Наследники Карфагена

    Александр Сороковиков

    «Наследники Карфагена»

    «Все мое», – сказало злато;
    «Все мое», – сказал булат.
    «Все куплю», – сказало злато;
    «Все возьму», – сказал булат.
    (А.С. Пушкин)

    Это короткое, родственное эпиграмме, стихотворение Александра Сергеевича Пушкина, во всей полноте раскрывает суть, с одной стороны Морского (адмиралтейского, если быть точным – коммерческого) права, а с другой – суть права Континентального. Так как главной опорой коммерсантов международного уровня всегда являются деньги, на которые они могут купить чиновников, министров, и даже целые правительства. Более того, могут купить защищающие их интересы армии. Напротив, опорой континенталистов являются как раз силовые структуры, с помощью которых правители континентальных государств завоевывают соседние страны, с целью их последующего порабощения и ограбления. Как ни печально, но, и первые, и вторые (причем, индукторами здесь являются как раз первые), в этом тысячелетнем противопоставлении «злата» и «стали», подвели ныне существующий мир к той «Новой нормальности», внутри которой имеем счастье существовать.
    Продолжающийся уже несколько тысячелетий процесс свастического (инь-янь) противостояния «золота» и «булата» привел нас в итоге к победе сказавших: «Все мое», и – «Все куплю». Что мы и наблюдаем в вопросах мировой экономики, главные основания которых зиждутся на трех китах – первым из которых является доллар, в качестве единой мировой валюты, контролируемой ФРС США; вторым основанием, как следствие компьютерной революции, является кодификация всего и вся, в том числе человека, с присвоением ему заменяющего имя личного номера (кода); третьим основанием, вновь, как следствие, теперь уже прогресса в областях генетики и электроники, является генетическая модификация всех биологических объектов, включая человека, с неизбежным сращиванием людей с мировой электронной системой, с целью создания полностью управляемых «мировым правительством» («злата» подчинившего себе «булат») «нового народа».
    Как уже было сказано, работа по созданию «Новой нормальности» началась много тысячелетий назад. Причем, самое важное, создание этой «нормальности» никогда не являлось делом стихийного творчества народа. У ее архитекторов есть свои имена, своя родословная, и свои национальные корни. Вот, об этих корнях, этих родословных, которые, возрастая в течение веков, и дали ныне плод «Нового мирового порядка» («Новой нормальности»), мы и постараемся сказать в предлагаемом исследовании. 
 
    Глава 1: «Цивилизационное устроение Карфагена»

    В древние времена, одним из плацдармов по овладению средиземноморской ойкуменой, наряду с античными Грецией и Римом, являлся Карфаген. Об истории возникновения этого государства мы знаем благодаря историкам древних Греции и Рима Геродоту, Аристотелю, Юстину, Овидию, Полибию, Титу Ливию и другим. Из современных исследователей наиболее известными являются Илья Шифман и Юлий Циркин. Благодаря их изысканиям мы знаем что Карфаген (по гречески – Кархидон, лат. – Carthago) был основан колонистами из финикийского города Тир, в начале IX века до Р.Х. Согласно преданию, город основала царица Дидона (она же – Элисса), которая бежала из Финикии после того, как царь Тира Пигмалион, ее брат, убил мужа Дидоны Сихея (он же – Ахерб, жрец бога Мелькарта).
    Как говорит повествующая об основании Карфагена легенда, Дидона договорилась с местным племенем купить столько земли, сколько покроет бычья шкура. Наивные туземцы согласились на эту сделку, но Дидона пошла на хитрость. Она приказала разрезать шкуру быка на тонкие ремни, и связав их, опоясала ими большой холм. Построенной на холме крепости присвоили название Бирса, что в переводе означает – шкура.
    Поскольку, состоящая из городов-полисов – Тир, Сидон, Акко, Ахзив, Сарепта, Берит, Библ, Триполи и Арвад  (и не имеющая единого управления) Финикия граничила с такими могущественными государствами, как Ассирия, Египет, Израиль, а позднее с Персией, то в результате завоеваний она постепенно потеряла свое влияние. Окончательно это влияние было утрачено в результате похода Александра Македонского. В 332 г. до н.э. Александр Македонский покорил Финикию, а сам Тир разрушил до основания.
    Характерно, что формой правления в Финикии (хананейском государстве) была олигархическая (как говорят сейчас – конституционная) монархия. Цари в Финикии избирались верховной знатью и не могли передавать (без согласия правящей элиты) власть своим потомкам. Ко всему, историки классифицируют форму цивилизации в Финикии (а равно, и в Карфагене) как талассократическую. Название это происходит от греческого слова – таласса, что означает – море. Постараемся запомнить эти определения, поскольку с термином – морское право (дикайо тис талассас – греч., и на латинском – ius navigandi, оно же – lex maritima) мы еще не раз будет сталкиваться в нашей монографии.
