ПИИЖ Концерт

Было мне шестнадцать лет. Ехал я в автобусе в своё учебное заведение ко второй паре. Автобус был набит пассажирами так плотно, что я почти не опирался на пол ногами, слегка подвиснув в «стойке смирно». Вдруг я услышал, как кто-то чуть слышно произнёс моё имя. Голос был мне знаком. «Селёдки» волнообразно зашевелились, закудахтали бабульки, было понятно, что кто-то (я уже догадывался кто, но кого было пока не видно, что меня изрядно развеселило) весьма небольшого роста протискивается в моём направлении. Я не ошибся, это был мой друг Макс. Оказавшись рядом со мной, Макс, протянув мне руку для рукопожатия, поинтересовался куда это я еду.

- В путягу! - ответил я на его вопрос.

- Зачем? - спросил он, проявив на лице искреннее удивление, видимо позабыв что я ещё не совсем на том курсе, чтобы прогуливать наотрез.

Я учился в тот год на втором курсе (а Макс прошлой весной закончил последний), и учился, скажу не хвастаясь, лучше многих, если не всех. Меня часто освобождали от занятий самые строгие и именитые преподаватели за чрезмерную и сверхплановую успеваемость. Не скажу что я был слишком умён для этого заведения, но учится там было проще, чем к примеру в детском садике. Когда на торжественном мероприятии вручения ПТУшных дипломов, директор посетовал на то, что я бы мог получить эту «книжку» красного цвета, я, получив, диплом из его рук, не сказав ни слова, проследовал на выход.

- Чтобы было, - ответил я, не находя что ответить.

Макс - человек незаурядных юмористических способностей, все перемены моего первого учебного курса, укатывал меня повальными историями и прибаутками. Он умел поставить в неловкое положение, иногда и одном взглядом или фразой, любого человека, несмотря на возраст, пол, и положение, сравнивая того со всем чем попало, от походки (например луноход, задний ход, краб, раб, гусеница, терминатор, экскаватор, трансформатор…) до манеры разговора (лошадь, окунь, бармалей,  Билли Бонс, и прочие персонажи народного фольклора). Смеялся он настолько заливисто, откровенно и уничижительно, что любой собеседник чувствовал себя перед ним не менее как прилюдно оплёванным и извалянным в навозах, но отвечать ему хоть как-нибудь дерзко, неуважительно, или обидно, остерегался, потому что Макс насмехался всё же без злобы, но и был ещё, о чём знали все, некоторые и не понаслышке, достаточно опытным боксёром.

- Ты в эту субботу что делаешь? - спросил он меня, раздаваясь своей широкой приветливой улыбкой.

- Да вроде ничего! - ответил я, ожидая убойной шутки. - Это же завтра?!

- Да! Поехали со мной!

- Куда?

- В Питер!

Я был удивлён и согласен сразу, но тут же вспомнил и про маму, которая никогда меня никуда не отпускала (что впрочем не было мне никогда и помехой), без надлежащего присмотра даже на лесное озеро купаться. (Читатель помнит, что однажды под двойным усиленным присмотром я чуть было не записался в утопленники.

- А что там? - спросил я, как будто Питер - это какое-то заброшенное урочище, или болото.

- Концерт!

При слове «концерт» я расстроился, так это слово ассоциировалось у меня лишь со страданиями (я несколько лет колесил по «сценам» в составе народного ансамбля с бас-балалайкой на горбу). Но ехать куда-то с Максом - значит провести невероятный день, рискуя неожиданно умереть со смеху (например прошлой зимой в тридцатиградусный мороз мы отправились на автомобиле по безлюдным ночным дорогам, за полсотни километров на встречу с другом - что составило для нас незабываемое увеселительное приключение) поэтому устоять немедленным отказом мне было сложно.

Вспомнился мне и день моего поступления в состав ансамбля.

