Вилли. Вилли! Глава 8

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ II. КОРОНА И ТЕНЬ


ГЛАВА 8. ИМПЕРАТОРСКИЙ ТЕАТР

В начале 1890-х годов Берлин превратился в гигантскую театральную сцену, где пьеса менялась трижды в день, а главную, единственную и неповторимую роль играл тридцатидвухлетний кайзер.

Избавившись от тяжелой, давящей тени Бисмарка, Вильгельм II словно сорвался с цепи. Ему хотелось быть везде, видеть все и переделывать все по своему вкусу. Утром он будил столицу оглушительным топотом конных егерей, врываясь на плац в белом мундире кирасира; в полдень появлялся в рейхстаге уже в темно-синем сюртуке адмирала, с кортиком на поясе; к пяти часам переодевался в красный доломан гусара смерти для чаепития с генералами, а вечером сиял в ложе Королевской оперы в ослепительном белом фраке с бриллиантовой звездой ордена Черного Орла.

Придворные за глаза называли своего монарха «Reisekaiser» — «Кайзер-путешественник» — и шутили, что в году триста шестьдесят пять дней, а в гардеробе Его Величества триста шестьдесят шесть мундиров, включая форму русского полковника, австрийского фельдмаршала и британского адмирала флота.

Но за этим ослепительным, лихорадочным маскарадом скрывалась все та же старая, неутоленная боль. Вильгельму казалось, что если он остановится хоть на минуту, замолчит или снимет сверкающий мундир, мир снова увидит в нем того самого запуганного мальчика с высохшей левой рукой. Поэтому он говорил без умолку — громко, резко, опьяняясь собственным голосом и грохотом солдатских сапог.

В один из ясных, морозных дней ноября 1891 года в Потсдаме, на плацу перед казармами, выстроились сотни юных, еще не обстрелянных новобранцев гвардии. Воздух звенел от стужи, пахло конским потом, свежей кожей сапог и дымом полевых кухонь.

Вильгельм выехал перед строем на вороном жеребце, в длинной серой шинели и каске с султаном. Его правая рука взлетела вверх, требуя тишины, и пронзительный, резкий голос императора разнесся над замершим плацем, словно удар хлыста:

— Дети мои! Вы только что поклялись мне в верности перед алтарем и знаменем! Это значит, что вы отдали себя мне душой и телом! Отныне для вас существует только один враг — и это мой враг! В нынешние смутные времена, когда социалистическая зараза ползет по улицам наших городов, может случиться так, что я прикажу вам стрелять в ваших собственных родных, в ваших братьев и даже в ваших отцов и матерей! И тогда вы обязаны выполнить мой приказ без единого колебания!

По строю новобранцев пробежал глухой, растерянный ропот. Старые полковники в свите кайзера побледнели и отвели глаза в сторону. В ту эпоху, когда Европа еще верила в парламенты, конституции и прогресс, эти слова звучали как бред средневекового тирана.

Уже через три часа речь кайзера по телеграфу разлетелась по всем столицам мира. Лондонская «Таймс» вышла с язвительным заголовком о «безумии молодого прусского автократа», французские газеты закатили истерику, а в Берлине на бирже рухнули акции.

________________________________________

Вечером того же дня в уютной, задрапированной тяжелым зеленым шелком гостиной на Вильгельмштрассе стоял густой сигарный дым и пахло горячим глинтвейном с корицей.

Граф Филипп цу Эйленбург сидел в глубоком кресле у камина, с усталой улыбкой пробегая глазами свежие вечерние газеты, разложенные у него на коленях. Напротив него, за маленьким ломберным столиком, сидел рейхсканцлер Лео фон Каприви. Лицо старого солдата было землисто-серым, под глазами залегли глубокие тени, а его тяжелые, узловатые пальцы нервно барабанили по зеленому сукну.

