Пёстрый пояс

Из рассказов одноглазого Абдуллы, хранителя ключей

Эту историю поведал мне одноглазый Абдулла, хранитель ключей от городских ворот Самарканда, города, чьи бирюзовые купола стоят над долиной, как осколки упавшего неба. Ходят слухи (их разносят базарные водоносы, которым платят за то, что они всё слышат и ничего не понимают), будто второй глаз он потерял в юности, подсмотрев в замочную скважину то, что предназначалось лишь джиннам. Сам Абдулла уверяет, что однажды закрыл его от скуки и больше не сумел открыть. Но я полагаю, что хранителю ключей хватит и одного глаза: замочная скважина всё равно рассчитана на один.
Рассказывал он у Южных ворот, когда последний караван из Бухары растаял в пыли, а стража разошлась по чайханам доедать плов.
— Я передаю слова лекаря Васима, да хранит его Аллах, — сказал Абдулла и поправил чалму. — Лекарь Васим хромал на левую ногу и потому никогда не торопился, а кто не торопится, тот не пропускает узоров на ковре судьбы. Если что-то покажется тебе лишним, знай: лишним оно кажется лишь тому, кто не заглядывал в глаза змее.

I. Утро у Шерали из Хомса
Скажу сразу, о путник: халиф отпустил меня из войска с плечом, пробитым стрелой, и с ногой, которую я не сумел вылечить, хотя слыл лекарем от Багдада до Мерва. Пациент из меня вышел скверный: другим я готовил бальзамы из мирры и шафрана, а себе прописывал терпение, которое не продаётся ни на одном базаре. Жалованья хватало на лепёшку, и то если не макать её в масло, поэтому я искал жильё подешевле и нашёл верхнюю комнату в ремесленном квартале близ Регистана. Сдавал её человек по имени Шерали из Хомса.
Он приехал в Самарканд с караваном, медной астролябией и тремя окованными сундуками, о содержимом которых молчал, как рыба. Переезд объяснял просто: в Хомсе все давно знают всё, что он мог бы им сказать, а здесь ещё нет. Он был алхимиком и звездочётом, длинным и сухим, как тростник, с носом, как гребень боевого петуха, и с рукавами, прожжёнными кислотами. По ночам он читал небо, а днём разгребал чужие беды. К нему шли купцы, потерявшие верблюдов (верблюды, говорил он, как и люди, возвращаются туда, где их хорошо кормят), шли жёны, потерявшие мужей, и шли девушки за порошком от порчи и сглаза. Порошок состоял из тмина и сахара, но главным был совет: «Лучшее средство от дурного глаза — не смотреть в зрачки тому, кто глядит слишком пристально. А лучшее зелье от порчи — выйти замуж за того, кто не завидует».
В то утро, ещё до первого азана, он постучал в мою дверь.
— Вставай, лекарь. К нам пришла женщина. В такой час женщины приходят по двум причинам: когда кто-то пропал или когда кто-то вот-вот пропадёт.
У жаровни сидела девушка, закутанная в дорожный платок так плотно, что видны были одни глаза, тёмные и без сна. Пальцы её дрожали.
— Вы приехали на арбе, — сказал Шерали, и в его голосе не было вопроса. — Дорога от Ак-Тепа в этот час пуста, возница молчал, а ехали вы быстро: на левом рукаве пыль до самого локтя. Вы сидели слева, у колеса, и спешили так, как спешат от дома, а не к нему. И дрожат ваши руки не от прохлады: прохлада так не умеет.
— Откуда вы знаете? — прошептала она. — Вам джинны шепчут?
— Не джинны и не звёзды. Рукав. Звёзды оставим ночи. Лекарь, налей гостье чаю.
Я налил. Девушка назвалась Зариной и протянула мешочек с монетами. Шерали поднял ладонь.
— За верблюда я беру десятую часть верблюда. За человека — пиалу чая: с того, кого вернули, взять больше нечего. Говорите.