В течение двух первых месяцев лета, мой друг и сосед по подъезду, в будущем гусляр, расписывал мне ансамбль и зазывал одновременно с ним вступить в него. Руководителем был его сосед по квартире, может поэтому он вообще узнал о существовании ансамбля. «Мы будем играть, ходить в национальных нарядах, ездить на концерты по всем городам!..» Концерты - это слово больше всего увлекло меня. А, что? - подумал я, - прикольно! На балалайке всего три струны, размера и веса небольшого, ходить на репетиции - завернуть за угол родного дома, не каждый день, играть мы будем толпой, да ещё и девочки будут петь! Перед глазами поплыли картинки из Бременских музыкантов. В общем попробовать можно!

Был назначен день и час первой репетиции. Мы пришли к зданию почты, в кабинетах которого временно располагался наш кружок (клуб наш в тот год был на ремонте) к назначенному времени, и принялись ждать, рассуждая о творческих путях, и что нас (смельчаков) оказалось всего лишь двое! (После к нам присоединялся Ванек, но он как-то быстро отгорел балалайками и ретировался) Время подошло - Олег Николаевич не появлялся. Мы ждали полчаса, час - безрезультатно.

- Ты день не перепутал? - спросил я Серёгу.

- Нет! Да я Олега Николаевича вчера вечером видел! Он сказал: приходите завтра в три!

- Уже четыре!

- Вот! Он сказал что репа начинается в четыре, а с нами он позанимается заранее!

- Значит сейчас подвалит основная группа! (Я ожидал появления улыбающейся толпы разодетых в национальные костюмы, в шароварах, сапогах, туфельках, косоворотках алого цвета, юбочках, и непременно в фуражках украшенных цветами, и кокошниках.)

- Научимся Сектор Газа лабать, и Цоя! - мечтал Серёга!

Прошло ещё полчаса, но никого на горизонтах не было.

- Я пошёл домой!

- Погоди! Я сейчас сбегаю к нему домой! - сказал Серёга, и в мгновение испарился. Я остался ждать.

Через несколько минут Серёга вышел из-за угла. Я ждал с нетерпением, в надежде что этот штрих всё же что-то напутал.

- Ну? - крикнул я, когда он был уже недалеко.

- Всё в порядке! Олег Николаич разбился на машине!

Сказать что я удивился - ничего не сказать!

- Как? - спросил я.

- Только сейчас позвонили ему домой! Сказали что перевернулся на машине, а потом машина загорелась, в общем…

- Он живой?

- Да! В больнице.

- Фух! А что в порядке?

- Мы пришли правильно! Ладно, пойдём домой!

Прошел месяц и наша встреча с руководителем ансамбля состоялась. Олег Николаевич - стройный мужчина средних лет, с ниспадающей с изувеченного, вследствие обширного ожога, лица, улыбкой встретил нас очень тепло. До зимы он приходил на репетиции с блестящим белым оттенком какого-то крема или мази, лицом. Сказать что он был опечален своим изуродованным лицом было нельзя, он, если и не гордился этими шрамами, то явно не стеснялся их.

На втором занятии он, осмотрев нас как военный врач, снабдил Серегу - гуслями, а меня бас-балалайкой. К нашему удивлению мы узнали, что в составе уже есть двое балалайкиных, - довольно уверенных пользователей, а вот с гуслярами и басистами - проблема. Я сразу сказал что играть на инструменте который выше меня по размеру и весу вряд ли смогу успешно, Серёга же напротив охотно согласился быть гуссельником.

- Ты не переживай, - ответил мне наставник, зато тебе играть почти нечего, и ты - самый заметный артист на сцене! А бас не тяжелый, попробуй!

