Наташа Вертер и овечка Долли

 Наташа как раз наливала чай, когда в дверь постучали — так отчаянно, будто за порогом рушился мир. Она приоткрыла дверь — и на пороге стоял он: Страдания юного Вертера. В плаще, с тёмными кругами под глазами, с букетом увядших роз, которые, казалось, страдали вместе с ним.

— О, Наташа… — прошептал он, уронив одну розу прямо на коврик. — Жизнь — это боль. Любовь — это боль. Даже эти тапочки на коврике — и те причиняют боль своей обыденностью!

Наташа вздохнула, подобрала розу и сказала спокойно:

— Проходи. И не наступай на кота — он и так сегодня слишком много понял о бренности бытия.

Вертер вошёл, уронил плащ на стул, сел и уставился в чашку, будто в ней отражалась вся трагедия мироздания. И тут из кухни вышла Долли. Не спеша, с достоинством, будто она не овца, а хозяйка квартиры.

— Бе-е, — сказала Долли, глядя на Вертера так, словно видела все его страдания насквозь — и они ей показались слегка преувеличенными.

Вертер вздрогнул.

— Кто… кто это? — прошептал он.

— Это Долли, — ответила Наташа, ставя перед ним тарелку с печеньем. — Она живёт у нас временно. Пока не решит, хочет ли быть символом науки или просто овцой, которая любит сушки.

Долли подошла ближе, понюхала край чашки и снова проблеяла:

— Бе-е. То есть: «Ты слишком драматизируешь».

— Как ты смеешь?! — вскричал Вертер, вскакивая так резко, что стул чуть не упал. — Я страдаю! Мои чувства — это не шутка! Это крик души!

Долли наклонила голову, будто пыталась разобрать, из чего состоит этот крик. Потом боднула пустую вазу — не со зла, а чтобы проверить, насколько хрупким может быть мир. Ваза не разбилась, но слегка звякнула, и этот звук прозвучал как ироничное «хм».

— Ты не понимаешь! — продолжал Вертер, размахивая руками. — Любовь — это пламя, которое сжигает изнутри! Это буря, это бездна!

Долли фыркнула, подошла к окну, посмотрела на уличный фонарь, потом снова на Вертера — и сказала чётко, почти по слогам:

— Бе. Е. То есть: «А я просто хочу есть».

Наташа не выдержала и хихикнула.

— Знаешь, Вертер, — сказала она мягко, — иногда чашка чая и одна нормальная беседа спасают лучше, чем сто писем в никуда.

— Но я должен страдать! — возразил Вертер, прижимая руку к груди. — Это мой путь! Моя судьба!

— Твоя судьба сейчас — не уронить печенье, — заметила Наташа.

В этот момент в прихожей снова замерцало, и появился Тень отца Гамлета. Он огляделся, поправил свой призрачный воротник и вздохнул:

— Опять страсти. В моё время трагедии были масштабнее. А тут… овца спорит с юношей, который страдает от того, что ему не ответили в мессенджере.

— Я страдаю не из-за мессенджера! — возмутился Вертер. — Я страдаю из;за вечности! Из;за невозможности быть понятым!

Долли подошла к нему, боднула колено — совсем легонько, как бы говоря: «Я тебя поняла. Теперь дай сушки».

И вдруг Вертер замер. Посмотрел на Долли. На её простую, немного упрямую мордочку. На то, как она терпеливо ждала, будто знала: мир не обязан быть сложным, чтобы быть настоящим.

— Знаешь… — тихо сказал он, опуская руки. — Может, иногда достаточно того, что кто-то просто стоит рядом и смотрит. Даже если это овца.

Долли кивнула — насколько овца вообще может кивать — и подтолкнула носом пакет с сушками.

— Вот это я понимаю, — пробормотал Тень отца Гамлета. — Наконец-то хоть кто-то перешёл от пафоса к делу.

Наташа разлила чай. Вертер взял чашку, сделал глоток, и впервые за вечер в его глазах мелькнуло что-то похожее на спокойствие. Долли устроилась у его ног, положила голову на тапочки и закрыла глаза — будто сказала: «Теперь всё в порядке. Мир не рухнул. Можно просто посидеть».

А Тень отца Гамлета, постояв ещё немного, тихо растворился в полумраке прихожей, бросив напоследок:

— Пожалуй, это была самая мудрая трагедия, которую я видел за последнее столетие.