Вилли. Вилли! Глава 9

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ II. КОРОНА И ТЕНЬ


ГЛАВА 9. ВИЛЛИ И НИКИ

Когда в ноябре 1894 года в Ливадии скончался русский император Александр III, Вильгельм II вздохнул с таким облегчением, словно с его плеч сняли многопудовую чугунную плиту.

При жизни сурового, богатырского русского царя Вилли чувствовал себя в его присутствии все тем же нашкодившим школьником. Александр III, ненавидевший прусскую муштру и берлинское фанфаронство, смотрел на немецкого кайзера сверху вниз с ленивым, медвежьим презрением, а за глаза называл его не иначе как «невоспитанным берлинским мальчишкой». Но теперь грозный колосс лежал в Петропавловском соборе, а на российский престол взошел двадцатишестилетний Николай II — тихий, застенчивый юноша с печальными, бархатными глазами газели и женой-немкой, кузиной самого Вильгельма.

В голове кайзера мгновенно созрел грандиозный план. Ему казалось, что он держит в руках ключи от всей Европы: мягкого, неопытного кузена Ники нужно просто очаровать, подавить своим авторитетом старшего брата, припугнуть «революционной заразой» безбожной Франции — и великая Российская империя сама упадет в объятия Берлина.

Их большая встреча состоялась в сентябре 1896 года в силезском городе Бреслау, куда Николай II с молодой императрицей Александрой Федоровной прибыли на большие осенние маневры германской армии.

Утро на огромном учебном поле под Бреслау пахло пороховой гарью, раздавленной конскими копытами сырой землей, свежим дегтем и густым осенним туманом, который медленно полз над жнивьем. В небе с глухим треском рвались холостые артиллерийские снаряды, а по полю, сверкая начищенными кирасами и поднятыми пиками, с грохотом неслась в атаку элитная прусская кавалерия.

Вильгельм II сидел на высоком вороном коне в мундире шефа русского Выборгского пехотного полка — ярко-зеленом, с красным воротником и Андреевской лентой через плечо. Его лицо пылало от восторга, усы были лихо закручены вверх, а правая рука то и дело взлетала вверх в резком, торжествующем жесте.

Рядом с ним, на невысоком гнедом мерине, сидел Николай II. На русском царе был прусский гусарский доломан, который казался ему чуть великоватым в плечах. Николай сидел в седле безупречно прямо — сказывалась отличная кавалерийская выучка, — но его узкое, бледное лицо с аккуратной русой бородкой оставалось спокойным и чуть отстраненным. Он вежливо улыбался, изредка прикладывая руку в белой замшевой перчатке к козырьку, когда мимо с оглушительным «Ура!» проносились эскадроны.

Едва смолкли последние выстрелы и пыль начала оседать на мокрую траву, Вильгельм резко осадил своего жеребца вплотную к коню кузена и, наклонившись вперед, по-свойски, почти фамильярно хлопнул Николая своей сильной правой ладонью по плечу.

— Ну как, Ники?! — громко, перекрывая фырканье коней и гул трубачей, воскликнул кайзер, сверкая глазами. — Видел, как идут мои кирасиры? Словно железная стена! Ни один французский полк не устоит перед таким натиском и десяти минут!

Николай чуть вздрогнул от этого резкого, бесцеремонного хлопка, но на его мягком, красивом лице не дрогнул ни один мускул. Он повернул голову к кузену и ответил тихим, ровным, удивительно приятным баритоном:

— Блестящая выучка, Вилли. Просто образцовая. У вас прекрасная армия.