Играть мне и правда пришлось нечего. Квадрат! Пум-пум, пум—пум - всё! Рисунок от разновидностей песен почти не менялся, а самую нижнюю струну я никогда даже не настраивал, потому что мне она была не нужна. Приноровившись, на больших репах (это когда участвует девичий хор) и на концертах (когда к нам присоединялись ударные, духовые, и плясуны) я вовсе только делал вид что дергаю струны, или играл только сильные или слабые доли, выбирая от стиля исполнения стихов песни, в какой момент «пердануть» посильнее. Басу, если дергать струну чуть сильнее нежели гладить, с треском вибрировал весь, что вызывало во мне всегда весёлые эмоции. Олег Николаевич прекрасно всё видел, на репах «пинал меня» чтобы я не филонил, а на концертах он наблюдал скорее в целом за ансамблем (чтобы никто не «обосрался» в ответственный момент, например не уронил инструмент, не порвал струны в музыкальном трансе, или начал играть не то что надо - что лично со мной случалось довольно часто на репах) а за мной только чтобы я не забыл выйти на сцену. Выход на сцену мне нравился больше всего, когда мы выходили зал аплодировал, а когда входил я со своим «минометом» аплодисменты заметно возрастали. Что мне нравилось ещё, так это то, что я стою позади, работа моя весьма спокойная, мерная и однообразная, чего нельзя сказать, например о балалайкиных - которые играли то замедляясь, то ускоряясь, нависая и пучась на свои инструменты, дабы в страхе или запаре не рубануть не туды, не порвать струны, или не выронить склизскую селёдку из измоченных потом, привыкших к частому онанизму, рук. Мы должны были на сцене всегда улыбаться, подУхивать, подплясывать, и я, наблюдая за балалайкиными, напряженными работой, часто смеялся над их спинными горбами, трясущимися руками, и подпрыгивающими ногами и фуражками. Выступления наши были довольно задорными и шумными. Сцены буквально тряслись под нашим коллективом. Олег никогда не стоял на сцене, он всегда по ней носился, меняя инструменты от песни к песне, и казалось был неутомим. В его руках кипело всё! От балалаек до разнокалиберных гармошек! Он довольно виртуозно и профессионально умел играть на любом инструменте, а так же обладал колоссальной энергией «заводить и разгонять свой паровоз».

За несколько лет, мы объехали весь наш район не по одному разу, но ничего нового я играть не научился. У меня не было никакого развития, и играл я одни и те же рисунки и в том же объеме что и в первый месяц участия в коллективе ансамбля. Прижимать одну струну на ладу и дергать одну струну было, во всех смыслах, легче, чем например орудовать столовой ложкой. Сборка какой-нибудь мозаики, или пирамидки в детском саду казалась мне намного более сложным физическим и интеллектуальным трудом, в то же время Макс уже довольно уверенно исполнял “Eagles”  на гитаре. 

Мне было невероятно скучно от своей рутины. Несколько раз мы выступали в центральном ДК города на праздниках. Это были самые ответственные концерты, где мы выступали не соло, а одними из. И там, взирая в полный, завороженный зал, я уже не получал той отдачи, что в начале, хотя признаюсь что лишь на первой песне первого концерта я смотрел что делается в публике, а после не обращал на них никакого внимания, даже когда выходил на поклоны. Главный народный ансамбль «Вереск», где наш Олег работал одним из центровых артистов, - часто гастролировал, отчего в наших занятиях случались перерывы, после которых возвращаться в работу было крайне тяжело. К концу очередного сезона я сказал Олегу что ухожу.

- Почему?

- Скучно, нечего играть, наигрался.

Он пытался мотивировать меня неподведением коллектива, важностью и ролью ансамбля в масштабах района и государства, но это на меня не действовало.

- Я согласен остаться про условии смены инструмента! - ответил я.

- На какой?

- Гармонь например, или гитару. (я был уже согласен и на балалайку).

- А на басу кто будет играть? - с глубоким уважением и нежной улыбкой ответил он.

- Найдём, что там играть?! А пока на концертах я поиграю, все равно учиться на новом инструменте.

