Памяти Нины Николаевны Садур

Сегодня день памяти Нины Николаевны Садур. О ней хочется говорить не торжественно, а ясно — так, как говорит абсурд: без утешения, но и без отчаяния. Её «Уличенная ласточка» (1981) до сих пор звучит остро, потому что речь в ней не о быте, а о невозможности жить в предложенных обстоятельствах.

Это камерная, почти физиологически ощутимая история распада семьи. Квартира здесь не фон, а главная декорация и приговор: однокомнатная квартира на последнем этаже высотки, одни сутки, четверо людей. Замкнутое пространство превращается в психологический детектив, где ищут виновного, а находят лишь пустоту.

Аллочка (Лулочка) — хрупкая, «занебесная» натура. Её тянет к окну, в простор, прочь от обывательской жизни. Её сравнивают с ласточкой — птицей, которая не создана для земного быта. Она словно застигнута врасплох — уличена — самой жизнью; душа пытается вырваться из материальных рамок, и это усилие делает её почти невидимой среди вещей. Андрей, напротив, чувствует себя в квартире-клетке уверенно: приводит туда любовницу и собирается заклеить окно. Для него стена — защита. Для неё окно — единственный выход, даже если за ним ничего нет.

Драматург исследует разрушение дома и семьи как мировоззренческий кризис, когда высокое сталкивается с профанным. Квартира становится для Андрея обжитой клеткой, а для Аллочки — порогом между небом и землёй. Пьеса о том, как человек пытается уличить другого в измене, но в итоге уличает собственную неспособность жить в предложенных обстоятельствах. Это очень камерная ситуация: мир молчит, стены сжимаются, а герой должен выбрать — закрыть окно или смотреть в него.

Здесь естественно вспомнить Альбера Камю. Для него абсурд рождается не в мире самом по себе и не в человеке самом по себе, а в их встрече: человек требует смысла и ясности — мир отвечает молчанием. Садур строит ту же ситуацию сценически. Квартира — это молчащий мир, сжатый до стен; окно — требование простора, смысла, иного воздуха. Аллочка не героиня-бунтарь в романтическом смысле, но её тяга к окну — бунт ясности: она видит клетку и отказывается называть её домом. Андрей, заклеивающий окно, выбирает привычку вместо ясности — то, что Камю назвал бы бегством от абсурда, хотя и без морализаторства. У Камю в «Постороннем» суд уличает Мерсо, но подлинный приговор — его неспособность играть по правилам; у Садур уличение в измене оборачивается уличенностью в неспособности жить в предложенных обстоятельствах. И там, и здесь нет утешения: есть требование не лгать себе. Камю заканчивает «Миф о Сизифе» словами о том, что Сизифа надо представлять счастливым; Садур не даёт такого жеста. Но её отказ закрыть окно родственен бунту Сизифа: не примирение с клеткой, а мужество смотреть.

Пьеса шла в театрах России и за рубежом. Среди заметных постановок — спектакль Калининградского драматического театра (реж. Павел Прибыток), который сама Садур называла одной из немногих точных постановок. В 1999 году Кирилл Серебренников снял по мотивам пьесы сериал «Ласточка» — не прямую экранизацию, а вольную интерпретацию её мотивов. Абсурд не переводится дословно; он меняет форму, но не исчезает.

Для Нины Николаевны «Ласточка» была не просто бытовой драмой, а способом говорить о духовном поиске и о том, что писатель создаёт «для Бога», а остальные — лишь попутчики. В этом нет высокомерия; есть трезвость одиночества. Сегодня, вспоминая Нину Николаевну, стоит перечитать эту вещь. Она по-прежнему бьёт точно в цель — потому что говорит о том, что не лечится: о человеке, который не умеет жить в клетке и не умеет без неё.
Царствие Небесное и светлая память тебе, Нина Николаевна!
Помню и благодарю за дружбу, которая жила до самого конца.