного раздражения. Не было ни пьяного задора боннской мансарды, где веснушчатая Грета смеялась ему в лицо и грела его своим теплым, живым телом; не было и той сладкой, дурманящей истомы Либенберга, где каждый взгляд и каждое прикосновение дышали тонким, обожающим пониманием. Здесь была только государственная необходимость. Долг. Продолжение династии.

Вилли тяжело опустился на край кровати, чувствуя, как пружины тихо скрипнули в тишине спальни. Он осторожно, стараясь не задеть жену своей изувеченной левой рукой, накрыл её холодные, сжатые в кулачок пальцы своей теплой правой ладонью.

— Не бойся, Дона, — тихо, почти шепотом произнес он, глядя на её бледное лицо в полумраке. В его голосе не было страсти, лишь усталость смертельно измотанного человека. — Я не причиню тебе зла. Спи. Завтра нам рано вставать на утреннюю службу.

Дона открыла глаза. В тусклом свете лампады они блеснули влагой — то ли от облегчения, то ли от тихой, безнадежной обиды. Она чуть повернула голову на подушке и слабо улыбнулась ему.

— Ты такой добрый, Вилли... — прошептала она, прижимаясь щекой к его руке. — Я буду молиться за нас каждый день. Чтобы Господь послал нам много сыновей.

Он кивнул, поцеловал её в холодный, пахнущий лавандой лоб и погасил ночник. Лежа в темноте с открытыми глазами и слушая ровное, спокойное дыхание уснувшей жены, Вилли впервые с ужасающей ясностью понял: он построил вокруг себя идеальную крепость добродетели, но жить в этой крепости ему придется в полном, ледяном одиночестве.

________________________________________

Спустя три месяца после свадьбы это одиночество стало невыносимым.

В их уютном Мраморном дворце в Потсдаме царил образцовый, удушливый порядок. Дона оказалась именно такой, какой он её и видел в Примкенау — доброй, набожной, безгранично преданной и... невыносимо скучной. За ужином она могла часами с искренним увлечением рассказывать о том, как повар пересолил спаржу, сколько пеленок нужно сшить к осени и какую трогательную проповедь произнес утром придворный капеллан. Она не понимала ни тонкой политической иронии, ни музыки, ни живописи, а на любое упоминание о великих планах переустройства Европы лишь кротко вздыхала и советовала мужу выпить на ночь липового чая.

Вилли задыхался. Ему казалось, что его заживо замуровали в мягкую, теплую, пахнущую молоком и лавандой перину. Каждый вечер, после того как Дона уходила в спальню молиться перед сном, он ходил по кабинету из угла в угол, как запертый в клетке волк. Он честно пытался держаться. Неделю, две, месяц. Он не отвечал на письма из Либенберга, запретил себе ездить в Берлин на ночные ужины и заставлял себя читать скучные уставы полевой службы.

Слом наступил в душный майский вечер, когда за окном собиралась первая весенняя гроза.

В девять часов вечера в дверь кабинета тихо постучали, и камердинер, понизив голос, доложил:

— Ваше Высочество, прибыл граф цу Эйленбург. Говорит, что привез ноты новой баллады, которую сочинил специально для вас.

Вилли замер у камина. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Он знал, что должен сказать: «Передайте графу, что я занят и не могу его принять». Он помнил клятву, данную отцу в ту страшную ночь после Либенберга. Но перед глазами вдруг встало унылое завтрашнее утро: бесконечные доклады интендантов, кислый взгляд матери, разговоры о кружевах и прививках от оспы...

— Проси, — глухо выдохнул Вилли, чувствуя, как сердце начинает колотиться с бешеной, радостной силой. — И прикажи подать в малую гостиную рейнского вина. И чтобы нас никто не беспокоил.

Через пять минут в полутемной гостиной, где горели только две свечи на крышке рояля, уже звучал знакомый, обволакивающий бархатный баритон. Эйленбург сидел за инструментом в простом черном фраке, без всяких регалий, и тихо напевал только что написанную им северную балладу о викингах и морских королях. Рядом, в глубоком кресле у окна, курил тонкую папиросу Куно фон Мольтке, вполголоса подыгрывая ему на скрипке.

Вилли сидел на диване, расстегнув тесный воротник кителя, с бокалом золотистого вина в правой руке. С каждым аккордом рояля, с каждой строчкой романтичных, полных грозовой силы стихов Филиппа тяжелая, серая пыль повседневности осыпалась с его души. Здесь он снова был не мужем скучной принцессы и не опальным сыном, а героем древних саг, будущим властелином мира.

Когда затих последний звук скрипки, Эйленбург повернулся на крутящемся табурете и с теплой, мягкой улыбкой посмотрел на принца.

— Ну как, Ваше Высочество? Не слишком ли дерзко для скромного дипломата?

Вилли поставил бокал на столик, провел здоровой рукой по лицу, словно стирая невидимую маску, и тихо рассмеялся — впервые за три месяца искренне и свободно.

— Вы спасли мне жизнь сегодня, Филипп, — произнес он, глядя в темные глаза фаворита с той самой прежней, беспомощной привязанностью. — Еще один вечер разговоров о вышивке и детских чепчиках, и я бы застрелился. Вы с Куно — единственное окно, через которое в мой склеп еще проникает свежий воздух. Обещайте, что будете приезжать каждую среду. Что бы ни случилось.

Эйленбург легко поднялся, подошел к дивану и, по старой привычке, положил прохладную ладонь на здоровое правое плечо принца.

— Каждую среду, мой друг, — мягко пообещал он. — Пока вы нуждаетесь в музыке, мы с Куно всегда будем рядом.

Вилли закрыл глаза, поддаваясь этому привычному, опасному теплу. Он проиграл битву с самим собой. Брак не исцелил его, а лишь сделал его двойную жизнь еще более изощренной и лицемерной: днем — образцовый семьянин и суровый прусский офицер для толпы, а по ночам — восторженный, жадный до красоты и тайной нежности ученик в кругу своих «либенбергских братьев».