— Вы читали это, граф?! — глухо, с отчаянием в голосе спросил Каприви, тыча пальцем в газетный лист. — «Стрелять в собственных отцов и матерей»! Завтра в рейхстаге социалисты и либералы устроят мне ад! Как я должен защищать бюджет армии, когда сам император говорит с подданными языком Тамерлана?! Я просил его: «Ваше Величество, читайте речи по бумажке, которую мы готовим в канцелярии!» Он обещал! Клялся честью! А потом вышел к этим мальчишкам — и его снова понесло!

Эйленбург медленно отложил газету, взял с каминной полки бокал с дымящимся вином и сделал маленький, осторожный глоток. В его темных, бархатных глазах не было ни паники, ни злости — лишь привычная, чуть снисходительная печаль человека, которому приходится прибирать за капризным, но обожаемым ребенком.

— Дорогой генерал, вы пытаетесь загнать горный поток в чугунную трубу, — мягко произнес Филипп, глядя на языки пламени в камине. — Вильгельм не умеет читать по бумажке. Когда он видит перед собой тысячи солдатских глаз, в нем просыпается дух Фридриха Великого... или, точнее, его собственное представление об этом духе. Он не хочет никого расстреливать, уверяю вас. В душе он добрейший человек, который вчера вечером плакал над моей новой песней о бедном рыбаке. Просто ему нужно постоянно кричать миру, что он сильный.

— Пусть кричит в ванной комнате, а не перед телеграфными аппаратами! — взорвался Каприви, вскакивая со стула. Его массивная фигура заходила по ковру. — Вы понимаете, граф, что мы идем в никуда? Старик Бисмарк из своего Фридрихсру уже рассылает статьи в газеты, высмеивая каждый наш шаг! В России царь Александр III смотрит на нашего кайзера как на опасного шута и уже заигрывает с французами! Если мы не наденем на Его Величество узду, через пять лет Германия окажется в полной изоляции!

Дверь гостиной бесшумно отворилась. На пороге стоял человек в старом черном сюртуке, с желтым, непроницаемым лицом и водянисто-серыми глазами. Тайный советник Фридрих фон Гольштейн вошел в комнату без доклада, словно тень, отделившаяся от темных обоев.

— Узду на императора не надеть, господин канцлер, — проскрипел Гольштейн, не глядя ни на Каприви, ни на Эйленбурга, и подошел к столу, держа в руках тонкую стопку телеграмм. — Если вы попробуете натянуть поводья, он сбросит вас так же, как сбросил князя Бисмарка. Императором нужно не управлять. Им нужно восхищаться — и незаметно подсовывать ему нужные решения, пока он любуется собой в зеркале.

Каприви остановился и с тяжелым, брезгливым недоумением посмотрел на серого кардинала.

— И что же вы предлагаете делать с сегодняшним позором в Потсдаме, господин тайный советник?

— Ничего, — сухо ответил Гольштейн. — Официальная газета напечатает слегка смягченный текст речи, где слова об отцах и матерях будут заменены туманной фразой о «верности престолу в час испытаний». Сам же кайзер завтра утром уезжает в Киль — осматривать новые крейсера и готовиться к летнему круизу в норвежские фьорды на яхте «Гогенцоллерн». Чем дальше Его Величество от Берлина и чем больше он занят сменой адмиральских мундиров, тем спокойнее спит министерство иностранных дел.

Гольштейн медленно повернул свою желтую голову к камину и встретился взглядом с Филиппом цу Эйленбургом. Взгляд старого интригана был холодным и тяжелым, как свинец.

— Вы ведь поедете с ним в Норвегию, граф? — вкрадчиво спросил Гольштейн. — Почитаете ему стихи, споете ваши чудесные скандинавские баллады... И заодно убедите Его Величество, что «договор перестраховки» с Россией нам больше не нужен. Он слишком связывает нам руки.

Эйленбург на секунду замер. Он прекрасно понимал, что разрыв с Россией — это безумие, которое толкнет Петербург прямо в объятия Парижа. Но в водянистых глазах Гольштейна уже мелькнул тот самый знакомый, ледяной прищур — немое напоминание о серой папке в стальном сейфе.