II. Рассказ Зарины
— Мы живём в Ак-Тепа, в усадьбе, которой триста лет. Крыша с западной стороны осела, стены в трещинах, обитаемо только одно крыло. Там живёт мой отчим, Рахмат-бай.
— «Благодарный», — усмехнулся Шерали. — Люди любят давать имена вопреки.
— Он долго жил в Хинде. Говорят, лечил там раджу и умел обращаться со змеями, как пастух с овцами. Потом женился на моей матери, она была вдова с наследством. Мать умерла, когда мы были маленькие. По её завещанию всё достанется нам с сестрой, когда мы выйдем замуж, а пока отчим распоряжается деньгами. Каждая из нас, уходя из дома, уносит свою долю. Поэтому... — она опустила глаза. — Поэтому он не хочет, чтобы мы выходили.
Она рассказала, что нрав у него бешеный: однажды он за одно слово бросил кузнеца с моста в арык. Друзей у него нет, кроме бродячих фокусников и заклинателей, которым он разрешает ставить шатры на своей земле. Во дворе гуляют гепард и обезьяна, подаренные ему какими-то раджами. Слуги боятся не гепарда: гепард, по крайней мере, голоден честно.
— Две зимы назад умерла моя сестра Нигора. Ей было двадцать пять. Наши комнаты рядом, а за стеной жил отчим. За две недели до свадьбы Нигора спросила меня вечером: «Зарина, ты не слышишь по ночам флейту? Такую тихую, будто ветер учится играть на тростнике». Я ничего не слышала. Я спала, как спят младшие, крепко и глупо.
Ночью я проснулась от крика. Дверь Нигоры была распахнута, и сестра шла по коридору, шатаясь, белая как мука, и искала руками опору. Я её подхватила. Она сказала: «Зарина... пояс... пёстрый пояс!» — и показала на дверь отчима. Хотела сказать ещё что-то и не смогла. Через час её не стало.
Лекарь не нашёл ни раны, ни яда. Засов на двери Нигоры был задвинут изнутри, пока она сама не отодвинула его, выбегая: я слышала лязг. Ставни были закрыты. Никто не мог войти. В комнате остался только запах курений, которые любит отчим, хотя он клялся всем, что в нём осталось святого, будто в ту ночь не выходил из своей комнаты.
Теперь я обручена. Отчим не стал противиться, и это страшнее всего. Он вдруг велел чинить стену в моей комнате, а меня переселил в комнату Нигоры. Минувшей ночью я лежала там без сна и услышала флейту. Тихую, как дыхание. Я выбежала из дома, нашла на краю селения арбу и приехала к вам. Я не хочу, как сестра.
Шерали молчал и смотрел в угли жаровни. Тут дверь распахнулась так, что с косяка посыпалась известь.
На пороге стоял человек, закрывший собой весь проём: в тёмной чалме и сером халате, с лицом, на котором кожа обтягивала кости, как на барабане. Оружия при нём не было, и, похоже, он в нём не нуждался.
— Я Рахмат-бай. Ты и есть Шерали из Хомса, читающий чужие звёзды и забывший свои. Сунул нос в мой дом. Пришёл посмотреть, не пора ли его укоротить.
— Рад видеть, что вы пришли пешком, — ответил Шерали. — В добрые дни сила ходит на своих ногах, а не на чужих языках.
Рахмат-бай не улыбнулся. Он шагнул к жаровне, взял железную кочергу толщиной с мой большой палец и согнул её в дугу, как ивовый прут. Бросил на ковёр.
— Гляди, звездочёт. Как бы не пришлось выпрямлять твой хребет.
Он вышел, хлопнув дверью.
Шерали поднял кочергу, упёр в колено и, поднатужившись так, что на лбу выступил пот, вернул ей прямизну. Засмеялся коротко.
— Силён, как бык. Но ушёл не как победитель. Ушёл как человек, который боится вернуться с пустыми руками. А кого бояться тому, кто сам всех пугает, лекарь?
