Вилли, Вилли! Глава 6

«Вилли, Вилли!»


ЧАСТЬ I. ЖЕЛЕЗО И ХРУСТАЛЬ


ГЛАВА 6. ТРИ КОРОНЫ ЗА ОДИН ГОД

За семь лет после свадьбы с тихой, силезской принцессой Доной жизнь Вилли внешне превратилась в образцовую открытку прусского благочестия. В их уютном Мраморном дворце на берегу Святого озера в Потсдаме по широким коврам уже топали четверо маленьких сыновей в матросских костюмчиках, в детской пахло теплым молоком, лавандой и яблочным пирогом, а сама Дона, слегка располневшая после частых родов, покорно несла свой крест идеальной немецкой жены.

Но за этой пасторальной ширмой скрывался ледяной, изматывающий ад. Вилли так и не научился быть нежным. Своих сыновей он муштровал с той же беспощадной жестокостью, с какой когда-то Хинцпетер муштровал его самого. А на саму Дону, чья простодушная набожность и отсутствие блеска начинали его раздражать, он срывал всю злость, копившуюся от вечного ожидания власти.

В один из сырых, промозглых вечеров начала марта 1888 года в Мраморном дворце стояла гробовая тишина. В камине потрескивали березовые дрова, отбрасывая багровые блики на тяжелые портреты предков. Вилли нервно мерил шагами кабинет, заложив правую руку за спину, и с каждым поворотом его лакированные сапоги глухо, злобно стучали по паркету.

Дона сидела у окна с пяльцами в руках, при свете настольной лампы вышивая очередной алтарный покров для местной кирхи. При каждом резком повороте мужа её плечи едва заметно вздрагивали.

— Девяносто один год! — вдруг сорвался Вилли, останавливаясь посреди комнаты и сжимая кулак так, что побелели суставы. В его глазах горел лихорадочный, почти безумный огонь. — Дед лежит в Берлине без сознания, врачи пичкают его морфием, чтобы он не кричал от боли в почках, а вся империя замерла, как парализованная! И кому перейдет корона, Дона? Кому?!

Дона медленно опустила пяльцы на колени. Её мягкое, доброе лицо было бледным, под глазами залегли темные тени.

— Твоему отцу, Вилли, — тихо, робко ответила она, опуская взгляд. — Он законный наследник. И он так страдает сейчас в Сан-Ремо... Матушка пишет, что ему совсем тяжело дышать после этой ужасной операции на горле.

— Операции?! — горько, ядовито рассмеялся Вилли, подходя вплотную к креслу жены. От него пахло дорогим табаком, кожаным ремнем портупеи и холодным ночным воздухом, принесенным с плаца. — Это не операция, а убийство, которое устроила моя собственная мать! Она притащила этого шарлатана из Лондона, этого сэра Морелла Маккензи, чтобы скрыть, что у отца рак! Она не хочет признавать, что он безнадежен, потому что боится потерять свою будущую корону императрицы! Представь себе этот позор, Дона: великой Германской империей будет править немой калека с серебряной трубкой в горле, за спиной которого всем будут заправлять его английская жена и лондонские либералы!

Дона вздрогнула и прижала руки к груди, словно защищаясь от этого потока холодной, безжалостной ярости.

— Не говори так об отце, Вилли, прошу тебя, — прошептала она, и на ресницах у неё заблестели слезы. — Он умирает. Неужели в тебе не осталось ни капли жалости?

Вилли замер. На мгновение его лицо исказила судорога — та самая детская боль, которую он так тщательно прятал за офицерской выправкой. Он отвернулся к темному окну, за которым шумел холодный мартовский ветер.

— Жалость — роскошь для частных лиц, Дона, — глухо произнес он. — Государство не терпит жалости. Я уже говорил с Бисмарком. Старик со мной согласен: если отец не сможет править, регентом должен стать я. И я не позволю им превратить Пруссию в английскую колонию.

________________________________________

Через четыре дня, 9 марта 1888 года, в тусклом, затянутом низкими свинцовыми тучами Берлине ударили в набат все церковные колокола. Старый кайзер Вильгельм I скончался.

А еще через два дня сквозь снежную пургу из солнечного итальянского Сан-Ремо в Потсдам примчался траурный специальный поезд. Новый император Германии, Фридрих III, вступал на престол своих предков не на белом коне под рев ликующей толпы, как в 1871 году, а закутанный в тяжелую меховую шубу, с помертвевшим, землистым лицом и шеей, туго замотанной белым шелковым шарфом, под которым пряталась серебряная трахеотомическая трубка.

В полутемном кабинете дворца Шарлоттенбург, куда перевезли умирающего монарха, стоял тяжелый, удушливый запах карболки, йодоформа, сладкого лекарственного эфира и увядающих траурных венков.

Фридрих III сидел в высоком вольтеровском кресле, укрытый пледом до самой груди. Его некогда могучая, богатырская фигура высохла, превратившись в обтянутый желтой кожей скелет. Роскошная русая борода стала совсем седой и редкой. Единственное, что осталось в нем прежним, — это его огромные, чистые голубые глаза, в которых теперь застыла нечеловеческая мука и ясное, страшное понимание близкого конца.