— Лучшая в мире! — тут же подхватил кайзер, мгновенно загораясь собственной речью. Он тронул коня шагом, увлекая за собой кузена в сторону от свиты, чтобы генералы не могли слышать их разговора. — И послушай меня, Ники, как старшего друга. Мы с тобой — два последних столпа монархии, поставленных самим Богом! Посмотри вокруг: в Париже правят адвокаты и социалисты, которые сегодня поют «Марсельезу», а завтра примутся рубить головы королям! Мне больно видеть, как ты, помазанник Божий, держишься за союз с этими французскими безбожниками! Наше место рядом, Ники! Германия и Россия должны стоять спиной к спине, как два рыцаря, защищающих старый порядок!

Николай молчал, глядя прямо перед собой на далекую кромку темного леса. В его больших, серых глазах мелькнула тень усталости. За эти три дня в Бреслау неуемная, грохочущая энергия кузена Вилли вымотала его сильнее, чем многочасовой переход. Вилли говорил без остановки — за завтраком, на плацу, в коляске, на балу, — размахивая здоровой рукой, перескакивая с устройства новых пушек на теорию живописи, а с живописи — на угрозу «желтой опасности» из Китая.

— Я очень ценю твою заботу, Вилли, — мягко, с вежливой, ускользающей улыбкой ответил русский царь, глядя на гриву своего коня. — Но мой покойный батюшка оставил мне мир в Европе. И я дал слово перед его гробом, что не стану ломать то, что он строил тринадцать лет. Франция — наш должник и наш партнер, но это вовсе не мешает мне искренне любить тебя и дорогую Германию.

Вильгельм нахмурился. Этот тихий, вежливый отпор напомнил ему ненавистную манеру его собственной матери или бабушки королевы Виктории — когда тебе улыбаются в лицо, гладят по голове, но не уступают ни пяди.

— Батюшка твой смотрел в прошлое, Ники, а мы должны смотреть в будущее! — с раздражением бросил кайзер, дернув повод правой рукой так, что его вороной конь испуганно прянул в сторону. — Англия жиреет на наших спорах! Пока мы в Европе грызем друг друга, лондонские торгаши скупают весь мир! Нам нужен единый континентальный блок, Ники! Подумай об этом сегодня вечером за ужином.

________________________________________

Вечером в старинном ратушном зале Бреслау гремел парадный банкет. Под высокими готическими сводами, увешанными русскими и германскими знаменами, сияли сотни свечей, пахло жареной дичью, старым рейнским вином и дорогими духами.

Вильгельм весь вечер был в ударе. Он поднял три тоста подряд, называя Николая «дорогим братом», «надеждой христианского мира» и «верным товарищем по оружию». Когда наконец оркестр заиграл торжественный туш и императоры поднялись из-за стола, чтобы пройти в курительную комнату, кайзер сиял как начищенный медный таз. Ему казалось, что он окончательно покорил робкого русского кузена.

В полутемном коридоре, ведущем в парадные покои, Вильгельма перехватил граф Филипп цу Эйленбург, сопровождавший императора в этой поездке. В безупречном белом фраке, с тонкой, чуть насмешливой улыбкой на бледном лице, фаворит склонился к уху кайзера.

— Вы были великолепны сегодня за столом, Ваше Величество, — прошептал Филипп. — Весь зал рыдал от умиления, глядя на ваше братское единение. Русский царь, кажется, совершенно очарован вами.

— Еще бы! — самодовольно усмехнулся Вильгельм, поправляя кончики усов правой рукой. — Ники славный малый, только слишком застенчивый и мягкий. Ему просто нужен рядом сильный человек, который подскажет, куда идти. Я уже почти убедил его, что союз с Францией — это глупость.

Но в это же самое мгновение, тремя этажами выше, в отведенных для русской императорской четы покоях, Николай II стоял у распахнутого окна, вдыхая прохладный ночной воздух, пахнущий мокрой листвой и рекой Одер.

Рядом с ним в кресле сидела императрица Александра Федоровна — красивая, статная, с холодным, надменным выражением на бледном лице. Она с раздражением сняла с головы тяжелую бриллиантовую диадему и положила её на столик.