    Характерной чертой талассократических государств является стремление овладевать не уходящими вглубь континентов территориями, но островами, либо прибрежными районами континентов. Талассократы всегда устраивают порты в устьях судоходных рек, либо в удобных бухтах, с целью овладения проходящими через эти местности торговыми путями. Примером тому служат не только древние Финикия и Карфаген, но, в Новой и Новейшей истории Англия и Нидерланды. Постараемся запомнить и это определение.
    Напротив, антиподом талассократии (а вместе с ней – олигархии) является теллурократия. Теллурократическими являются все государства континентального типа, а потому и управляют такими государствами, как правило, цари. Именно эти различия и являются главными в определении нынешних Морского (коммерческого) права и права Римского (континентального). Разумеется, существуют смешанные типы цивилизаций, к которым относятся Греция, Рим, Испания и Португалия. Имеют выход к морям Франция, Германия и скандинавские страны. Но, в любом случае, эти государства тяготеют либо к Морскому, либо к Континентальному праву. В чистом виде, континентальными государствами являются Франция, Германия, Россия, а также другие не имеющие выхода (либо имеющие ограниченный выход) к морям страны Европы.

    Для того, чтобы понять суть современных политических процессов, недостаточно одной только аналитики, даже если эта аналитика предельно объективна. Без осмысления находящихся в глубине веков причин, вызвавших к жизни эти процессы, противодействие их следствиям будет малоэффективным. Уже по этой причине, интерес к истории Карфагена, к его правовым, политическим и экономическим принципам является для нас крайне важным. Без осмысления этих принципов невозможно будет обнаружить скрытые «кощеевы иглы» нашего времени, а значит и невозможно будет противодействовать (допустим себе игру слов) вышедшему «из моря» левиафану Морского торгового права.
    Как уже было сказано выше, Карфаген являлся олигархической республикой. И хотя высшее общество получало доходы также и от земельных участков, но главным источником богатства олигархов являлась торговля. Юлий Циркин, в своей книге «От Ханаана до Карфагена», пишет об этом так: «Интересно наблюдение французского исследователя Ж. Эргона о том, что сочинение Магона переводилось в Риме по приказу сената в период обострения политической борьбы (Heurgon, 1976, 441–456). Видимо, в этом трактате римские сенаторы находили аргументы в полемике с противниками. Из всего этого можно сделать вывод, что имение карфагенского аристократа было сравнительно небольших размеров. Во всяком случае, оно не было похоже на латифундию одного из шести землевладельцев, которые, по словам Плиния (XVIII, 35), во времена Нерона, т.е. во второй половине I в. н.э., владели половиной римской провинции Африки. Конечно, не исключено, что некоторые владельцы могли сосредоточить в своих руках несколько имений. Таким мог быть Ганнон Великий, если из 20 тысяч рабов, которых он, по Юстину (XXI, 4, 6), вооружил во время своего мятежа, значительная часть принадлежала ему лично. Но, в любом случае, то, что Ганнон нашел средства для вооружения такого количества людей, свидетельствует о его огромном богатстве»[1].
    Действительно, аграрный сектор, как средство получения доходов, в Карфагене также существовал, на что указывают переведенные на латинский язык труды крупного землевладельца Магона. Но, в отличие от Рима он не являлся доминантным, на что и указывает Ю. Циркин: «Карфаген с самого начала выступал как значительный торговый центр, игравший большую роль в международных обменах в Средиземноморье. С течением времени, несмотря на увеличение доли сельскохозяйственного производства, его значение в торговле не уменьшилось, и карфагенские аристократы активно в ней участвовали. Кроме того, они монополизировали политическую и военную власть. О том, насколько важным источником доходов было военное командование, могут свидетельствовать богатства, получаемые в Испании Баркидами. Известно и о беззастенчивом грабеже государственной казны знатью и магистратами, по крайней мере, после II Пунической войны (Liv. XXXIII, 46–47), но можно думать, что это случалось и раньше. Поэтому естественно стремление элиты сосредоточить в своих руках власть. Аристотель (Pol. II, 8, 1273a–1273b; IV, 5, 1293b; V, 10, 1316а) подчеркивает аристократический характер карфагенского государственного устройства. Он отмечает, что в этом государстве на должности избирались не только по достоинству, но и по богатству (Pol. II, 8, 1273а). Таким образом, основой экономического могущества карфагенской знати были прямая и косвенная эксплуатация своих владений, обрабатываемых рабами, а также подчиненного населения, торговля и использование государственного аппарата, включая армию»[2].