Тут Абдулла прервался: к воротам подъехал запоздавший купец, и хранитель ключей четверть часа обсуждал с ним цену ночного гостеприимства. Потом вернулся и продолжил как ни в чём не бывало, только связка на его поясе стала звенеть тяжелее.

III. Усадьба Ак-Тепа
Остаток дня Шерали просидел у астролябии, как кот у мышиной норы, и не отвечал ни на вопросы, ни на стук. Девушки, пришедшие за порошком от сглаза, получили его через щель в двери вместе с наказом не стучать: звёзды, сказал он, не любят суеты, особенно в тёмных делах. К полудню он поднялся.
— Рахмат-бай пошёл по базару выяснять, что я о нём знаю, — сказал он. — Тому, кому есть что скрывать, сперва нужны немые, и лишь потом длинные языки. До заката его в усадьбе не будет. Возьми свой кизиловый посох, лекарь. Он видел сечу, пусть увидит и то, что ему покажут.
Мы наняли арбу. Возница, молчаливый старик с лицом, как барханы, довёз нас до ворот усадьбы, и тут его осёл встал как вкопанный. Не помогли ни палка, ни уговоры, ни самые цветистые проклятия.
— Мой осёл мудрее меня, — вздохнул возница. — Я бы вошёл.
— Мудрый осёл — лучшая охрана, — сказал Шерали. — Заплати ему за прозорливость.
Он высыпал ослу горсть сушёных абрикосов, а вознице велел ждать за воротами и не слишком полагаться на собственный разум.
Двор оказался таким, как описала Зарина, и мрачнее. Павлины кричали, как торговки, которым не дали договорить. Обезьяна сидела на гребне крыши и смотрела на нас с презрением визиря. Гепард спал в тени колодца и не удостоил нас взглядом: похоже, он был сыт чужим страхом.
Шерали обошёл дом снаружи. В стене, которую якобы чинили, не нашлось ни одной трещины, а мастера, как выяснилось, третий день сидели в тени чинары и пили чай, не прикасаясь к глине. Шерали подошёл к старшему и положил ему в ладонь монету.
— За что, о почтенный? — спросил тот.
— За то, что вы за три дня ничего не испортили. В этом доме такая честность — редкость.
Отойдя, он сказал мне вполголоса:
— Чинят то, что не ломалось. Значит, чинят не стену, а предлог.
Зарина провела нас в комнату Нигоры. Она была невелика: низкая тахта на деревянных ножках, сундучок, окно, затворённое ставнями. Над изголовьем, под потолком, чернела каменная решётка-панджара, какие прорезают для свежего воздуха. Шерали долго смотрел на неё.
— Куда она выходит?
— В комнату отчима.
— Никто не прорезает отдушину между двумя спальнями, если не хочет слышать чужие вздохи. Или если хочет, чтобы через неё прошёл тот, кто вздохов не слышит.
Тут я заметил шнур: шёлковый, с кистью, он свисал от крюка у самой решётки до изголовья.
— Это в людскую, для звонка, — сказала Зарина. — Только колокольчика там давно нет.
Шерали потянул за шнур. Тот подался без звука. Никакого колокольчика на другом конце не было: шнур просто висел на крюке под отдушиной. Затем Шерали опустился на колени и осмотрел ножки тахты: они были прикреплены к полу железными скобами. Сдвинуть её не удалось бы и на ладонь.
— Шнур, который не звонит, — сказал он. — Отдушина, которой нечего проветривать, кроме соседней спальни. Тахта, которую не сдвинуть. Скажи мне, лекарь, как лекарь: что ты видишь?
Я подумал.
— Что всякий, кто ляжет на эту тахту, ляжет в одну и ту же точку, под решёткой, у конца шнура. И если по шнуру спустится что-нибудь...
— ...то окажется у подушки, — кивнул он. — Теперь к хозяину.
