Орёл и Ясир Арафат

Ну не буду же я рассказывать, как сидел в одном бараке особого режима с Вовой по кличке Орёл — человеком, который, по его собственным словам, в составе отдельного секретного подразделения КГБ выполнял задание: доставить в Москву Ясира Арафата. Слетали, если мне не изменяет память, в Ливан. Там приняли — арестовали — его деликатно, почти с извинениями, будто речь шла не о пленнике, а о госте, которого задержали в чужом доме непогодой. Потом на самолёте доставили в Москву, где с ним побеседовали — вежливо, негромко, с той особой советской внимательностью, от которой становится не по себе, — и отвезли обратно. Всё, как полагается: привезли, поговорили, увезли. Осталось только расписаться в журнале посещений.

Вы всё равно не поверите. И правильно. Сказочников в ту пору было много, и каждый второй носил в кармане если не орден, то секретное задание, а если не задание, то хотя бы право на отдельную историю — желательно с грифом «совершенно секретно» и печатью, которую потом можно было предъявлять в очереди за кефиром. Но этот тип был очень неординарный. Он запомнился мне своей фактурой: крупный, тяжёлый, с лицом, будто вырубленным из старого дерева,напоминающий Александра Дюма (старшего).
Он говорил тихо, и от этой тишины небыль становилась плотнее, почти осязаемой. Такие люди, знаете ли, внушают доверие уже тем, что не пытаются вам понравиться.

Он рассказывал, а я видел ливанскую ночь, в которой не было ни улиц, ни моря — только декорация, нарисованная на жести, и луна, прибитая к ней двумя гвоздями. Видел самолёт без огней, где Арафат в чёрно-белом клетчатом платке сидел напротив, и чай в стакане не колебался, хотя турбулентность, судя по рассказу, была изрядная. Видел Москву, где шёл снег, хотя был май, и людей, которые говорили с ним так вежливо, будто возвращали в чужую библиотеку давно просроченную книгу. А потом его увезли обратно — так же тихо, так же аккуратно, словно ничего и не было. На аэродроме, если верить Вове, ему выдали расписку: мол, пассажир доставлен, беседа проведена, претензий не имеется. Расписку, разумеется, потом съел кто-то из сопровождения — не то от секретности, не то от голода. Впрочем, в нашей стране бумаги всегда ели охотнее, чем колбасу: и полезнее, и дефицита не создаёт.

Вова говорил, а тень его на стене жила отдельно. Она то отставала, то забегала вперёд, то складывала руки на груди с видом человека, который всё это уже слышал и не одобряет. И весь его рассказ был похож на архив, где папки сшиты не нитками, а табачным дымом, а на каждой стоит гриф: «Хранить вечно. Уничтожить при первой возможности». Замечательная формулировка, между нами: хранить вечно, но уничтожить. Так у нас, в сущности, и живут — от одного указа до другого, с вечной готовностью к уничтожению. Может, так и было. Может, и нет. Но я до сих пор помню эту фактуру — и то, как в бараке пахло мокрой штукатуркой, далёким керосином и чужой, невозможной жизнью.

Судьба, если вдуматься, вообще любит такие сюжеты: в них нет ни вины, ни подвига, ни даже внятной развязки, а есть только человек, который вдруг оказался ближе к истории, чем ему полагалось по штатному расписанию. И потом всю жизнь рассказывает об этом тихо, с оглядкой, будто до сих пор ждёт, что за ним придут и попросят вернуть чужую расписку. А заодно — объяснить, почему в его рассказе майский снег идёт в Москве, а луна прибита гвоздями. Хотя, если честно, в нашей стране объяснять ничего не надо: у нас и не такое принимают к сведению. Главное — вовремя съесть документ.

(Из воспоминаний)