    Согласно «Википедии», греческий историк Аппиан Александрийский, в VIII книге «Римской истории» писал о карфагенянах: «Могущество их в военном отношении стало равным эллинскому, по богатству же находилось на втором месте после персидского». Если говорить о политической системе Карфагена, то она имела определенное сходство с республиканскими Афинами и Римом античного периода. Государственное же устройство торговой державы историк Илья Шифман так охарактеризовал в своей книге «Карфаген»: «В середине V в. Карфаген представлял собой чрезвычайно сложный государственный организм, конгломерат городов, областей, племен и народностей, находившихся на различном уровне общественного развития, экономически и политически слабо связанных между собой. В состав Карфагенской державы входили западная Сицилия, южная оконечность Пиренейского полуострова, острова Питиусские, Мальта, Пантеллерия, Гоццо, Сардиния. В Северной Африке под властью Карфагена находилась громадная территория от Филеновых Алтарей до Атлантического побережья. Этнически новое государство было чрезвычайно разнородным: мы находим здесь ливийские племена Северной Африки, западных финикиян, иберов, элимов и сардов. Наконец, источники указывают еще одну группу населения Северной Африки — ливиофиникиян (;;;;;;;;;;;;)»[3].
    Политическое устройство Карфагена являлось многосоставным, на что Шифман также указывает в своей книге: «Политическое и правовое положение населения различных областей, подвластных карфагенскому господству, было чрезвычайно разнообразным – в зависимости от местных условий и главным образом в результате того, что карфагенское правительство пыталось не допустить создания против себя единого фронта покоренных народов, находившихся в одинаково бесправном положении. В этом отношении политика Карфагена являлась прямым предшественником римского «divide et impera».
    Некоторые союзные города считались равноправными с Карфагеном и его метрополией – Тиром; к числу таких городов, в частности, относилась Утика. В преамбуле второго договора Карфагена с Римом (Polyb., III, 24, 3) читаем: “На таких условиях быть дружбе у римлян и союзников римлян с народом карфагенян, и тирян, и утикийцев с их союзниками”. Еще в конце III века, в договоре Ганнибала с Филиппом V Македонским Утика особо выделялась среди городов, заключавших договор со стороны карфагенян (Polyb., VII, 9, 5:7). Можно предполагать, что формальную независимость сохранила и Коссура – финикийская колония на острове Пантеллерия.
    Во время Первой Пунической войны в 254/3 г. римляне справляли триумф по случаю победы над коссурцами и пунийцами. В триумфальных фастах, несомненно, речь шла о независимых одна от другой общинах, поэтому невозможно предполагать, что в данном случае речь идет о различных группах населения одного города; термин же Poeni римляне обычно применяли только к карфагенянам в противоположность Phoenices, обозначавшему финикиян вообще.
    Другую группу составляли собственно карфагенские колонии типа Эбесса. Вероятно, они также пользовались определенными привилегиями; судя по тому, что Мотия названа Диодором (XIV, 47, 4) карфагенской колонией (apoikos Karkhidonion), можно думать, что даже старинные финикийские города Западного Средиземноморья добивались получения статута карфагенской колонии.
    Третью группу составляли города и территории, находившиеся под протекторатом карфагенян (uparchus, см.: Polyb., VII, 9, 5). В договоре Ганнибала с Филиппом V сказано, что эти города пользовались одинаковыми с карфагенянами законами (osoi tois avtois nomois shrontai). Отсюда следует, что в более ранний период, когда Карфагенская держава создавалась, а также в первые годы ее существования пунийцы стремились к созданию в этих городах органов власти по образцу Карфагена, а также постепенно отменяли те законы этих городов, которые противоречили карфагенскому законодательству. Под протекторатом карфагенян, видимо, находилась основная масса финикийских городов Западного Средиземноморья, включая Сицилию, где сфера карфагенского господства официально именовалась ;;;;;;;, иначе говоря – «зона протектората». О положении и внутреннем устройстве этих городов до нас дошли отрывочные сведения, почти не поддающиеся датировке. Можно, однако, с большой долей вероятности предполагать, что в общих чертах особенности карфагенского протектората сложились уже в середине V века»[4].
    Разумеется, олигархическая республиканская форма управления сформировалась в Карфагене не сразу. После захвата в VIII веке до Р.Х. Финикии Ассирией, Карфаген, управлявшийся после смерти царицы Элиссы (Дидоны) Советом десяти (иначе – «принцепсами»), начал присоединять к себе все финикийские колонии. Два века спустя, по причине греческой экспансии (как на подконтрольные финикийцам острова средиземноморья, так и на африканское побережье), Карфаген был вынужден предпринять военные действия против греческого флота. По этой причине в торговой державе была установлена диктатура династии Магонидов. Толчком к установлению диктатуры послужило восстание военначальника Малха, которое было подавлено Магоном. Несмотря на то, что Магон установил родословную преемственность власти, но греческие летописцы не называли их царями. Илья Шифман дает в своей книге развернутую характеристику их формы правления: «Характер власти Магонидов не вполне ясен. Юстин, говоря о них, употребляет термины imperator, dux, familia tanta imperatorum. Отсюда можно было бы заключить, что Магониды опирались на армию, которую уже Магон сделал наемной.
    Любопытную параллель термину imperator в одной латинско-новопунической билингве составляет слово mnkd (может быть, корень ngd); это же слово в том же значении в форме mnkdh употребляется в ливийских надписях, куда оно пришло, видимо, из пунийского языка; в форме amenukal в значении «верховный вождь» оно сохранилось в туарегском языке до настоящего времени. Быть может, этот термин карфагеняне применяли к Магонидам.