Комната Рахмат-бая была просторнее и мрачнее. У стены лежал толстый тюфяк с грудой подушек, на нём хозяин, видимо, проводил вечера. В углу стоял окованный железом сундук. На крышке сундука стояла пиала с молоком, рядом лежала плётка с петлёй на конце. Воздух был густ от дыма курений, и дымок, я заметил, лениво тянулся вверх, к решётке в стене, как в печную трубу.
— Молоко, — сказал Шерали, — в доме, где не держат кошек. Гепард молока не лакает: его пасть создана для мяса, а не для пиал. А это, — он поднял плётку, — не для наказания. Петлёй не бьют, лекарь. Петлёй ловят.
Он сложил подушки стопкой, встал на них и заглянул в отдушину. Сквозь каменный узор, как с балкона, была видна вся комната Нигоры: тахта, шнур, подушка.
К закату мы вышли во двор. Небо темнело, зажигались звёзды. Шерали стоял, запрокинув голову, и шевелил губами. Потом он тихо произнёс стих, который любил повторять:
Звёзды в небе пишут знаки нам с тобой,
Но читать их — не гадать над ворожбой:
Кто глядит лишь вверх, не видит под ногой,
Как ползёт змея дорогой ночной.
— Видишь? — Шерали показал вверх. — Над крышей этого дома поднимается Аль-Хавва, Заклинатель змей, а под ним лежит Змея. Я видел их там вчера и сегодня. Они стоят над этой крышей, как стража.
— Нигора сказала «пояс», — заметил я. — Ты думаешь о зодиаке?
— Я хотел довериться звёздам, — ответил он. — Пояс, по которому ходят Луна и семь светил, мудрецы зовут ещё Змеёй неба. Но у слова два хозяина: небо и земля. Звёзды подают знаки, но не называют имён. Имена называют люди, и чаще всего на последнем вздохе.
Мы условились с Зариной: когда отчим вернётся, она пожалуется на головную боль и запрётся в своей прежней комнате, а как только он затворится у себя, поставит в окне светильник. Это будет знак. Мы войдём через ставни в комнату Нигоры.

IV. Ночь Заклинателя
Тут Абдулла помолчал, отогнал муху, которой не было, и понизил голос.
Рахмат-бай вернулся затемно: скрипнули ворота, прогремела брань на слугу, прошагали тяжёлые ноги. Через час в дальнем окне зажёгся светильник. Знак.
Мы вошли сквозь ставни. Я шёл тихо, как только может идти хромой ветеран, то есть с большим достоинством и малым успехом. Комната Нигоры встретила нас темнотой и запахом курений, что сочился сквозь решётку, как вода сквозь плохой бурдюк.
— Ни слова и ни шагу, — шепнул Шерали. — Посох держи наготове. И что бы ты ни увидел, не зови вслух ни людей, ни джиннов: услышат не те.
Сперва сквозь решётку пробивалась полоска света, потом погасла и она. Мы сидели в темноте, и ночь текла по комнате, густая, как масло. Где-то выл шакал. Где-то в городе ударил медный гонг и замолк. В щель ставни виднелся клочок неба, и по нему медленно, как человек, которого ждут, поднимался Заклинатель змей.
— Когда он коснётся края щели, — прошептал Шерали, — будет час.
Он коснулся. И я услышал флейту.
Она была тихая, как дыхание. В ней не было мелодии, были одни паузы, сложенные в заклинание, понятное тому, у кого нет ушей. Кожа на моих руках стала ледяной. Потом раздался шорох, какой бывает, когда шёлковый пояс снимают с гвоздя. Шнур у изголовья дрогнул.
Шерали выхватил у меня посох, высек огнивом искру, зажёг светильник и ударил по шнуру.
Я увидел её. Жёлтая, с бурыми крапинами, с плоской треугольной головой, в два локтя длиной. Она висела на шнуре, как забытый на гвозде пояс, и смотрела на нас глазами, в которых не было ничего, кроме ночи. Шерали ударил ещё раз. Змея зашипела, как раскалённое железо в воде, рванулась вверх и исчезла в отдушине.
За стеной раздался крик. Такого я не слышал даже на войне, а там крики были делом привычным.
