Спортивная версия гибели группы Дятлова

Я долго не решался произнести вслух то, что, кажется, понимал или чувствовал раньше. А поняв, не мог уже вернуться к другим версиям — с лавиной, с шарами, с чем угодно, — потому что моя объясняла всё разом: палатку, разрезанную изнутри, частично разутых и раздетых людей под снегом, странное расположение тел.

Да, я допускаю, что утром 2 февраля 1959 года — примерно в половине десятого — группа Дятлова устроила над склоне высоты 1079… соревнование. Командное, спланированное, заранее оговорённое состязание. Вероятно, идея принадлежала самому Игорю Дятлову. Хотя не могу исключить, что сценарий мог подсказать и Золотарёв — человек фронтовой школы, привыкший к учебным тревогам, к выдвижениям по команде, к той жестокой игре на скорость и слаженность, которую война прописала его поколению на уровне рефлексов. А Дятлов мог поддержать старшего товарища — из опасения прослыть человеком слабым и нерешительным.

Замысел, вероятно, вызревал постепенно и окончательно был озвучен и утверждён накануне, у лабаза, — возможно,  на импровизированном комсомольском собрании группы. И, признаюсь, мне кажется, что решающую роль тут сыграл не только спортивный азарт, но и самолюбие: Дятлову было важно не спасовать перед женской частью группы, принявшей идею с бурным, эмоциональным одобрением. Мужская гордость и гордость лидера — в одной связке.

Дятлов решает ввести запрет на фотосъёмку мероприятия, ибо оно не значилось в плане похода и несло в себе риски, потому и не подлежало документированию до момента своего успешного финала. Может быть, этим и объясняется то, что на плёнках не осталось ни одного кадра состязания.

Но прежде чем осуществить
задуманное, предстояло разведать место проведения мероприятия. Я допускаю, что 1 февраля, при обустройстве лабаза, было решено — и, быть может, вновь с подачи Золотарёва, человека, знавшего цену рекогносцировке, — выслать на склон небольшую группу: Дятлов и Золотарёв как командиры будущих команд, а с ними, гипотетически, ещё двое самых опытных туристов. Пока остальные заканчивали обустройство лабаза и готовили лагерь к передислокации, четвёрка выдвинулась в сторону высоты 1079, и у неё была задача: выбрать место под палатку — ту самую точку старта; наметить две контрольные точки для команд; и — снова я слышу в этом голос фронтовика — соорудить аварийное убежище, настил, к которому можно отступить, если обстановка осложнится. С той самой мыслью, знакомой каждому, кто ходил в бой: запасной выход должен существовать до того, как он понадобится.

Суть же самого замысла мне видится такой. Группа делится на две команды. По условному сигналу (вероятно, подаваемому Дятловым, находящимся вне палатки) — учебной тревоге — обе команды одновременно покидают укрытие и предельно ускоренно выдвигаются вниз по склону, каждая к своему ориентиру: у команды Дятлова - это тот самый кедр, у команды Золотарёва —нечто, находящееся  близ берега ручья. У ориентира — разжечь костёр. Потом ускоренным маршем вернуться к палатке. Побеждает та команда, которая первой приступит к её ремонту.

 После поступившего стартового сигнала  палатку предполагалось разрезать: два разреза (номер 2 и номер 3 в акте экспертизы) для двух команд.  Это действие было заранее оговорено сценарием состязания. Третий же разрез (у Чуркиной - номер 1), более неловкий, мог принадлежать слабой, неопытной руке — Колмогоровой или Дубининой. Деталь, которая при других объяснениях висит в воздухе, здесь чётко ложится в схему.

Дятлов, судя по всему, продумал состязание тщательно. Командиром второй группы он назначает Золотарёва — опытного, бывалого. Дубинину и Колмогорову развёл по разным командам, чтобы уравнять составы, — и, вероятно, не только ради равенства: девушка в отряде — это сдерживающий фактор, гарантия против глупых рисков. Выдвижение обеих команд задумывалось совместным, с разделением лишь на финальном отрезке — для взаимной страховки. И главное: мероприятие было привязано к погодному «окну», к тому короткому затишью, без которого затею нельзя было начинать вовсе. Может быть, именно поэтому палатка стояла на склоне — не из соображений «стратегии Дятлова» с её кратчайшим маршрутом на Отортен, а просто потому, что это была оптимальная точка старта. Возможно, в сознании дятловцев будущее состязание к тому утру уже заслонило изначальную цель похода.