    Греческие источники определяют власть Магонидов несколько иначе. Геродот (VII, 166) рассказывает, что Гамилькар, пунийский полководец в битве при Гимере, царствовал (Basilevsanta) над Карфагеном kat andragafiin. Как правило, у Геродота сочетание anir agafos, от которого происходит и andragafii, не имеет социального звучания и, как и в надписях V в., обозначает «доблестный муж», «муж, хорошо себя проявивший». Однако в данном контексте понятие andragafii употреблено в несколько ином смысле. Геродот пишет: “Гамилькара, бывшего по отцу карфагенянином, а по матери сиракузянином, царствовавшего в соответствии с andragafii над карфагенянами”. Указывая на происхождение полководца, историк имел в виду, говоря о его andragafii не только его личное мужество, но и знатность рода. Оговорка koit andragafii свидетельствует, что это не наследственная власть в прямом смысле этого слова, но высшая магистратура функций и характера, которой Геродот не понял. Очевидно, что на нее в принципе мог претендовать любой гражданин, обладавший andragafii, т.е. определенными личными достоинствами в сочетании со знатностью рода.
    Только о последних шести представителях династии Магонидов, о которых Юстин (XIX, 2, 3) пишет, что “ими в то время управлялось государство карфагенян”, можно с полной уверенностью утверждать, что они были самодержавными и полновластными правителями. Что же касается Магона, Гамилькара и Гасдрубала, то источники рисуют их только как полководцев, более или менее удачно командовавших карфагенской армией. Отсюда вытекает, что они вряд ли были единственными высшими магистратами города. Вероятно, Магониды лишь постепенно, опираясь на армию, захватывали в свои руки отдельные звенья управления городом. Однако об организации государственного аппарата при Магонидах источники сведений не сохранили, хотя можно предполагать, что продолжали функционировать Сенат и Совет десяти, но не представляется возможным определить их функции и характер власти»[5].
    Данные греческими и римскими летописцами (здесь – Марк Юниан Юстин и Геродот Галикарнасский) определения формы власти Магонидов, позволяют делать нам далеко идущие выводы. Ибо, если Юстин называет Магонидов «императорами» и «диктаторами», а Геродот применяет термин «андрагафий» («доблестный муж»), то согласно этой терминологии, императором мог стать любой доблестный (и не обязательно знатный) полководец, сумевший добиться власти силовым путем.
    В этом видится существенное различие между царской родословной властью, которая передается по наследству, и властью императора, становящегося таковым в результате дворцового переворота. Второе отличие между царями и императорами состоит в том, что если царь всегда опирается на национальное войско, с ограниченным процентом наемников, то войско императора (хотя и управляется национальными полководцами), но в массе своей является наемным.
    Третье отличие заключается в самой форме обретения власти. Ибо, если цари получают таковую по праву наследования, то императоры захватывают ее самовластно (автократически), то есть, в любом случае являются узурпаторами. Получив престол самовластно (по своей воле) в результате мятежа, они начинают править именно как самовластцы (автократоры), до тех пор, пока на их место не приходил следующий самовластец.
    Поэтому, со всей наглядностью видим, что имперская власть ромеев, именующих себя автократорами, есть ни что иное как калька предшествующей им автократической диктатуры Магонидов. Сходство здесь, едва ли не в деталях, является полным. Поскольку, даже армия Римских кесарей и василевсов Константинополя, воспринявших чуждую для иафетидов форму власти, являлась наемной, как это было в древнем Карфагене. Согласно библейскому определению о монархии, царем является тот, кого в правители поставил Сам Бог. Напротив, императором является тот, кого возвело на престол подчиненное ему войско, либо проплатившая этот переворот группа заговорщиков олигархов. Следовательно, классифицируя два родственных вида власти, царской и имперской, мы должны сделать логический вывод: «Царями, вне зависимости от их моральных качеств, становятся по воле Божией. Напротив, императоры приходят к власти, либо по воле своей, либо по воле правящих партий и финансово их поддерживающих олигархических кланов». И если, в первом случае мы видим прямую Божию волю, то, во втором – волю человеческую и Божие попущение на исполнение этой воли. А следовательно, правители, приведенные к власти сильными мира сего, будут, так или иначе находиться под их влиянием. На правомочность такой постановки вопроса указывает вся история Ромеев, начиная от Гая Юлия Цезаря и до конца существования Второго Рима. На это также указывает история России, начиная с императора Петра I и заканчивая трагедией Царской Семьи в 1917-18 годах. Постараемся запомнить и этот важный вывод, после чего вновь перейдем к рассмотрению истории Карфагена.