Но Олег рвения моего, отчего-то не оценил. «Переучиваться, или заново учиться трудно, и там не успеешь толком, и бас забудешь. Если хочешь, можешь поступить в музыкалку на гитару». Я понимал основную причину его нежелания, и заключалась она скорее в недостатке его времени. Несколько репетиций я пробовал освоить балалайку, но она оказалась для меня не менее скучной чем мой бас. Под Новый мы ставили нашим коллективом спектакль, где я играл индейца по имени Орлиный глаз. Я сделал себе великолепный костюм индейца: поясной ремень, манжеты на запятая и лодыжки, венец, из картона, кожи старых сапогов, меха нескольких мягких игрушкек, найденных на даче, и пары великолепных перьев для венца, позаимствованных мной в местной библиотеке. Костюм вышел настолько превосходным, что худрук спектакля сразу же предложил мне роль вождя, но я отказался, потому что Орлиный глаз убивает своим украшенным «кровью» и шкурами зверей, копьём (которое конечно же я тоже сделал сам) нескольких бледнолицых. Свой венец я передал «Вождю» - Серёге, все остальные элементы остались на мне.

На следующей репе, от который я больше ждал новых ролей, наш неизменный гуслярист, на «перекуре» попытался заиграть что-то «новенькое»:

- Может разучим пару песен? - обратился к Олегу.

- Что хотите?

- Туман, например, или Лесника?

- Что? - улыбнулся Олег.

- Сектор Газа, или КИШ.

- Ну, давайте что-нибудь новогоднее тогда, - ответил Олег, видимо приуныв от предложений Серёги.

- Кабы не было зимы - Простоквашино! - сказал я с нескрываемой иронией.

- Может песню друзей - ничего на свете лучше нету?! - прогундел старший балалайкин - Славик.

- Чем стрелять у друга сигарету - хохотнул в ответ Серёга, - Красная плесень!

- Бременских музыкантов - высказался младший балалайкин - Павлик, будто спал до этого момента.

Ничего разучивать не стали, разошлись по домам. Больше репетиции я не посещал. Олег и по сей день работает в Вереске, а я не поступил и в музыкалку, не потому что не смог, в потому, что не видел и там ничего нового, да и заиметь гитару тогда было по меньшей мере невозможно. После, когда к 30 годам у меня появились свои гитары, и я немного освоил данный инструмент, понял что это занятие для крайне увлечённых людей, каким я в этом направлении не являлся и не являюсь.

- Что за концерт?

- Концерт офигительный! Саундтрек Брат 2! Это не просто концерт! Там будут все, большой фестиваль смотрел? Только не рваные башмаки, потатошки, и веснушки, а Бутусов! Там будет Сергей Бодров!

- А билеты?

- Я сейчас еду в кассу за билетами, возьму нам с тобой! Вечером зайди ко мне или позвони!

На ПТУшной остановке я не вышел. Доехал до города и отправился на работу к маме. Мне нужно было сразу решить этот вопрос, и получить 250 рублей на билет. К моей радости, мама (сама в молодости эстрадная певица) отпустила меня с Максом почти сразу. Вечером я занёс деньги за билет Максу домой.

К полудню следующего дня мы отправились на вокзал. Доехав до Питера, мы, перед входом в метро, выпили у ларька по бутылке пива, накурились табаком и отправилась к Ледовому дворцу. Выйдя на «Большевиков» мы поднялись на эскалаторе и увидели скопление милицейских сил в вестибюле метро. Выйдя на улицу мы, закурив, спустились в подземный переход. Завернув под землёй за угол, я буквально обомлел, и чуть не выронил сигарету изо рта (тогда можно было курить почти везде, и пить пивы, даже если ты несовершеннолетний колхозник) ровным строем вдоль стен, на расстоянии не более полуметра друг от друга стояли бойцы ОМОНа, разглядывая всех проходящих. Я понял что «мы приехали»! Ладно Макс, ему уже было 18, а мне-то не было! Но мы прошли по переходу без препятствий.

- Что это? - Спросил я у Макса, когда мы вынырнули из перехода.

