Жаба. Набросок. Неоконченное

Суорка волокли на расстрел. Он безвольно обвис в руках своих палачей. Его туфли железными носами чертили полосы по пыльной земле, указывая путь всем его недавним прихвостням, по которому и им вскоре предстояло пройти.

- Меня целовал Дож! Меня целовал сам Дож! - вопил Суорк и поочередно пытался заглянуть в равнодушные лица своих палачей.

Его поставили к стенке. Прислонили бесцеремонно, будто бездушную вещь на вроде шкафа, больно ударив спиной и затылком о выщербленные кирпичи.
 
Палач достал из кобуры пистолет, отошел на два шага и сказал:
- А теперь тебя поцелует мой “щелкун”.

И Суорка Лима - бывшего премьер-министра Первого Комитета - не стало.

На следующий день в Комитете появился новый премьер-министр. Через три месяца его сменил другой. Но и этот продержался не долго. Первый Комитет вот уже как пять лет был втянут в круговорот премьеров. Расстрел, виселица, щекотальный стул, распупный стол, чревный столб и прочие придуманные для своих предшественников способы казни премьеры в конце-концов испытывали и на себе.
 
А Дожу было мало.

“Дож Вседобрый Всемогучий Мироправный Вселюбный Единственный” - именно так звучал его официальный титул в Крае. Народ же втихомолку, при потушенных свечах, при задвинутых засовах и задернутых железных шторах на узких окнах именовал его - Жаба.
 
Жаба.
Дож Крюм.

Он пришел в этот мир боком, вывалившись из распоротого чрева матери, убитой своей служанкой, бережно подхватившей его и ставшей затем его приемной матерью и новой женой отцу. Впрочем, и её через какое-то время удушила собственная горничная. Маленький Дож стоял тогда в своей кроватке с полумертвым кроликом в руках и смотрел как та оборачивает очередной виток шарфа вокруг шеи этой мерзкой тетки, давеча учившей его называть её “мама”.

Круговорот фальшивых мам. Долгих пятнадцать лет, пока отец не покинул этот мир и Дож не вступил в права хозяина дома.

Первым делом он разогнал всех, боясь участи быть задушенным, отравленным, заколотым в своем доме. Верить никому нельзя - вот урок вынесенный им из недолгой своей жизни.
Когда началась война, которой, как оказалось, не суждено было закончиться, ему было двадцать лет. Он окончил Краевой институт и заперся в доме.

А в один из дней в его дом влетела “крабная бомба” сброшенная Центром, как и другие до этого, наугад, не целясь. Не повезло. Ее осколки прилипали ко всему, чего достигали, и начинали въедаться вглубь своей несчастной жертвы, шелестя клешнями. Пару таких получил и Дож.

Пять лет он лежал в госпитале. Когда его вынули из глубокого сна и выкатили к зеркалу - он умер. Его откачали и зеркал больше поблизости не держали.

С этого момента его лицом стала маска из мягкой сахской гуттаперчи, которую добывали женщины в лесах острова Сах где-то на востоке Края среди пустыни Примо. Трубки выходящие из его грудной клетки и возвышающиеся позади шеи заменили трахею и пищевод. Утраченную половину туловища заместила металлическая бадья усеянная клапанами и вентилями, в которой помещались его органы. Его собственным в нем были только руки, ноги, грудная клетка, спина и затылок прикрывающий головной мозг. А сверху всего этого он был затянут в зеленую мантию, скрывающую от всех его новую сущность.

Жаба.

- Где Суорк, Пат? - тихим механическим голосом, не открывая глаз, обратился Дож к секретарю-няньке.

Он лежал в глубокой мраморной ванне наполненной прадским ароматным маслом, и секретарь-нянька Пат Бротт бережно губкой водил по обводам его тела не смущаясь самых потаенных участков.

- Исполнен, Ваша добрость. - равнодушно ответил Пат не отрываясь от занятия.
- Вот как? А кто следующий? - открыв один глаз, поинтересовался Дож.
- Комитет еще выбирает. - также равнодушно сообщил секретарь-нянька, затем сказал, - Вдохните глубже, Ваша всемудрость, - и открыл клапан на теле Дожа, из которого вырвался смрадный дух.

После процедур Пат бережно вытер восставшего из ванны Дожа огромным полотенцем, накинул на него свежую мантию все того же зеленого цвета и проводил до невесомной ямы, в которую тот упал камнем и забылся крепким сном.