    Разумеется, олигархическая знать Карфагена не могла терпеть до бесконечности самовластие Магонидов, поскольку согласно конституции торговой республики, власть в Карфагене принадлежала народу. Формально, именно это послужило поводом для отстранения Магонидов от управления государством, во второй половине V-го века до Р.Х. Одновременно с этим произошли реформы и во властных институтах Карфагена. Например, был создан Совет 104-х – контрольный орган, или коллегия цензоров, как это было в Риме, Афинах и Спарте. Отличие состояло в том, что если в античных республиках эти коллегии были малочисленными (Совет архонтов в Афинах состоял из 9-ти человек, Эфора в Спарте из 5-ти), то в Карфагене цензоры, представляя самые знатные фамилии, назначались из представителей Совета старейшин (сенаторов). Характерно, что Совет 104-х назначался особыми, специально для этих целей учреждаемыми пентархиями. Сам Совет старейшин также был реформирован. Число представителей в нем выросло до трехсот человек, и как в греческом Ареопаге, должности избранных в него архонтов (сенаторов) являлись пожизненными. Вместе с тем был реформирован и Совет десяти. Количество его членов, также избранных пожизненно, теперь состояло из тридцати человек. Именно этот Совет являлся в Карфагене высшим органом власти. Оба Совета избирали (поставляли) для внутреннего управления суффетов (премьер-министров), которых римляне называли «царями» или «стратегами». Историк Илья Шифман пишет об этом так:
    «В связи с установлением в середине V века в Карфагене олигархического строя существенно изменились функции и положение магистратов. Это, прежде всего, относится к тем магистратам, которых греческие авторы называли «царями». «Царская» власть, как отмечает Диоген Лаэртский (III, 85), стала царской властью “по закону, ибо она является полисной магистратурой” (Basileia kata nomon politiki gar estin). Этот переход от принципа Basileia kat andragiin к принципу Basileia kata nomon обозначал введение выборности высших магистратов. Диодор (XIV, 54, 5) сообщает о том, что в 396 г. таким «царем» был избран Гимилькон. Выборы эти, как сообщает Аристотель (Polit., II, 8, 5), проводились «в соответствии со знатностью и богатством», что, разумеется, исключало для выходцев из городских низов какой-либо доступ к высшей магистратуре. В другом месте Аристотель (Polit., II, 8, 2) особо подчеркивает, что «царь» не мог избираться из одного и того же рода и избирался из среды выдающихся граждан, к числу которых представители социальных низов, безусловно, не могли принадлежать. Обращает на себя, однако, внимание то обстоятельство, что ни в латинских источниках, ни в пунийских надписях «цари» карфагенян, когда речь идет о рассматриваемом или более позднем периоде, не упоминаются. Высшие магистраты Карфагена Тит Ливий обычно называет суффетами, что соответствует и пунийскому термину ;pt, неоднократно встречающемуся в надписях из Карфагена (ср., например: Liv., XXXIV, 61). По-видимому, «цари» ;;;; ;;µ;; греческих источников и суффеты латинских и пунийских – это одна и та же высшая магистратура, возникшая, возможно, в середине V в. до н.э. Сам термин ;pt «судья» свидетельствует о том, что высшие магистраты в Карфагене обладали судебной властью (ср. также: Arist., Polit., II, 8, 4). Должность суффета была эпонимной и одногодичной; выбирались, как правило, на один срок два суффета (Corn. Nep., Hannib., 7, 4; Zon., VIII, 8; ep. CIS, I, 165). Это разделение власти еще более препятствовало созданию единоличной диктатуры. В выборности «царей» – суффетов, в том, что они не могли принадлежать к одному и тому же роду, Аристотель (Polit., II, 8, 2) не без оснований видел преимущество карфагенского государственного строя, поскольку это обстоятельство также не благоприятствовало попыткам установления диктатуры. Важно отметить, что «цари» – суффеты были лишены военной власти. Аристотель говорит о том, что карфагеняне выбирают «как царей, так и стратегов» (tus te Basileis kai stratigus, см.: Arist., Polit., II, 8, 5). Известно, что в 383 г. «царь» Магон был назначен стратегом (Diod., XV, 15, 2; аналогичный случай ср.: Iust., XXII, 7, 10). Однако этот случай указывает лишь на возможность сосредоточения функций двух магистратов в одних руках, но правилом это не было»[6].
    Тем не менее, в более поздний период, «стратегов» также стали называть суффетами. Связано это было с тем, что они полновластно управляли завоеванными провинциями, и даже чеканили собственную монету, как это было с Гамилькаром, Гасдрубалом, или Ганнибалом во время Пунических войн.
    На основании сказанного выше можно сделать некоторые выводы. Карфаген, как и финикийские города-государства, являлся государством олигархическим. Иначе, государством-эмпорией, когда главной основой экономического могущества являлось накопление и перемещение (с целью приобретения сверхвыгод) торгового и ростовщического капитала. Даже во время усиления власти Магонидов, находящаяся под контролем магнатов экономическая система Карфагена оставалась прежней.