Зачем всё это? Я перебирал причины и находил их вполне естественными для той эпохи и тех людей. Отработка базовых туристских навыков: установка и срочный ремонт палатки, розжиг и поддержание костра в осложнённых погодных условиях. Сплочение коллектива, взаимовыручка — поход тогда был не только отдыхом и развлечением, но и воспитанием. Обмен опытом между разновозрастными участниками: студентам и молодым специалистам — солидность Золотарёва, ему — общение с молодёжью. И, наконец, простая психологическая разрядка после длительного рутинного лыжного перехода — по-человечески понятное желание встряхнуться.

Но был и ещё один слой —идеологический. Попробуйте вспомнить, чем тогда жила страна. Она готовилась к XXI внеочередному съезду партии — событию, которое официально объявлялось историческим рубежом, разворотом к строительству коммунизма. На заводах — доски почёта и социалистические обязательства, в школах — линейки, в институтах — собрания, где каждую историю покорённой вершины обязательно переводили на язык долга: так отвечает комсомол Родине. Сам поход дятловцев был формально приурочен к съезду — и, судя по воспоминаниям Юрия Юдина, лишь для того, чтобы получить освобождение от работы. Но я допускаю большее: сама идея похода и соревнования внутри него могла нести подлинную, а не бумажную идеологическую подоплёку. Эпоха социалистического соревнования была в разгаре — его призывали внедрять и усиливать во всех коллективах, от цеха до геологической партии, — и для человека дятловского склада провести собственное, подлинное соревнование на высоте 1079, было естественным продолжением этих устремлений. Здесь, вдали от цивилизации, идеология и спорт совпадали прочно: кто быстрее, кто дружнее, кто выносливее. Дятлов, идейный и политически грамотный комсомолец, вполне мог видеть в своём начинании достойный подарок проходящему в те дни в Москве съезду — и, возможно, намеревался развивать и распространять этот спортивно-туристский почин и в дальнейшем, а ход состязания и его итоги вписать в общий отчёт о походе. Вполне возможно, что решение о проведении соревнования было оформлено на том самом импровизированном комсомольском собрании у лабаза — с голосованием, с уставными формулами, которые сегодня звучат плакатно, а тогда были дыханием жизни. Мне кажется, что дятловцы не просто "играли в тревогу" — они проживали её как маленькую общественную акцию: взять спортивную высоту не для себя, а как бы от имени коллектива, института, комсомола. В этом нет ни насмешки, ни обиды — только правда эпохи: людям искренне хотелось быть на высоте и ради самих себя, и ради своей страны.

А что до странностей с одеждой — той, что на телах потом нашли чужие свитера и куртки, — тут я, честно говоря, вижу почти мальчишество, граничащее с дурачеством. Прозвучал сигнал «тревога», в палатке стихийно сложилась атмосфера шутливой суматохи, каждый хватал первое, что попадалось под руку. А выходить без обуви, в одном свитере? Думаю, часть группы, самая молодая и самая задорная, решила усложнить упражнение сознательно — добавить экстремальности, проверить себя, сэкономить драгоценные секунды и вырвать у соперников первое место. Не исключаю, что свою лепту в это решение внесла весьма скромная доза алкоголя.

И вот утром 2 февраля, около половины десятого — прозвучал сигнал, и команды стартовали. Добрались до ориентиров — и тут я допускаю резкое ухудшение погоды: ураганный ветер, пурга, резкое падение температуры. Погодное «окно», которого так ждали, захлопнулось стремительно — именно в те минуты, когда возвратиться к палатке было уже невозможно.
У кедра — по моей реконструкции — возникли разногласия. Колмогорова, вопреки общему решению  оставаться у костра в ожидании смены погоды, решила возвращаться к палатке. За ней,  по просьбе Дятлова, ушёл Слободин — удержать, остановить. Какое-то время спустя, Дятлов сам пошёл за ними, а Дорошенко и Кривонищенко оставил у кедра — поддерживать огонь. Это, кстати, почти буквально сходится с той картиной, которую рисует  следствие: два тела у костра и тела ушедших в сторону палатки.