Филипп едва заметно вздохнул, опустил ресницы и мягко улыбнулся:

— Разумеется, дорогой Фридрих. Его Величество как раз просил меня подготовить программу вечерних чтений на борту яхты. Мы непременно обсудим и русские дела.

Каприви смотрел на этот тихий, безмолвный сговор фаворита и чиновника, и в душе старого солдата поднималось глухое, безнадежное отвращение. Империя неслась вперед на всех парах, сверкая золотом орденов и медными трубами оркестров, но на капитанском мостике не было никого, кто смотрел бы на рифы впереди.

________________________________________

Спустя две недели белоснежная, сверкающая медью и лаком императорская яхта «Гогенцоллерн» медленно скользила по темным, зеркальным водам Хардангер-фьорда.

Здесь, на севере Норвегии, мир казался застывшим в первозданной, суровой тишине. Отвесные гранитные скалы, поросшие темным мхом и карликовыми соснами, уходили прямо в ледяную изумрудную глубину, а с их вершин тонкими серебряными нитями срывались водопады. Воздух звенел от чистоты и пах солеными брызгами, смолой, влажным камнем и дымом дорогих сигар, который лениво тянулся с кормовой палубы.

На этой палубе, под полосатым парусиновым тентом, царила атмосфера того самого закрытого, почти мистического мужского братства, ради которого Вильгельм каждый год сбегал из Берлина. Никаких фрейлин, никаких скучных парламентариев, никаких упреков жены. Только верные офицеры свиты, старый морской волк адмирал фон Зенден и двое главных чародеев императорской души — граф Филипп цу Эйленбург и флигель-адъютант Куно фон Мольтке.

Вильгельм сидел в низком плетеном кресле, вытянув ноги в белых парусиновых туфлях. На нем был темно-синий яхтенный блейзер с золотыми пуговицами и белая фуражка с козырьком, сдвинутая на затылок. Лицо его загорело под северным ветром, напряженная складка у губ разгладилась, а в глазах светилось редкое, почти детское умиротворение.

На корме тихо пела скрипка Куно фон Мольтке, а Филипп Эйленбург, прислонившись к полированному тиковому поручню в простом сером дорожном костюме, читал вслух свою новую скандинавскую сагу — о древнем конунге, который один стоял на носу драккара навстречу ледяным бурям.

— ...И боги Валгаллы смотрели вниз, — бархатным, вибрирующим голосом произнес Филипп, бросая на кайзера быстрый, полный обожания взгляд, — и видели, что сердце его выковано из той же стали, что и его меч. Ибо одиночество — удел лишь тех, кто рожден повелевать стихиями.

Скрипка Куно взяла последнюю, высокую, дрожащую ноту и замерла. Над фьордом повисла такая глубокая тишина, что слышно было, как плещется вода о форштевень яхты и как где-то высоко в скалах кричит одинокая чайка.

Вильгельм медленно выдохнул сигарный дым, прикрыл глаза и слабо улыбнулся.

— Как хорошо здесь, Филипп... — тихо произнес он, и в его голосе не осталось ни капли той резкой, визгливой бравады, которой он пугал дипломатов в Берлине. — Иногда мне кажется, что я родился не в то время. Мне следовало жить тысячу лет назад, вести драккары через северные моря, а не торговаться с социалистами в рейхстаге из-за цены на ржаной хлеб. В Берлине они все хотят надеть на меня намордник. Матушка пишет из Лондона, что я веду себя как дикарь. Старик Бисмарк из своего поместья травит на меня газетчиков...

Эйленбург мягко усмехнулся, подошел к креслу императора и, по своей давней привычке, опустился на низкую скамеечку рядом, оказавшись чуть ниже уровня глаз монарха.