— Слава Богу, этот кошмар завтра заканчивается, Ники, — произнесла она по-английски, с тем самым резким, британским акцентом, от которого у Вильгельма всегда сводило скулы. — Кузен Вилли совершенно невыносим. Он кричит так, словно мы глухие, и весь вечер поучал меня, как нам следует управлять Россией. В нем нет ни капли настоящего достоинства — один сплошной театр и дешевое хвастовство.

Николай повернулся от окна. Его мягкое, задумчивое лицо осветилось тихой, печальной, но удивительно проницательной улыбкой. Он подошел к жене, погладил её по плечу и тихо произнес:

— Не сердись на него, Аликс. Он не злой. Он просто ужасно боится, что его не примут всерьез, и поэтому шумит за десятерых. Но ты права: доверять ему нельзя ни на грош. Сегодня он клянется нам в вечной дружбе, а завтра, если ему покажется, что это выгодно для его газет, ударит в спину. Пусть думает, что очаровал нас. Так для России будет спокойнее.

Николай закрыл окно, отрезая комнату от ночного шума немецкого города. Внизу, в парадных залах, все еще гремели фанфары и лилось шампанское в честь великой дружбы «Вилли и Ники» — дружбы, которой спустя восемнадцать лет суждено было утопить обе их империи в кровавом море мировой войны.

________________________________________

На следующее утро после банкета в Бреслау стояла тихая, прозрачная сентябрьская погода. Осеннее солнце, еще по-летнему теплое, заливало старинный дворцовый парк, пахнущий прелыми кленовыми листьями, влажной землей и поздними хризантемами.

Вильгельм с самого рассвета умчался на полигон проверять новую крупповскую гаубицу, оставив высокого русского гостя на попечение своей свиты. Николай II, воспользовавшись редкой минутой тишины без оглушительного голоса кузена, вышел на прогулку в дальнюю липовую аллею. На нем был простой темно-зеленый сюртук без орденов, в руках он держал тонкую трость, а следом, в двадцати шагах, почтительно следовали двое казаков конвоя.

Именно здесь, у старого каменного фонтана, поросшего зеленым мхом, его и перехватил граф Филипп цу Эйленбург.

Фаворит кайзера появился бесшумно, словно вышагнул из тени вековых лип. На нем был безупречный утренний редингот цвета кофе с молоком, в петлице белела свежая гвоздика, а от всей его стройной, грациозной фигуры веяло тонким ароматом сандала и фиалкового корня. Эйленбург остановился в нескольких шагах, снял цилиндр и склонился в изысканном, почти театральном поклоне.

— Ваше Императорское Величество, — произнес граф своим знаменитым бархатным баритоном, в котором звучала музыкальная, обволакивающая мягкость. — Простите мою дерзость, что нарушаю ваше уединение. Но наш августейший государь поручил мне следить, чтобы в Бреслау вам не было скучно ни единой минуты.

Николай остановился, слегка прищурился и вежливо кивнул. Он прекрасно знал, кто перед ним: русская разведка в Берлине давно докладывала в Петербург о всесильном «трубадуре кайзера» и странных нравах его либенбергского кружка.

— Благодарю вас, граф, — спокойно, с легкой, сдержанной улыбкой ответил русский царь, глядя на собеседника своими большими, ясными серыми глазами. — Напротив, после вчерашнего шума и пушечной пальбы эта тишина — лучший подарок. У вас прекрасный парк.

Эйленбург подошел ближе — чуть ближе, чем позволял строгий придворный этикет, и позволил себе задержать взгляд на лице русского императора. В мягком утреннем свете двадцативосьмилетний Николай выглядел поразительно: тонкие, правильные черты лица, нежный, почти девичий румянец на скулах, густые ресницы, оттеняющие глубокие, печальные глаза, и удивительная, природная грация каждого движения. На фоне грубоватых, квадратных, покрытых дуэльными шрамами прусских юнкеров русский самодержец казался существом из иного, утонченного мира.