- Не знаю! - ответил он совершенно спокойно, как будто мы увидели не милицейскую армию, а скопление бабушек торгующих семечками, пирожками и цветочками.

Вид дворца меня ошеломил. Я как будто попал на другую планету, которая целиком состояла из света, стекла, и красоты. Войдя внутрь, и там мы увидели множество сотрудников милиции, и поняли что охраняют они наш концерт, и охраняют, естественно, - от нас. Коридоры были заполнены публикой и пивными точками. Мы сразу выпили по кружке пива (надо отметить что здесь пиво мне не продавали, а только Максу, но пил я его открыто у всех на глазах) и отправилась в туалет пописать и покурить. Туалетные коридоры были до такой степени наполнены табачным, и неким другим дымом, что войдя, мы сразу потеряли друг друга из виду, и снова нашлись уже только в коридоре.

«Зал» впечатлил меня ещё сильнее. Огромное пространство с просторным танцполом внизу, с огромным четырехсторонним монитором, транслирующим сцену. Сама сцена увешанная видео и звуковыми мониторами, произвела впечатление представления вселенского масштаба. У нас ещё было время до начала, которое мы использовали с пользой, прогуливаясь по коридорам с пивными стаканчиками. У нас были сидячие места в самом дальнем секторе от сцены. Зал заполнился. Танцпол уплотнился публикой наполовину ближнюю к сцене.

Начался концерт. Всё вокруг засверкало и зашумело. Прослушав две-три песни, Макс встал и повлёк меня за собой на выход. Коридор был пуст, за исключением прогуливавшихся сотрудников милиции, которые не обращали на нас никакого внимания. Пивные работали. Мы взяли ещё по пиву и по сосиске.

- Нам надо на танцпол! - сказал Макс.

- Как мы туда попадём?

- Спрыгнем и всё! - ответил Макс.

Я подумал что нас за это непременно выдворят с концерта! Хотя милиционеров в зале было немного, в основном они стояли в проходах на лестницах и ближе к входам в зал. Никаких дополнительных металлических заборов (ограждений) секторов от танцпола тогда не было. Внизу лишь у некоторых секторов стояли охранники.

Мы, уже изрядно напивившись, вернулись на свои места. Макс встал и, кивнув мне «за мной», стал вальяжно спускаться по лестнице. Я проследовал за ним. Охранник стоял на танцполе глазами к сидячим секторам, как раз в метре от нас.

- Как ты собрался перелезть туда? - спросил я Макса.

Танцпол был уже изрядно заполнен, и даже рядом с нами уже танцевала довольно плотная толпа.

Макс ничего мне не ответил, он ловко перелез через ограждение и спрыгнул на глазах у взирающего, довольно хладнокровно, на него охранника, прямо на голову какой-то девахе, отчего та повалилась плашмя вперед, Макс навалившись на неё, после падения, сначала оседлал её как боевую лошадь, после чего, как ни в чём не бывало, поднялся на ноги, не извиняясь, не обращая никакого внимания на «поваленную лошадь», не помогая ей встать (она поднялась самостоятельно, и к ещё большему моему удивлению, никак, даже не обернувшись, не отреагировала на «повальное хамство» моего друга, продолжила танцевать) поманил меня обеими руками. Я посмотрел на охранника, он пренебрежительно и с издёвкой смотрел на меня, ожидая моих действий, и бессловно говоря мне: «Прыгнешь, или зассал?»