Рядом с креслом на низком табурете сидела Вики — теперь уже императрица Виктория. Она не плакала. За эти месяцы борьбы за жизнь мужа её лицо превратилось в каменную маску с плотно сжатыми губами и горящими, лихорадочными глазами. Она отчаянно, до последней капли крови цеплялась за эти считаные недели власти, пытаясь успеть провести хотя бы тень либеральных реформ, о которых они мечтали тридцать лет.

Дверь кабинета распахнулась без стука. В комнату быстрым, чеканным шагом вошел двадцатидевятилетний Вилли — теперь уже кронпринц. На нем был парадный мундир гвардейских гусар с траурной креповой повязкой на левом рукаве. Он остановился в трех шагах от кресла отца и щелкнул каблуками, словно явился не в больничную палату к умирающему родителю, а на доклад к командиру корпуса.

— Ваше Императорское Величество, — громко, почти крича, словно глухому, отчеканил Вилли, избегая смотреть на мать. — Полки берлинского гарнизона приведены к присяге. Канцлер князь Бисмарк ожидает в приемной. Поскольку состояние вашего здоровья не позволяет вам лично принимать парады и вести дела в рейхстаге, я готов немедленно взять на себя все обязанности регента.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как с тихим, булькающим свистом входит и выходит воздух через серебряную трубку в горле императора.

Фридрих III медленно поднял дрожащую, исхудавшую руку. Он не мог произнести ни звука — рак сожрал его голосовые связки. С мучительным усилием он взял с маленького столика грифельную доску и кусок мела. В тишине кабинета противно, царапающе заскрипел мел. Император писал крупными, неровными буквами, тяжело дыша от напряжения. Затем он повернул доску к сыну.

На черном аспидном поле белели всего четыре слова:

«Я ЕЩЕ ЖИВ. УЙДИ.»

Вилли побледнел так, что на щеках проступили красные пятна. Его правая рука судорожно дернулась к эфесу палаша. В этот миг он встретился взглядом с матерью. Вики смотрела на него с таким ледяным, уничтожающим презрением, с такой бездонной ненавистью, словно перед ней стоял не собственный первенец, а мародер, пришедший обшарить карманы еще не остывшего мертвеца.

— Пока твой отец дышит, Вильгельм, — произнесла она тихим, звенящим от ярости голосом, — император здесь он. И мы не нуждаемся ни в твоем регентстве, ни в твоем стервятническом нетерпении. Оставь нас.

Вилли сжал зубы до хруста, резко повернулся через левое плечо и вылетел из комнаты, громко хлопнув тяжелой дубовой дверью.

________________________________________

Эти девяносто девять дней правления Фридриха III превратились для Берлина в жуткий, затянувшийся театр теней. Умирающий император почти не вставал с постели, изводя горы грифельных досок на приказы, которые Бисмарк и молодой кронпринц тут же саботировали за его спиной. Вилли уже не скрывал своего торжества: он объезжал полки, принимал парады и открыто говорил генералам, что «старый порядок заканчивается, а с ним уйдет и английское засилье».

Развязка наступила в душный, грозовой день 15 июня 1888 года.

Еще с утра над Потсдамом сгустились черные тучи, воздух стал тяжелым, липким, пахло озоном и мокрой землей. В Новом дворце, в той самой комнате, где двадцать девять лет назад в муках родился сам Вилли, умирал его отец.

В одиннадцать часов утра сердце Фридриха III остановилось.

Вики опустилась на колени у постели мужа, уткнувшись лицом в его холодеющую руку. Впервые за все эти страшные месяцы из её груди вырвался глухой, звериный стон. Она осталась одна — в чужой, ненавидящей её стране, без мужа, без защиты, во власти собственного сына, которого она сама когда-то отдала на растерзание Хинцпетеру.

Она еще не успела подняться с колен, как снаружи, со стороны дворцового парка, донесся резкий, пронзительный звук кавалерийских труб и тяжелый, мерный топот сотен сапог.

Вики медленно встала и подошла к высокому окну. То, что она увидела, заставило её застыть от ужаса.

Весь Новый дворец был оцеплен плотным кольцом красных гвардейских гусар. Солдаты с обнаженными саблями стояли у каждой двери, у каждого окна, не выпуская из здания ни единого слугу, ни одного врача. На дворе, под первыми крупными каплями начавшегося ливня, сидел на вороном коне новый император Германии — кайзер Вильгельм II. В блестящей кирасе, с серебряным орлом на шлеме, он лично отдавал приказы офицерам, размахивая здоровой правой рукой.

Он приказал оцепить дворец в ту самую минуту, когда отец испустил последний дух. Он искал тайные либеральные бумаги и дневники покойного императора, боясь, что мать успеет переправить их в Англию королеве Виктории. Ему было плевать на горе матери, плевать на еще не остывшее тело отца. Старый мир рухнул. В двадцать девять лет, с изувеченной рукой, с неутоленной жаждой величия и страшной тайной Либенберга за спиной, он наконец получил то, ради чего его ломали с детства. Империя принадлежала ему.