В темных глазах Эйленбурга мелькнул тот самый знакомый, влажный огонь эстета, увидевшего редкий шедевр. На секунду опытный дипломат забыл о политике — перед ним стоял не грозный хозяин шестой части суши, а прекрасный, хрупкий юноша с грустным взглядом античного принца.

— Вы удивительный монарх, Ваше Величество, — тихо, с искренним, вибрирующим восхищением в голосе проговорил Филипп, забывая о привычной придворной фальши. — В Берлине все привыкли думать, что сила императора — в лязге шпор и громких криках. Но глядя на вас, понимаешь, что истинное величие — в тишине, в глубине души, в этой... почти неземной кротости. Вы словно герой северной баллады, случайно попавший на железный век.

Николай не дрогнул и не отступил, но его серые глаза вдруг стали холодными, как январский лед на Неве. В этом сладком, вкрадчивом голосе, в этом слишком долгом, оценивающем взгляде холеного прусского графа русский царь безошибочно уловил тот самый душный, приторный запах, от которого его с юности тошнило в закрытых аристократических салонах Европы.

— Вы слишком поэтичны, граф Эйленбург, — сухо, с ледяной вежливостью отрезал Николай, слегка постукивая концом трости по гравию дорожки. — В России не очень любят баллады. У нас суровый климат и слишком много реальной работы, чтобы предаваться мечтам. А что касается моего кузена Вилли... передайте ему, пожалуйста, что я с нетерпением жду его на плацу через полчаса. Солдаты не любят, когда императоры заставляют себя ждать.

Он коротко кивнул, повернулся и неторопливым, твердым шагом пошел дальше по аллее, оставив ошеломленного фаворита стоять у старого фонтана.

Эйленбург проводил его долгим, задумчивым взглядом. На его тонких губах проступила кривая, горькая усмешка. Впервые за много лет его безотказное оружие — тонкая лесть, бархатный голос и чары искусства — разбилось о невидимую, стеклянную стену. Этот тихий русский юноша с глазами газели оказался тверже прусского гранита.

— Что ж, мой друг Вилли, — тихо прошептал Филипп в пустоту осеннего парка, надевая цилиндр. — Боюсь, ты сильно ошибся на счет своего кузена Ники. Этот тихоня никогда не станет твоей игрушкой.

________________________________________

Вечером того же дня императорский поезд увозил Николая II и Александру Федоровну обратно на восток, к русской границе.

На перроне вокзала в Бреслау, затянутом клубами белого паровозного пара, Вильгельм II в последний раз обнял кузена, трижды расцеловал его в обе щеки по русскому обычаю и крикнул вдогонку уходящему вагону:

— Пиши мне, Ники! Помни о нашем братстве! Я буду держать для тебя место на капитанском мостике Европы!

Николай стоял у открытого окна салон-вагона и вежливо махал рукой в белой перчатке, пока сверкающая каска кайзера не скрылась за поворотом. Как только перрон остался позади, русский царь закрыл окно, повернулся к стоявшему рядом министру иностранных дел и тихо, с легкой брезгливой усмешкой произнес:

— Вы знаете, граф, в Берлине слишком много говорят о дружбе и слишком странно смотрят в глаза. Как только вернемся в Петербург, прикажите немедленно ускорить ратификацию военной конвенции с Францией. Нам понадобятся очень крепкие замки на западной границе.

А на вокзале в Бреслау Вильгельм II садился в открытый экипаж, сияя от гордости и уверенности в собственной неотразимости. Он был убежден, что за эти три дня навсегда привязал Россию к своей колеснице. Свита восторженно рукоплескала, оркестр гремел марш, и только Филипп цу Эйленбург, сидевший напротив кайзера в коляске, молча смотрел на убегающие назад булыжники мостовой, чувствуя, как на Европу начинает опускаться первый, едва заметный холод будущей большой беды.