Я прыгнул. Высота оказалась весьма завышенной, чем показалось до прыжка, и я упал как поврежденный пушечным ядром пехотинец, прочертив по ковру всем телом. Быстро встав, я тут же оказался «в руках» у Макса, который неистово тянул меня, как болонку на верёвке, за рукав вглубь публики, которая уплотнялась с каждым шагом. Мне вспомнился, отчего я тут же, в следствие хохота, вмиг ослабел зрением в результате выступивших слёз, один случай имевший место с моим соседом. На первом этаже нашего подъезда жил суровый усатый мужик - отставной милиционер. У него был мотоцикл с коляской (видимо тоже отставной милицейский) и средних размеров и лет - пёс (видимо тоже отставной милицейский). Эту троицу (мужика, пса, мотоцикл) я видел каждый день. Сначала из подъезда выскакивал чёрный пёс, за ним выходил офицер, и заводил мотоцикл. Пёс запрыгивал в коляску, усаживаясь там не менее по-офицерски, чем хозяин, и мотоцикл с рёвом срывался с места уносясь ракетой по дороге. И вдруг собака его куда-то пропала! Соседи спрашивают у него: «Куда мухтар делся?» На что он отвечает: «Не было ни разу что бы этот пёс отказывался ездить в мотоцикле, а тут ни в какую! А мы за 30 километров от дома - не добежит! Я и так, и эдак, нихрена! Бегает вокруг, скулит, а в коляску не прыгает! Смерть что ли близкую почувствовал? Чёрт его знает! Ну я его всё же охомутал, и за поводок привязал к багажнику коляски, больше чтобы не потерялся, поеду, думаю потихоньку, а перед выездом на шоссе остановлюсь, может сядет всё таки, усташи бежать по камням да лужам! Ну и забыл я про него! Выехав на шоссе - дал на всю железку!.. Приехал, смотрю, поводок болтается стёршись! Где пёс? То ли оборвался с поводка да где-то гуляет, то ли стёрса?! И сколько не езжу там, нигде не видел!..»

- Куда? - орал я в затылок Максу.

- К сцене! - отвечал он.

- Зачем? - спрашивал я, негодуя, что ему нашего «схождения» мало, и он стремится чтобы нас, а точнее меня, расплющили в этой бешеной толпе.

- А хули здесь стоять? Ты представляешь какой там звук?

Надо сказать что звук и правда ближе к сцене был другим, но не громче, а ударнее, каждый такт отражался во всём теле оглушительным взрывом.

До единственного забора, который отгораживал толпу от сцены, нам оставалось с десяток рядов, но ряды эти были настолько плотными, да еще и скачущими, что в конце концов, не дойдя до первого, рядов пять, моя рука, которой я прокладывал себе путь вслед за Максом, оказалась как в тисках зажатой между двумя жопами, к счастью девичьими, что и остановило меня «навеки» в этом тесте. Толпа прыгала и ревела, и я невольно подпрыгивал вместе с ней. Насилу высвободив свою, уже онемевшую, и рискующую быть сломанной, руку, мне оставалось, не без титанического труда, просто поднять руки над головой, чтобы слиться в едино, в скачке, с толпой. Каждый такт взрывал грудь и голову радужными разрывами, приводя всё тело и всю душу в нарастающую эйфорию. Хотя я был наглухо прижат к телам со всех сторон, и мне в рожу дышали разнокрепкие, кислые и горькие перегары, табачные дымы, ароматы смесей пота с одеколонами, расплавленные волосяные лаки, я был в восторге, и думал только об одном, что если я упаду (с каждым тактом и ноги мои теряли опору, а на припевах и вовсе ни на миг её не обретали), то вряд ли смогу встать, и что меня очень быстро затопчут, как окурок в марширующем в атаке строю.

По окончании песни, толпа несколько притормозила, но не заглохла. Я принялся искать глазами Макса, как увидел бегущих к забору нескольких охранников. Повернув голову влево я увидел, как рядом со мной над головами руки подняли бездыханное девичье тело и понесли к забору где его приняли на себя охранники. Девушку положили на пол и принялись приводить в чувства. Двое из них, по всей видимости, были врачами, так как быстро и уверенно привели тело в сознание, после чего вынесли на руках из зала. Таких случаев на протяжении концерта было достаточно, кого-то удавалось «откачать», а некоторых, после нескольких неудачных попыток, энергично выносили из зала, не церемонясь, как головой, так и ногами вперёд.