А вторая команда… Золотарёв, Колеватов, Тибо-Бриньоль и Дубинина так и не сумели разжечь костёр — или не смогли удержать огонь в налетевшей пурге. Вероятно, они, возвращаясь к палатке (или следуя в сторону настила), вышли к высокому обрывистому берегу ручья. И сорвались. Золотарёв, Дубинина и Тибо-Бриньоль покатились вниз, в овраг, к промёрзшему руслу, — и ударились о камни и твёрдый неровный грунт. Сверху на них навалились громоздкие фрагменты снежного козырька, образовавшегося от надува ветра. Колеватов, замыкавший группу, единственный устоял на краю.
И вот здесь, мне кажется, — самая горькая страница всей этой истории. Он спускается к упавшим. Щупает пульс, зовёт по именам, пытается поднять, усадить, встряхнуть. Но трое тяжело раненых — это не ноша для одних рук, и Колеватов понимает то, что понимать страшнее всего: в одиночку ему не справиться. Нужны люди. Нужна помощь. И он идёт за ней - к кедру, к огню, где  к тому времени должны были находиться только Дорошенко и Кривонищенко.
Но у кедра его ждёт тишина. Оба товарища — без признаков жизни; догоревший костёр, примятый снег, ни единого движения. Человек в пурге, у которого отняли последнюю надежду, обычно ломается. Колеватов не сломался — он стал действовать по-фронтовому: расчётливо и точно. Снимает и срезает с погибших одежду — кофты, куртки, всё тёплое, что может спасти живых: мёртвым тепло уже не нужно, и в этом страшном уравнении нет ничего постыдного, есть только голая арифметика выживания. С этой ношей он выходит к настилу — к тому самому аварийному убежищу, что обустраивали накануне во время рекогносцировки. Оставляет одежду там,  чтобы высвободить руки: тащить человека по снегу можно только свободными руками, и каждая лишняя вещь — это минуты, которых больше нет.
И тогда он в последний раз идёт к оврагу — за Золотарёвым, Дубининой и Тибо-Бриньолем, чтобы перенести их на настил, укрыть, начать спасать. Я представляю этот последний переход: пурга, мороз, ураганный ветер. Счёт на минуты, руки, которые уже не чувствуют пальцев. Но у оврага тишина — уже полная. Все трое — без признаков жизни. Спасать больше некого. Помогать больше некому. Он остаётся рядом с телами товарищей — потому что уйти в такую минуту значит перестать быть собой, — и суровая уральская стужа делает остальное.

Оставалась, правда, одна вещь, которая долго не давала мне покоя. Ни одной фотографии. Ни одной строчки в дневниках. И тогда я вспомнил о «Вечернем Отортене» — о том первом и последнем выпуске боевого листка, который нашли в палатке. Я допускаю, что прямое или хотя бы косвенное указание на предстоящее состязание там всё-таки было. Автор листка либо пренебрег запретом Дятлова освещать мероприятие, либо запрет был озвучен уже после того, как листок был готов, — а у Дятлова просто не осталось времени на правку.
И вот здесь, по-моему, сходятся концы. Я представляю себе следователя Иванова, который держит в руках боевой листок группы Дятлова — и как тот, сопоставив его содержание с расположением тел, с разрезами на скате палатки, прочими обстоятельствами этого, на первый взгляд, запутанного дела, понимает: никакой внешней силы не было, люди покинули палатку добровольно и по собственному замыслу, ради некого командно-спортивного мероприятия. Но — и это принципиально — дятловский почин был окрашен в боевом листке политически. Если он и впрямь задумывался как своего рода комсомольский подарок XXI съезду КПСС, то крах его — со всеми девятью жертвами — не подлежал разглашению в том виде, в каком он произошёл. Я не исключаю, что и в самом тексте листка состязание могло подаваться с отсылкой к идеологической подоплёке — к духу социалистического соревнования, к тем решениям съезда о внедрении соревновательных форм между коллективами, которые тогда были на слуху.
Иванов же — как я себе это представляю — после консультаций с партийными органами разных уровней принял взвешенное, идеологически выверенное решение: не разглашать те обстоятельства, при которых произошла массовая гибель советских граждан. «От народа были скрыты истинные причины гибели людей, а эти причины знали считанные единицы: бывший первый секретарь обкома А. П. Кириленко, второй секретарь обкома А. Ф. Ештокин, прокурор области Н. И. Клинов и автор этих строк, занимавшиеся расследованием дела» — так, по крайней мере, писал сам Лев Иванов в статье «Тайна огненных шаров». И, может быть, в первоначальном черновике той же статьи он описывал события именно так, как описываю их я, — а потом, поддавшись убеждениям редактора, посчитавшего, что читателю не нужна столь прозаическая причина гибели девятерых туристов, просто-напросто заменил скучную для того смутного перестроечного времени правду на эффектную «версию огненных шаров».

Я не берусь утверждать, что всё было именно так. Я лишь показываю, как одна и та же цепь фактов — разрезы изнутри, раздевание у кедра, разбросанные тела, отсутствие фотосвидетельств — складывается в картину без единого внешнего насилия. Добавлю, пожалуй, только одно: самые простые объяснения могут оказаться самыми правдоподобными, а самые броские и замысловатые —весьма далёкими от правды. И как горько осознавать, что то,  начинавшееся как следствие задора молодости, как дружеское состязание, как подарок к партийному съезду, закончилось на заснеженном склоне Холат-Чахля — и в архивных папках, где правду заменили легендой.