Игра в четыре руки Глава 8 Хмурое утро

Глава 8. Хмурое утро

Будильник зазвонил в шесть. Гастингс уже ушел, а Пуаро медлил.
Вой сирены прозвучал вдалеке, как предупреждение. У него оставалось всего несколько минут, прежде чем отправиться к месту сбора. И он решил обойти в последний раз в свой дом с липами и голубями, чтобы проститься.
В этом полумраке всё было по-прежнему: аккуратные полки с книгами, фарфоровая фигурка святого на камине, часы с качающимся маятником, лёгкий запах лаванды от тщательно выглаженных салфеток.
Он прошёлся по комнатам.
– Mon petit chez moi… – прошептал он, гладя край стола, за которым писал свою книгу и разгадывал кроссворды по воскресеньям. – Я всегда знал, что однажды расстанусь с тобой, но не думал, что так.
Он достал из шкафа небольшую шкатулку. Там старое письмо от матери, медаль за службу в полиции и фотография с коллегами. Положил в карман.
В спальне погладил подушку, поправил покрывало.
– Спи спокойно, мой дом. Я оставляю тебя в надежде, что ты переживёшь эту бурю и дождёшься мира.
Перед выходом задержался у двери, постоял, приложил ладонь к косяку.
– Прощай, мой маленький бельгийский уголок.
Он вышел, тихо прикрыв дверь. Снаружи уже слышались шаги, суета, голоса. Но внутри, в пустом доме, остались только тишина и память.
На крыльце он достал из внутреннего кармана платок, в котором хранил веточку лаванды – засушенную, ароматную, с его последнего визита в Прованс. Он всегда держал её рядом, как напоминание о спокойствии, порядке и прошлом, в котором ещё не было войны.
Он развернул платок, взглянул на веточку и слегка улыбнулся.
– Mon amie… Ты останешься здесь, – прошептал он.
Поднялся обратно по ступенькам, открыл ставню на кухонном окне, приоткрыл створку. Положил веточку на подоконник, между двумя кружевными занавесками.
– Ты останешься здесь. И если тебя нет, значит, и дома больше нет, – сказал он тихо, почти про себя.
Закрыв ставню, Пуаро выпрямился, поправил шляпу. Теперь он был не просто человек, покидающий дом. Он был свидетель времени, беглец из мира, который рушился, и хранитель своей памяти – даже в мелочах.
Он пошёл прочь, не оборачиваясь. Но в его сердце остался тот маленький знак – веточка лаванды на подоконнике.
Маленький человек с аккуратными усами поправил манжету и бросил тревожный взгляд на небо. Над Льежем сгущались не только тучи, но и тени надвигающейся войны. Германские войска приближались, и даже самые гордые патриоты начинали посматривать на восток с тревогой.
Эркюль Пуаро не принадлежал к числу тех, кто впадает в панику, но утром пришло известие: город падет. Французская и бельгийская линии не выдержат. Пора уходить.
Сквозь осенний туман размытый город лежал, как в акварели. Взрывы были ещё далеко, но каждый новый звук казался ближе, и Пуаро поспешил на площадь, где его ждут беженцы.

Площадь перед собором Святого Павла уже была заполнена беженцами, сумками, мешками и чемоданами. Толпились провожающие и просто зеваки.
У краешка мощёной улицы, под серым, тревожным небом стояли две фуры, чтобы отвезти беженцев на вокзал для отправки поездом в Антверпен, откуда судно или паром отвезет их в Англию. Массивные лошади, с тёмными гривами и усталыми глазами, жевали овёс из мешков, подвешенных к оглоблям. Колёса повозок были широкие, деревянные, с железным ободом – потрескавшиеся от времени и дорог. Дождь прекратился лишь час назад, но булыжник всё ещё блестел, отражая свет от редких фонарей. Лошади переступали с ноги на ногу, измотанные и нервные: где-то вдали, за линией холмов, слышались глухие раскаты пушек.
– Вы называйте фамилии и номера фур, – сказал Гастингс, – а я буду просматривать их вещи.
Пуаро взял список.
– Прошу слушать внимательно. Беженцы, занимающие первую фуру. Профессор математики Жюль Бейль и жена Марина. Садитесь. Мадам Эллис Ламбрехт, библиотекарь университета? Что у вас за сундук?
– Это ценные старинные книги, их надо сохранить.
– Мадам Ламбрехт, сундук придется оставить, настоятель собора освободил кладовую, куда можно положить вещи уезжающих. Он гарантирует их сохранность. Отдайте сундук туда. Дальше. Профессор права Виктор Дюмон. Это ваша собака? Собаку нельзя.
¬– Я не могу ее бросить, она однажды спасла мне жизнь.
– Впереди большая и сложная дорога. Собака останется здесь.
– Тогда и я остаюсь.
– Воля ваша. Теперь вторая фура. Доктор Поль Мартен, преподаватель медицины. Что у вас с собой?
– Аптечка и лекарства из университетской клиники.
– Хорошо, садитесь. Аббат Жан-Батист Лорен, доцент факультета теологии и жена мадам Элен Лорен. Садитесь. Графиня Вера Русакова? Нет, мадам Русакова, велосипед брать нельзя, сдайте его в церковную кладовую и будете на нем ездить, когда вернетесь. Мадам Марта Бонфуа, экономка хозяйственной части университета? Рад, что вы едете с нами. Мы будем на вас рассчитывать в дороге. Надеюсь, господа, вы понимаете, с какими трудностями мы можем встретиться по пути и все захватили с собой достаточное количество денег или ценностей, которые вас подержат в нужную минуту.
Началась посадка. Кучера подавали руки женщинам, прислуга и провожающие помогали разместить вещи.
– Все готовы? Я сяду на козлы с водителем второй фуры, а мистер Гастингс – первой.
К Пуаро подбежала молодая девушка.
– Мсье Пуаро, вы меня не знаете, но знаете мою тетю библиотекаря Эллис Ламбрехт. Я хочу поехать с ней. Мне отказали, так как нет мест, но вот, остался старик с собакой и место есть. Возьмите меня.
– Мадмуазель Эдна, я, в общем-то, непротив. Но решает капитан Гастингс. Обратитесь к нему.
– Капитан Гастингс, освободилось место, возьмите меня, если я тут останусь, немцы заберут меня в бордель. Хотите я стану на колени?
– Первая фура, сядьте с тетей.
– Не знаю, как вас благодарить! – она наклонилась и поцеловала его в щеку.
– А меня? – пошутил Пуаро, – тогда в путь!
Кучера затянули подпруги, проверили упряжь, поправили брезент и, прикрыв от ветра и пыли сидящих, заняли свои места на козлах. Процессия двинулась к станции, фуры скрипели на ухабах, как будто жаловалась на свои ноши, но продолжали медленно тащиться по дороге, везя не только людей и их вещи, но и их надежды, страхи и сомнения.