Макса я разглядел насилу. Он висел на заборе как подстреленный волк, висел, но не сдавался. Он обернулся и наши взгляды пересеклись. На его лице я прочитал полнейшую удовлетворенность, и приглашение присоединиться. Но я уже дышал с трудом, как от выпитого, окружающих амбре, так и от сдавленности грудной и всех остальных клеток ниже шеи. Проскакав ещё пару песен, и тревожась, что очень скоро какие-нибудь из моих клеток не выдержат чрезмерной для моего неокрепшего туловища, акустических и механических нагрузок, я, посмотрев на клубящегося уже в обнимку с двумя особами женского пола, Макса, собирающегося по повадкам, вот-вот оседлать этих барышень что лошадей, принялся протискиваться в более «разряженное» пространство.

Наступил антракт. Макс нарисовался рядом со мной мгновенно. Мы отправились за пирожками с пивом. В туалете курить не стали, потому, что курили прямо на танцполе.

После антракта Макс вернулся на свое место у сцены, я остался там где посвободнее. Бодров выходил на сцену несколько раз, и когда он выходил я старался пролезть поближе. А когда вышел Сухоруков, в середине его речи совсем рядом с его головой, пролетела стеклянная пивная бутылка. Что сделалось с метнувшим её я не знаю, но думаю его выбили из зала как футбольный мяч. Ещё раз, ближе к концу концерта, я протиснулся в толпу попрыгать под хитяру и уже не покидал её.

Концерт закончился. Зажгли свет. Толпа повалила к выходам. Люди были похожи на изможденные «вытертые» тряпки, контуженные межконтинентальной атомной бомбой. Я подумал что так, наверное, выглядели уцелевшие японцы. Мужики выглядели как победители в схватке с быками, медведями, немецкими или монголо-татарскими полчищами! Одежды на них свисали лохмотьями, (на грудных клетках нескольких, желтела, вперемешку с кровью, блевотина, волосы стояли дыбом, или были клочьями вырваны. Глаза и лица, всех цветов радуги, со счастливым интересом разглядывали друг друга. Многие искали на полу потерянную обувь. Девушки выглядели не менее экстравагантно. Рваные, уставшие, с вытекшей косметикой на лицах, всклрченными волосами, полураздетые и ошалелые. Посмотрев на пол я впечатлился увиденному не менее, чем публике. Тёмное ковровое покрытие, накрыл плотный ковер из мусора окурков (как на привокзальной площади), металлических банок, бутылок, пивных стаканчиков, рваных колготок, туфелек, кроссовок, лифчиков, женских помад и даже трусов с прокладками… я подумал что если не смотреть внимательно под ноги, то можно запросто вляпаться в блевотину, которая была разлита повсеместно, и даже в кучу, которых я, к счастью, на своём пути не обнаружил. Тут и там сидели, лежали, изможденные танцами организмы, кого-то поднимали, кто-то вставал самостоятельно, кто-то, видимо пытаясь понять где находится, озирался по сторонам, и пытался ползти куда попало, всем помогали найти себя и проследовать к выходу.

С Максом мы нашлись на выходе из дворца. Он выглядел не в пример остальным - довольно прилично. Только его чёрная, пышная, сибирская прическа размокла от влаги, отчего он стал ещё больше похож на Виктора Цоя! Я даже, когда увидел его профиль, хотел закричать: Витя?!

- Бежим! - крикнул он мне, и устремимся вперёд - на электричку опаздываем!

Перестали бежать мы только в вагоне электрона. Вагон был пуст и холоден. Билетов мы не покупали, контроля тоже не было, лишь однажды по составу прошли двое милиционеров. Перед поездом мы успели купить в ларьке на перроне по какому-то пирожку, пачку сигарет, и бутылку лимонада.