Пат был секретарем-нянькой Вседоброго Всемогучего и прочая-прочая вот уже двадцать лет. Все эти годы он не покидал Дожа ни на минуту всюду следуя за ним и оберегая от всего. Еще до трагедии, во времена института, именно Дож уплатил взятный взнос в Распределительный комитет, чтобы Пата не сослали в катакомбы, так как у того совсем не оказалось никаких денег. Он был обязан Дожу жизнью, поэтому отдал ему в расплату себя всего до самой смерти.

Пат закрыл двери в невесомную яму, погасил в комнате свет и прошел к себе в процедурный кабинет, служивший ему и рабочим местом и жилой комнатой. Стены кабинета были уставлены стеклянными шкафами от пола и до самого потолка. Внутри шкафов ровными рассортированными рядами располагались пробирки, бутыли, инструменты, мотки ткани, бинты и прочий инвентарь нужный для ухода за Дожем. Спальным местом ему служил хирургический стол посреди комнаты, на который он стелил свернутый сейчас в рулон и стоявший в углу матрас.

Подойдя к узкому окну, сдвинул металлическую занавесь и посмотрел на покрытое ржавыми потеками стекло - шел дождь. Постояв с минуту, резко развернулся, подошел к шкафу, достал шприц, в соседнем - ампулу, и вышел из кабинета.

- Комитет настаивает на кандидатуре Плира! - кричал судья Люск Брона, стуча дном стакана по столу.
- Твой Плир - шут! - орал прокурор Лита Прец. - Он давеча поскользнулся на глазах у челяди! На глазах у мерзкой черни! Они обсмеяли его, Брона!
- Исполнить всех кто видел и делов! Это ваша работа! - возражал судья.
- Это был рынок, судья, там были сотни. Слухи уже разнеслись по Городу. - прошептал на ухо подошедший к нему секретарь.

Судья обернулся, уставился на секретаря, смерил его с ног до макушки, будто первый раз увидел, раздраженно крикнул:
- Пошел прочь, болван! - и запустил в него стаканом.
- Я настаиваю! - громко сказал прокурор, затем обернулся за спину, оглядел ложи, увидел как из нужных рук упал на пол красный платок, и исправил уже спокойнее: - Я и мои соратники настаиваем на кандидатуре… Люска Броны!

Судья опешил. Он начал одергивать и без того длинные рукава своей черной мантии, закрывая вспотевшие некстати ладони. Дрожащей рукой взял графин, хотел было налить воды, но посмотрев на лежавший далеко на полу стакан, оставил это занятие.

- Я!.. - судья завопил, вдруг, фальцетом. Осекся, прокашлялся и продолжил, - Я не достоин, господин прокурор! Я всего лишь выполняю вверенную мне работу и не могу возвышать себя среди других достойнейших кандидатов. Господин прокурор…
- Что Вы, что Вы, мы настаиваем, - сказал прокурор вставая со скамьи с широкой улыбкой на лице.

Вслед за ним поднялась вся рыжая исполнительская ложа, сидящая за прокурором. Рыжие костюмы, перекрещенные черными портупеями зааплодировали черными перчатками, скандируя: “Мы просим! Просим!”

Вторя им поднялись красная армейская и синяя промышленная ложи. Черная же судейская ложа безмолвствовала понимая безнадежность ситуации.

- Поздравляем премьер-министр, Люск Брона, с назначением! - ехидно проговорил подошедший к бывшему судье прокурор. Похлопал его по плечу, а затем обернулся к стоявшим за спиной прокурорским гвардейцам и резко сказал:
- Взять его!

Оранжевые руки в черных перчатках подхватили нового премьер-министра подмышки и уволокли в недра Комитета.

Круговорот.
Жаба.

- Господин прокурор, когда изволите исполнить Брона? - обернулся к Прецу адъютант-исполнитель Лоба Орес с переднего сиденья автомобиля, как только прокурор захлопнул тяжелую дверь и откинулся на широком заднем диване.

- Неймется тебе? Руки чешутся? - ответил прокурор, устраивая удобнее большую лысую голову на мягком подголовнике. Он устал. Он закрыл глаза и хотел тишины.
- А чего ждать, исполнил и живи дальше. - с улыбкой сказал Лоба. Подмигнул всегда серьезному водителю и скомандовал: - В бюро!

