Открывашка

                «Открывашка»

Знакомство с Димой произошло при обстоятельствах, которые я до сих пор вспоминаю с испанским стыдом.

Я стояла в супермаркете у полки с консервами, пытаясь вспомнить, какие оливки брала в прошлый раз. В этот момент рядом материализовался парень в клетчатой рубашке, с лицом человека, который только что выучил слово «экспрессивность» и очень хочет его куда-нибудь вставить.

— Девушка, — начал он с интонацией, будто читал по бумажке, — не могли бы вы передать мне вон тот огнетушитель? У меня голова дымится от того, что вы такая красивая.

Я медленно повернулась. Огнетушителя на полке не было. Огнетушитель висел на стене рядом и был размером почти с меня.

— Огнетушитель.., вот этот, — сказала я. — Судя по вашему лицу, вам скорее нужен он, чем я.

Парень не смутился. Он вообще, кажется, не был знаком с этим чувством. Он отступил на шаг, быстро заглянул в телефон — я успела заметить, что там открыт какой-то список, — и выдал:

— Меня зовут Дима, и мне поручено передать вам привет... От кого? От моего сердца.

— А сердце в курсе, что вы им разбрасываетесь в супермаркете? — уточнила я.

— Сердце — это метафора, — гордо ответил Дима. — Это опенер. В простонародье — «открывашка». Фраза, с которой я подхожу к девушке, чтобы познакомиться.

— Я догадалась, — сказала я. — Это был самый длинный способ сообщить, что вы ко мне подкатываете.

Дима просиял. Кажется, он воспринял это как комплимент.

— У меня есть ещё один, — сообщил он с энтузиазмом фокусника.

— Не надо, — сказала я и взяла с полки банку оливок. — Я в магазине  не знакомлюсь. Принцип.

Я пошла к кассе. Дима шёл следом — не навязчиво, на расстоянии, но с видом человека, у которого в списке осталось ещё пунктов пять.

— А вы знаете, что в книгах по пикапу написано, что отказ — это просто «нет»? — спросил он у моей спины. — То есть «нет» — это не конец, это...

— Это конец, — сказала я, не оборачиваясь.

— ...это начало диалога! — договорил он.

— Вы сейчас нарушаете границы, — сказала я. — Это уже не опенер.

Дима на секунду задумался — и это была первая честная секунда за весь вечер.

Кассирша — женщина лет пятидесяти с лицом человека, повидавшего всё, — взяла мои оливки и повела их над сканером. Дима стоял рядом, смотрел на ленту и вдруг оживился.

— У меня …, — сказал он с интонацией, будто нашёл в кармане давно потерянную вещь. — У меня был хомячок, который перед смертью завещал нам с вами познакомиться… Не могу не выполнить последнюю просьбу усопшего

— Хомячок, — повторила я. — Умер. Завещал.

— Именно.

— А вы, значит, душеприказчик.

Дима на секунду задумался, потом кивнул:

— Да! Душеприказчик.

— Соболезную вашей утрате,

Он замолчал. Посмотрел на телефон. Потом на меня. Потом снова на телефон.

— У меня в списке он девятнадцатый. А я... — он растерянно почесал затылок, — я, кажется, сбился. Какой сейчас?

— Двадцатый, — сказала я. — Вы хотели что-то сказать.

— Да. То есть нет. Я хотел... — он посмотрел в меня, — я хотел сказать, что вы мне очень понравились.
—  Я внимательно посмотрела на него.

Дима молчал. И это молчание было самым честным, что случилось. Без заготовки, без «экспрессивности», без списка в телефоне. Просто парень в клетчатой рубашке, который только что понял, что двадцать три способа познакомиться — это двадцать три способа не быть собой.

— Простите, — сказал он наконец. — Я... это готовил. У меня список. В телефоне. Двадцать три опенера. Этот — девятнадцатый. Я неделю репетировал.

— Двадцать три, — сказала я. — И вы всё это репетировали?

— Нет. Про хомячка только. Остальные... — он махнул рукой, — про огнетушитель, про сердце, про «вы не похожи на других». Ещё про то, что я обычно не подхожу, но...

Он замолчал снова. И это было уже другое молчание — не растерянное, а какое-то... сдающееся.

Я взяла оливки.

— Девятнадцатый, — сказала я, — уберите из списка.

Он кивнул.

— Уберу.

— И двадцатый тоже. И двадцать первый.

— Уберу, — сказал он.

Я пошла к выходу. У дверей обернулась.

Дима стоял у кассы. Кассирша смотрела на него с выражением, которое я мысленно назвала «испанский стыд вслух, но с ноткой надежды».

Я вышла на улицу. Пакет с оливками показался тяжёлым. Настроение — тоже. И где-то внутри, между «он странный» и «он хотя бы понял», шевельнулось что-то похожее на любопытство.

Через неделю я встретила его в том же магазине. У полки с консервами. Он стоял без телефона в руках. Просто стоял и смотрел на банки, как будто впервые видел.

— Оливки, — сказал он вместо приветствия. — Взяли тогда?

— Взяла, — сказала я. — Спасибо.

— А я вот... — он повёл рукой в сторону полки, — список удалил. Все двадцать три.

— И как? — спросила я. — Свободнее?

— Страшнее, — честно сказал он. — Раньше я знал, что сказать. Теперь не знаю.

Я подумала секунду.

— Это, — сказала я, — лучший опенер за всё время.

Он улыбнулся — нормально, без заготовки. И в этот момент мне показалось, что «открывашка» у него наконец-то открыла что-то настоящее. Хотя, возможно, мне просто было приятно, что он запомнил про оливки.

— Пойдёмте пить кофе? — спросил он. — Без огнетушителя. Без хомячка. Просто кофе.

— Пойдёмте, — сказала я.

— Договорились, — сказал он. — Только... можно я спрошу?

— Что?

— У вас в детстве не было хомячка?

— Нет, — сказала я. —  никогда не было.

— Жаль, — сказал Дима. — У меня был. Правда был. В детстве. Его звали Гоша.

И мы пошли пить кофе. Без списка. Без методички. Просто Дима, я и один покойный хомячок по имени Гоша, который, в отличие от своего книжного собрата, ничего никому не завещал. И это было гораздо, гораздо лучше.