— Собаки лают, Ваше Величество, а императорский корабль идет вперед, — вкрадчиво проговорил граф. — Ваш дед объединил Германию сушей, но вы — первый из Гогенцоллернов, кто по-настоящему слышит зов моря. Посмотрите на эту воду. Англичане думают, что океан принадлежит им по праву рождения. Но придет день, когда наши броненосцы выйдут из Киля, и тогда в Лондоне заговорят с вами совсем другим тоном.

Глаза Вильгельма мгновенно вспыхнули лихорадочным, жадным огнем. Идея соперничества с великим британским флотом — флотом его бабушки королевы Виктории и его высокомерных английских кузенов — всегда действовала на него как сильнейший наркотик.

— Да, Филипп, ты прав! — оживился кайзер, подаваясь вперед и опираясь здоровой правой рукой о колено. — Нам нужен флот! Могучий, океанский флот! Без него Германия — всего лишь запертый в клетке лев!

В этот момент по трапу на кормовую палубу поднялся дежурный офицер связи с оранжевым бланком шифрованной телеграммы в руке. Он остановился в трех шагах, вытянулся в струнку и четко доложил:

— Ваше Величество, срочная депеша из Берлина от рейхсканцлера фон Каприви! Только что принята на береговой станции в Бергене и доставлена катером!

Вильгельм недовольно нахмурился. Вторжение берлинской рутины в его северную идиллию всегда вызывало у него приступ раздражения. Он резким движением выхватил бланк правой рукой и пробежал глазами по ровным строчкам телеграфного текста.

По мере того как он читал, загар на его лице медленно сменялся бледностью, а уголки рта злобно поползли вниз.

— Каков наглец! — процедил кайзер сквозь стиснутые зубы, комкая бумагу в кулаке. — Французская эскадра прибыла с дружественным визитом в русский порт Кронштадт! И сам царь Александр III — этот тупой, упрямый медведь! — поднялся на борт французского флагмана и стоя, сняв фуражку, слушал их революционную «Марсельезу»!

На палубе наступила ледяная тишина. Куно фон Мольтке опустил смычок, а улыбка на тонком лице Филиппа Эйленбурга мгновенно погасла. Даже здесь, среди вечных норвежских скал, их догнало эхо того самого решения, которое месяц назад так тихо и незаметно продавил из своего кабинета Фридрих фон Гольштейн — отказ от Договора перестраховки с Россией.

— Они предали монархический принцип! — взорвался Вильгельм, вскакивая с плетеного кресла и нервно расхаживая по палубе. Его левая, короткая рука судорожно прижалась к груди. — Русский царь братается с убийцами королей! Каприви спрашивает, как реагировать прессе... Напишите ему немедленно: пусть наши газеты высмеют этот позорный фарс! Пусть весь мир знает, что у России больше нет гордости!

Эйленбург молча кивнул, поднимаясь со скамьи. В его темных глазах на мгновение мелькнула тревога — он-то, как умный дипломат, прекрасно понимал, что в этот самый час в Кронштадте закладывается фундамент будущего франко-русского военного союза, который зажмет Германию в смертельные тиски. Но возражать разгневанному монарху сейчас было смертельно опасно — да и невидимая рука Гольштейна с его проклятой серой папкой все так же держала графа за горло.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — тихо ответил Филипп. — Но позвольте дать один совет: не позволяйте этому русскому медведю испортить ваш вечер. Сегодня в полночь мы входим в Гейрангер-фьорд. Небо будет ясным, и солнце не сядет за горизонт.

Вильгельм остановился у борта, вглядываясь в темную, холодную воду, за кормой которой тянулся длинный пенный след. Он глубоко вдохнул соленый северный воздух, пытаясь унять бешеную злость, клокочущую в груди.

— Ты прав, Филипп, — глухо произнес император, снова надевая маску безмятежного хозяина мира. — К черту русских. К черту французов. Подавайте шампанское. Сегодня мы пьем за наш будущий великий флот!