Бюро располагалось в самом центре Города. Его рыжим окрашенные стены выделялись среди серости окружавших его зданий. Как ядовитое животное показывает своим ярким цветом свою опасность, так и Бюро четко кричало всем вокруг: “Не подходи!”. Черные колонны перед фасадом напоминали решетки тюремных камер. А свисающие с перекладин черные бусины, никогда не зажигавших огни светильников - висельников.

Началом золотого периода в существовании Бюро стал год прихода к власти увечного Дожа Крюма. До этого же оно было обычным исполнительным органом ничем не выделяющимся среди остальных государственных учреждений Края. Именно при нем оно приобрело эту окраску. И эти колонны возвел тоже Он. И висельников.

Перед входом, по двое по обе стороны от массивных черных дверей, уходящих, казалось, до самого неба, стояла четверка гвардейцев. По стойке смирно, каменные лица, черные каски, черные сапоги закрывающие колени, золотые шпоры и белоснежные ножны сабель на поясе, касающиеся своими концами черной же брусчатки - всё это придумано Крюмом. Казалось в этой страшной красоте он, изувеченный и замурованный под своей зеленой мантией, воплощал свой несбывшийся образ. Никакой другой государственный орган не был так окружен его вниманием как Бюро исполнения и контроля, которое возглавлял прокурор Лота Прец.

 Прокурор прошел мимо безучастных гвардейцев к дверям, которые распахнулись ему навстречу и наружу ударил яркий белый свет, поглотив и прокурора и адъютанта, и кусок этого извечно серого мира.

Внутри бюро под самым потолком горело белое светило, гудя электрическим током.
Стоило носку ботинка прокурора коснуться пола, как его подхватило и он воспарил куда-то в белое молоко встречного света.

- Здравствуй, Пат, - сказал Лита, мягко опускаясь на каменные ступени, ведущие к покоям Дожа.

А позади его сияло белым молоком свечение Чуда, скрывающее нутро бюро от посторонних глаз. Антигравитационное поле мягко перенесло его от самого порога к верхнему этажу. Лестниц между этажами в бюро не было, все надеялись на Чудо.

- Здравствуй, Лита Прец, прокурор Края, - поприветствовал его Пат Бротт - секретарь-нянька.

В руках у Пата было блюдце, на котором лежал шприц, наполненный голубым раствором.

- Укол? - спросил Пат, протягивая блюдце Прецу.

Прокурор зажмурился.

- Он готов меня принять? - вместо ответа спросил Лита. Он не любил уколов, а больше не любил показывать свою слабость и страх перед ними.
- Пока Он спит, но Он готов. А вот готов ли ты?

Прокурор взглянул на шприц и отвел глаза.

В шприце был не наркотик. В нем голубым светом переливалось успокоительное - транквилизатор отключающий чувства. Не каждый мог  хладнокровно воспринимать Дожа Крюма в его настоящем облике, без маски и мантии. А встречал он посетителей именно так.

“Как я могу доверять моим людям, если они не могут принять меня без всей этой фальшивой оболочки”, - говорил Дож Крюм.

И обязательным завершением встречи был прощальный поцелуй. Без маски. Глядя в глаза меж вывернутых век, видя шевелящийся, словно голый моллюск, язык через редкие оставшиеся зубы. Впрочем, если посетитель производил на Дожа хорошее впечатление, он дозволял не целовать себя, но сам целовал подчиненного в щеку. Ну как целовал… Приникал тем местом, где подобало быть лицу, к щеке посетителя. И упаси того поморщиться, отстраниться, а хуже того - упасть в обморок.

Жаба.

Пат улыбнулся, увидев как прокурор дрожащей рукой закатывает рукав. Подошел, ввел иглу в вену.

Прокурор скорчился от боли, но спустя мгновение его лицо расслабилось и стало полностью безразличным. Холодный ум и никаких эмоций - вот что требовалось иметь при встрече с Дожем.

- Благодарю, - сказал Прец и протянул золотую монету Пату.
- Всегда к Вашим услугам, прокурор Лита Прец, - ответил секретарь с улыбкой и спрятал монету в карман своего белого халата.

Он восставал из невесомной ямы. Мантия развевалась не отягощенная гравитацией, и от этого весь его образ представлял из себя бесформенную зеленую медузу в безразличной маске. И только глаза, пристально глядящие на посетителя, выдавали в этом существе человека.

Крюм поднялся из ямы, коснулся носком ноги ее края и вышел на подиум, окружавший ее. И первый шаг показал прокурору насколько тяжел был Вседобрый Всемогучий Мироправный Вселюбный Единственный…
.
.
.