    Во второй половине V-го века Карфаген окончательно оформился как олигархическая республика, управление в которой взяла в свои руки финансовая и торговая аристократия. С целью укрепления своей власти, олигархия реформировала институт Десяти принцепсов в Совет тридцати, а в дополнение к состоящему, как в Риме, из трехсот человек Сенату, учредила контрольно-судебный орган – Совет 104-х. Декларативно, согласно конституции Карфагена, власть принадлежала народу, но фактически плебс привлекался в крайних случаях, когда надо было отодвинуть неудобного стратега или сенатора.
    Политически Карфаген, как и Финикия, являлся талассократическим (морским) государством, отчего источник его доходов основывался на торговле, ростовщичестве, и лишь во вторую очередь, от аграрной сферы и ремесел. Не приходится удивляться, что Карфаген пользовался услугами пиратов, скупая за полцены краденые товары, а также рабов пленников. Морской разбой являлся, таким образом, одной из статей доходов Карфагена.
    Будучи талассократическим государством, Карфаген не стремился овладевать территорией континентов, но основывал поселения в прибрежных районах, устьях рек и на островах. Постепенно, под контроль Карфагена отошли все бывшие колонии Финикии и приобретены новые. В числе которых были острова Корсика, Сардиния, Сицилия, Мальта, Балеарские острова. В сферу влияния Карфагена входили острова Кипр и Крит. В число континентальных владений, кроме севера африканского побережья, входила и южная часть нынешней Испании. 
    Социальное устройство Карфагена имело сходство с общественным устроением античного Рима. Кроме разбогатевших на торговле олигархов и аграриев-землевладельцев, в стране существовала обширная прослойка ремесленников и крестьян однодворцев, которые тоже являлись свободными гражданами. Эти граждане, в отличие от рабов и «сидонских мужей» (вольноотпущенников), могли поступать на службу в армию и в государственные учреждения. В свою очередь, рабы, любо их потомки, могли получить статус вольноотпущенников, как это практиковалось в Римской республике.
    В отношении армии, на чем необходимо сделать особый акцент, она стала наемной, после прихода Магона к власти. И хотя, командный состав состоял из числа знатных людей Карфагена, простыми солдатами становились, либо жители Северной Африки, либо подчиненных территорий Испании (Иберии), а также жителей островов. В этом состояло главное отличие от армий Спарты, и республиканских Афин и Рима. Армия в этих государствах была целиком национальной. И если солдаты Карфагена воевали за деньги, которые им выплачивали олигархи, то воины античных республик (хотя и имели право на часть добычи) воевали за Отечество. Заметим, что именно это изобретение Карфагена прижилось затем и в Риме, когда он сам стал империей.
    Таким образом, зная основные принципы политического устройства Карфагена, мы можем, используя метод аналогии, проследить, как эти принципы развивались в истории, и самое важное, как они развиваются сейчас, в наши дни.

    Главная же задача же этой монографии заключается в том, чтобы последовательно и шаг за шагом проследить, как продолжалось, уже после разгрома Карфагена, развитие сфер влияния торгово-финансового капитала. Отметим, что еще в древности, когда Финикия находилась на вершине своего могущества, эти сферы влияния не ограничивались акваторией Средиземного и Черного морей. Известно, что корабли финикийцев доходили даже до Британских островов. Позднее, эта эстафета были подхвачена Карфагеном, о чем пишет, ссылаясь на древние источники, Илья Шифман: «В освоении морских путей в районе Средиземноморья немалую роль сыграли отважные финикийские мореходы. Не было такого уголка в бассейне Средиземного моря, куда бы они ни плавали. Балканы и Крит, Сицилия и Пиренеи, Причерноморье видели тяжело нагруженные «чернобокие» финикийские корабли, слышали гортанную финикийскую речь, иногда с нетерпением, иногда со страхом ожидали появления на горизонте хорошо знакомых узорчатых парусов. Однако финикияне не ограничивались только средиземноморским миром. Преодолев естественную для своего времени боязнь, они вышли за Гибралтарский пролив и проложили морскую дорогу на север – к Британским островам. Плавали они и на юг – вдоль атлантического берега Африки. Впервые в истории человечества финикияне совершили путешествие вокруг Африки – от Красного моря до Гибралтара. Они осмеливались заплывать даже вглубь Атлантического океана, далеко от берегов»[7].
    Таким образом, мы можем сделать вывод, что, и финикийские магнаты, а позже магнаты Карфагена имели торговые опорные пункты не только в ойкумене Средиземного и Черного морей, но и на атлантическом побережье африканского континента. Более того, они были частыми гостями и на Британских островах. В статье Виталия Торопцева «Мегаполис стертый с лица земли» пишется об этом так: «В античных источниках остались и немногочисленные упоминания о нравах жителей Карфагена. Например, древнегреческий историк Страбон пишет о поступке некоего карфагенского капитана корабля, который шёл с грузом из Гадира (ныне испанский Кадис) в направлении Касситеридских (Британских) островов: «В прежние времена только одни финикийцы вели эту торговлю из Гадира, так как они скрывали ото всех путь туда. Когда римляне однажды пустились преследовать какого-то финикийского капитана корабля, чтобы самим узнать местонахождение торговых портов, то этот капитан из алчности намеренно посадил свой корабль на мель, погубив таким же образом своих преследователей. Сам, однако, он спасся на обломках разбитого корабля и получил от государства возмещение стоимости потерянного груза»[8].