Яхта «Гогенцоллерн» продолжала резать темную гладь фьорда, унося кайзера и его верных теней навстречу северному полуночному солнцу, в то время как позади, в центре Европы, уже начали со скрипом смыкаться челюсти будущего капкана.

________________________________________

В два часа ночи над Гейрангер-фьордом стояли белые, призрачные сумерки. Высокое северное солнце лишь на миг коснулось далеких заснеженных вершин и снова пошло вверх, окрашивая темную воду фьорда в холодный, перламутровый цвет.

Яхта «Гогенцоллерн» стояла на якоре в глубокой, безветренной бухте. Огни в императорских апартаментах давно погасли — утомленный вином и дневными тревогами кайзер спал за тяжелыми дубовыми дверями под охраной двух часовых. На верхней палубе, укутанной влажным, пахнущим водорослями и сосной туманом, оставался лишь один вахтенный матрос у трапа.

Ему было не больше девятнадцати — высокий, светловолосый парень из-под Киля, с широкими плечами, обтянутыми грубой синей фланелевкой с белым отложным воротником, и открытым, простодушным лицом, на котором еще не успел пробиться первый пушок. Он стоял, прислонившись к леерам, и с тихим изумлением смотрел на огромную отвесную скалу, нависшую прямо над мачтами яхты.

Из полутемного коридора офицерской надстройки бесшумно вышли двое. Филипп цу Эйленбург и Куно фон Мольтке были без мундиров — в мягких шерстяных свитерах и темных брюках, от которых пахло коньяком и дорогим табаком.

Эйленбург остановился в двух шагах от вахтенного, скрестил руки на груди и с той самой знакомой, ленивой, знающей улыбкой оглядел статную фигуру молодого матроса в белом полумраке северной ночи.

— Не спится, сынок? — тихо, бархатным голосом спросил граф, подходя ближе и доставая из серебряного портсигара тонкую папиросу. — Холодно здесь на носу. Ветер с ледника тянет.

Матрос вздрогнул, вытянулся в струнку, но Филипп мягким, почти ласковым движением правой руки коснулся его плеча, останавливая уставное приветствие.

— Оставь, здесь нет начальства, — прошептал Эйленбург, заглядывая в ясные, растерянные голубые глаза юноши. — Как тебя зовут?

— Генрих, Ваше Сиятельство... матрос первой статьи Генрих Краузе, — тихо ответил парень, заливаясь густым, мальчишеским румянцем.

При звуке этой фамилии Куно фон Мольтке, стоявший чуть позади, тихо, едва слышно усмехнулся в темноте, а глаза Филиппа блеснули странным, влажным огнем.

— Краузе... Какая славная, настоящая немецкая фамилия, — мягко протянул граф, вынимая из кармана хрустящую бумажку в пятьдесят марок и осторожно засовывая её за отворот матросской фланелевки, касаясь пальцами горячей кожи на шее юноши. — Когда сменишься с вахты в четыре утра, Генрих, загляни в кормовой салон. У нас с графом фон Мольтке осталась бутылка отличного горячего пунша, а нашему другу скрипачу ужасно скучно играть в одиночестве. Посидишь с нами, расскажешь о доме...

Юный матрос растерянно сглотнул, чувствуя, как от этого мягкого, вкрадчивого голоса и прикосновения холеных барских пальцев по спине пробегает странная, тревожная дрожь. Он не смел отказать ближайшему другу самого кайзера.

— Слушаюсь, Ваше Сиятельство... — едва слышно выдохнул он.

Эйленбург ласково похлопал его по щеке и вместе с Мольтке скрылся в темном проеме двери. Они оба были уверены, что белые ночи Норвегии и ледяные скалы фьорда надежно хранят их тайны. Они не знали, что даже здесь, среди вечных льдов, за каждым их шагом и за каждым новым «Краузе» на императорской яхте уже следят внимательные, холодные глаза людей на жалованье у Фридриха фон Гольштейна.