Замерзая мы пошли по составу в поисках тёплого вагона, но такового не нашли, сели у гудящей под сиденьем печки. На какой-то станции в вагон вошёл одинокий мужик лет пятидесяти и сел через проход напротив нас. Борясь со сном и усталостью мы травили какие-то шутки и делились впечатлениями от концерта, частенько выбегая в тамбур погреться сигареткой. Мужик сел вполоборота к окну, и положив голову себе на плечо, всем лицом влип в стекло и сидел так бездвижно всю дорогу. Вокруг его лица на стекле образовался «парный» ореол. Это убеждало нас что он всё ещё жив.

- Эта баба-то гончаровская, Надя, - знаешь? - расхохотался Макс, заводя, ещё не слышанную мной свежую прибаутку!

Надю эту я конечно знал, потому что на последнем школьном году встречался с ней в роли жениха. Она,  (будучи известной высокостатусной целомудренностью девочкой) оставив меня (по каким-то только ей ведомым убеждениям), ближайшим летом оказалась в компании наших. Каждый день я видел её в гаражах, и на задних мотосидениях корешей. Соединившись с одним из наших юных оторв-алкоголиков с грибной фамилией - Игорем, она, пройдясь по рукам, оказалась в руках Миши, соседа Игоря снизу.

-  Ну!

- Она ж теперь с этим сопливым ломоносом, Логолошковым!

- Да?

- Ага! Переехала вниз! А ха-ха-ха-ха! Так вот! Игорас не смог её сломать, а этот! Аха-ха! Слушай! Он как-то в гараже у Дришина подходит ко мне, как обычно обожратый самогоном, и говорит: «Я, эту, Надьку трахаю, а кончить не могу! Чё делать?» А Надька рядом сидит, глазами хлопает. Я говорю: «Пойдём выйдем». Идём с ним на улицу. Я ржу! Думаю как эта Надька со смеху не помирает, когда он на неё лезет! Такое уёбище кривое! Гидроцефал! Думаю наверно она ему пакет на башку надевает! Ха-ха! Вышли, я говорю: «Ну рассказывай!» Он мне рассказывает: ну так мол и так! Я слушаю: «Всё нормально, вроде! Ей, спрашиваю, нравится?» Он говорит: «Да она орёт, так что!.. раньше батя в стену стучал, а сейчас заходит и орёт: Вы задолбали уже! А она и не замечает!» «И чё? - говорю.» «Ну, я кончить никак не могу!» Я у него спрашиваю: «А ты залупу-то закатал?..»

Тогда я в первый раз от смеха не смог дышать без посторонней помощи, которую мне оказал Макс, хлопнул меня несколько раз рукой по спине.

- Он бобами пьяными хлопает, - не понимает нихуя! Ха-ха-ха-ха-ха! Потом когда мы расходились  уже в полной темноте, я ему въебал - он в канаву улетел с визгом, как свинья! Выходим к домам, смотрю, Надька идёт, как ни в чём не бывало! Она и не заметила что он улетел! Где он, похуй ей абсолютно! Потом прихожу в гараж - он сидит наполовину синий, вполовину от самогона, вполовину цветом рыла! Башка распухала как арбуз! Чё, говорю с тобой? «В дерево, говорит, врезался!» На дороге! Аха-ха-ха-ха-ха!..

 По прибытии на родной вокзал, мы выскочили из поезда, и на окоченевших от холода ногах, устремились через подпутный переход, на выход, а затем (автовокзал в нашем городе находится буквально через улицу от железнодорожного) к автобусу, который в этот день был последним, ещё более холодным чем электровагон, доставившему нас в родной посёлок.


Каждый раз, посещая Ледовый дворец я вспоминаю своё первое знакомство с ним. Хорошо, что первые впечатления остаются с нами! И как одно событие может вызвать целый каскад, уже почти забытых воспоминаний! Заново пережить эти эмоции, вспомнить как мы жили совсем недавно, как учились, трудились, отдыхали! Похвалить себя за смелость! Посмеяться над своей наивностью! Посмотреть вновь на тех, кого мы уже никогда не увидим в нашей жизни! И всласть помечтать о возвращении к той жизни!