    На основе приведенных источников можно заключить, что после разгрома Карфагена, сами финансовые магнаты никуда не исчезли, но переселились в свои фактории, находящиеся как на островах, так и портах континентальной Европы. То же самое происходило и с иудеями, после падения Иерусалима в 70 году от Р.Х., а также после подавления восстания Бар-Кохбы в 136 году. Аналогичным образом случилось и после разгрома Хазарского каганата князем Святославом. Хазарские купцы переселились в другие торговые центры, в числе которых были территории Северного Кавказа, Перми Великой, Булгарии, Средней Азии, Тамани и Крыма. А поскольку торговые связи хазарских купцов были по меркам того времени глобальными, то, неудивительно, что они имели свои представительства в портах Генуи, Венеции и Ближнего Востока. Именно эту версию подтверждает сайт «Русь изначальная»:
    «Имеется мнение, что так называемыми венецианскими купцами и банкирами были хазарские ростовщики и купцы, которые бежали в Венецию после того, как Хазария потерпела поражение от Руси. О связях венецианских купцов и ростовщиков с хазарами говорит, например, название титула чиновника в Венеции, управлявшего городами на Черном море. Он звучал так: «консул Хазарии». Об этом писал Валерий Шамбаров в своем труде «Начало России и Вторая Хазария». Но это не все. В Генуе, например, черноморскими территориями осуществлял управление коллегиальный орган, который носил название «Оффициум оф Хазарие».
    Можно сказать, что и венецианские и генуэзские купцы имели огромное влияние в Золотой Орде. Если какой-то хан не соблюдал своим поведением интересы Венеции или Генуи, то он бывал физически устранен. В списке таких ханов смело могут значиться: Сартак, Тохта, Джанибек. На их место приводили других претендентов. И они вели дело так, как нужно было Венеции или Генуе. Мамай финансировался купцами и ростовщиками из Италии. После того как он не смог довести дело до конца, от него избавились, как от неугодной фигуры. Они заняли сторону Тохтамыша. Постепенно хазарские венецианцы и генуэзцы привели Золотую Орду к развалу»[9].
    Цитируемый сайт приводит и другие интересные выдержки в отношении купцов Венеции. Например: «Как отмечает американский публицист и бывший сотрудник британских спецслужб Джон Коулман, черная аристократия представляет собой: “королевские и аристократические семьи Италии, Германии, Швейцарии, Великобритании, Франции, Голландии и Греции, корни которых, с одной стороны, уходят к венецианским олигархам хазарского происхождения, а с другой – к династии Меровингов”». А также: «Черная аристократия» “внешне исповедует христианство, но втайне презирает его и отправляет свои религиозные ритуалы через масонство”»[10].
    Этот же сайт предлагает такие интересные сведения: «Французский историк Фернан Бродель в своем труде "Цивилизация и капитализм" считал, что эта республика с самого начала XIII века специально влезала в дела появлявшихся государств, для того, чтобы предотвратить “возможности возникновения национальных правительств”.
    Флорентийский поэт и политический деятель Данте Алигьери вел борьбу против папства с его союзниками – венецианскими ростовщиками и олигархами. За что потом остаток жизни скитался по Европе. Он мешал им в создании мировой финансовой толерантной империи.
   “Венецианцы” считали, что мир и все страны не должны иметь границ. Он должен быть проходным двором для всякой нечисти. Для них был важен мировой рынок движения товаров и капиталов. Но при этом, себе они отводили главную руководящую роль. Только себе они отдавали право полной свободы, но никому более.
    По мнению Лоуренса Бергрина, в его труде «Марко Поло. От Венеции до Ксанаду»:
“мир был для них плоским... все в нем было взаимосвязано вопреки природным и государственным границам. Мир представлялся им сетью постоянно меняющихся торговых путей по морю и по суше”.
    Далее он отмечал, что: “Для увеличения размаха предприятий венецианцы вступали в партнерство с правительствами отдаленных стран и с их купцами, презирая расовые и религиозные границы. Среди этих партнеров были монголы”.
    По их замыслу должна была победить свободная торговля. И это привело к мировой катастрофе XIV века, в результате которой очень сильно сократилась численность тогдашнего населения Земли.
    Фернан Бродель в своей книге «Цивилизация и капитализм» отмечал, что Венецианская республика, будучи самым крупным коммерческим успехом Средневековья, была при этом городом без какой-либо промышленности, за исключением судостроения и военного строительства. Венеция даже после осуществления ею банковского краха середины XIV века продолжала получать свои прибыли. А после этого в Европе началась чума.