Мы бросились по коридору. Дверь Рахмат-бая была не заперта. На сундуке горел светильник, и в его свете мы увидели хозяина. Он сидел на тюфяке, привалившись к подушкам, голова запрокинута, глаза открыты. Чёрная флейта выпала из его пальцев на ковёр. А вокруг лба, как чалма из жёлтого шёлка с бурыми крапинами, обвилась змея.
— Пёстрый пояс, — тихо сказал Шерали.
Он не стал медлить. Схватил с сундука плётку, накинул петлю змее на шею, затянул, сдёрнул со лба мёртвого и бросил в открытый сундук. Крышка захлопнулась с глухим звоном. Я приложил пальцы к шее Рахмат-бая. Две крошечные алые точки на лбу, как два маковых зёрнышка, и больше никаких следов. Он был мёртв.

V. Утро после
На рассвете, когда в усадьбе стало тихо, Зарина стояла на пороге и слушала, а Шерали говорил негромко, как говорят о вещах, которым не нужны украшения.
— Ваш отчим прорезал отдушину и привязал шнур, чтобы змея могла спуститься. Прикрепил тахту к полу, чтобы жертва лежала на нужном месте. Поил змею молоком и звал флейтой: змеи не слышат мелодий, но улавливают ритм, и ради молока она возвращалась обратно. Яд этой породы оставляет две едва заметные точки, и лекарь, который не знает, что искать, видит только остановившееся сердце. Он надеялся, что змею сочтут волей судьбы, а судьбу не судят.
Зарина не плакала. Она смотрела на решётку под потолком.
— А пёстрый пояс? — спросила она. — Нигора...
— Она сказала правду, как её говорят те, кто стоит на пороге, — ответил Шерали. — Только правда была не в небе, как мне хотелось думать, а на шнуре. Звёзды указали на пояс, лекарь указал на змею. Оба правы. Так бывает, когда у слова два хозяина.
Тем временем я осматривал тело и нашёл в рукаве халата свёрнутый клочок пергамента, а Шерали поднял с ковра флейту. Она была из чёрного дерева, и на ней, мелко, как на печатке, был вырезан знак: круг, в котором змея кусает свой хвост, и семь звёзд вокруг. Записка была короткой, как удар ножа: «Нерадивый ученик, срок платежа истёк. Хозяин Девятого Ключа напоминает о долге».
Шерали долго смотрел на печать.
— Я видел её однажды, в Хомсе, — сказал он глухо. — И молил Всевышнего не видеть вновь.
— Чья она?
— Чернокнижника, которого в Магрибе зовут Магриби-Арти, а простой люд — Заххаком, потому что говорят, будто змеи растут у него из-за плеч. Рахмат-бай был лишь одним из его учеников. А ученики Заххака не бывают сильнее своих змей и гибнут от их клыков. Тот же, кто писал записку, не погибнет. Он подождёт нового ученика.
— Узнает ли он, что Рахмат-бай мёртв?
— Непременно. И тогда, думаю, ветер донесёт до него весть и обо мне.
Что до платы, Зарина протянула тугой кошель, но Шерали взял только пиалу чая. Кошель вернул, а в придачу дал ей порошок от сглаза и напомнил, как опасно смотреть в глаза тем, кто глядит слишком пристально. Я же вернулся домой с мыслью, что хромота не помешает мне ходить в опасные места, куда идут не за динарами.
Так закончил лекарь Васим свой рассказ.
— А осёл возницы, — добавил Абдулла, улыбаясь в усы, — прожил после этого ещё двадцать лет и ни разу не входил в ворота, не посмотрев сперва, кто за ними стоит.
Он встряхнул связку ключей на поясе, и старое железо зазвенело тихо, как далёкая флейта.
— Ключей у меня восемь, о путник, — сказал он, глядя на зажигающиеся над городом звёзды. — Шесть от ворот и два от калиток. Девятого мне никогда не вручали. И, клянусь Аллахом, я предпочёл бы, чтобы так оно и оставалось.