    Дожи Венеции были в большей степени заинтересованы в торговле. При этом торговля золотом и серебром осуществлялась по «странным» ценам. Стоимость золота и серебра в разных регионах была разной. И за счет этого венецианские купцы, олигархи и ростовщики получали сверхприбыли по многим странам того Мира»[11].
    Да, воистину, совсем не ради красного словца, историк С.П. Соколов, называя Венецию колониальной империей, именует ее также «Адриатическим Карфагеном»[12]. Впрочем, такого же рода «Карфагеном» являлась и перенявшая опыт Венеции Генуя. Отличия состояли в том, что если Венеция делала упор на государственный контроль в отношении банковского капитала, то, для Генуи, в деле развития государственный политики, приоритетным стал именно банковский капитал. Насколько это актуально в наши дни, мы можем увидеть на примере США, благодаря которым, система ФРС, в точности по генуэзским рецептам, сначала подчинила экономику Соединенных Штатов, а к концу ХХ века, в той или иной степени, экономику всех стран мира. И поскольку, основание нынешней банковской системы, а также и современных торговых схем, было выстроено именно в Венеции, то, для большего понимания принципа их работы, необходимо дать краткую информацию об истории их возникновения.


    Глава 2: «Венеция – история становления и развития»

    Разумеется, в краткой монографии нельзя рассказать во всех подробностях о талассократической цивилизации Венеции, начало которой было положено во второй половине V века, и прекратившей существование по причине нашествия войск Наполеона. Поэтому, цель настоящего исследования будет заключаться в освещении лишь знаковых аспектов, благодаря которым можно придти к пониманию сущности морских цивилизаций.
    Но, прежде чем начать разговор о талассократических цивилизациях, необходимо указать на две их главные категории: 1) центростремительные, с приоритетом государственности над частным капиталом, 2) центростремительные, с приоритетом частного капитала над государственностью. В этом ключе средневековая Венеция относится к первому типу морских цивилизаций. Отсюда, при наличии множества частных компаний и корпораций, а также (начиная с XII века) частных банков, приоритет государственного управления стоял в Венеции во главе угла. Как показывает практика, центробежных морских цивилизаций, в отличие от цивилизаций континентального типа, в реальности не существует. Причина заключается в том, что центробежность для империй колониального типа (а талассократические империи всегда являются колониальными) едва не сразу приведет к их разрушению. И то, что Венецианская республика продержалась целых 12 столетий, а Генуэзская семьсот лет, произошло, единственно по причине центростремительности в их государственной политике.
    Основанная на выборной демократии государственность Венеции (примеру которой последовали Генуя, Флоренция, Милан и др.) не допускала трех вещей, которые могли поставить крест на ее существовании. Первым принципом являлся приоритет закона, основанного на Римском праве. Вторым – главенство принятых Сенатом решений и подчиненных ему коллегий. Венецианцы очень боялись узурпации власти избранными ими дожами, для чего и создавались такие коллегии, как «Совет сорока» и «Совет десяти». Третьим принципов являлся негласный запрет на всякую партийную деятельность.
    В этом, пожалуй, и заключается секрет, почему сотрясаемые партийными распрями Генуя, Флоренция, Милан (как и другие города Ломбардии), периодически подвергались завоеваниям со стороны сопредельных государств, а в Венецию, за все двенадцать веков существования, никогда не ступала нога агрессора. Выстоять морской империи помогал именно приоритет государственности над частным капиталом, а также идеология народного, посредством выборности, управления страной. И, необходимо повториться, немаловажную роль в этой связи в Венеции играл негласный запрет на всякую партийную деятельность. Именно эти три основания и позволяли островной республике максимально консолидироваться в трудные периоды истории. Более того, позволяли одерживать победы в противостоянии с такими могучими соседями, как Франция, Германия, Византия и Турция.
    Как пишет Кристиан Бек в книге «История Венеции»: «В 452 г. предводитель гуннов Аттила вновь пре¬дает огню Аквилею и опустошает Конкордию. И так же, как в прошлый раз, местные жители ищут спасе¬ния среди вод и на островках лагуны. И вот около 466 г. поселенцы закладывают на новом месте осно¬вы своей будущей системы управления, избирают вождей – трибунов»[13].
    Ему вторит и Джон Норвич, в книге «История Венецианской республики»: «В последующие годы все больше городов и деревень подверглись той же участи; поток беженцев усилился. Многие по-прежнему возвращались на материк, как толь¬ко опасность отступала, однако все больше оказывалось тех, кто считали, что новая жизнь не так уж и плоха, и по¬тому решали остаться. В то время как на континенте поло¬жение ухудшалось, островные деревни, напротив, росли и богатели. В 466 году представители этих поселений встре¬тились в Градо, и договорились о создании примитивной системы самоуправления – совета представителей. Чле¬нов первого правительства выбирали раз в год. На той ста¬дии это была свободная диаспора, даже не привязанная к маленькому архипелагу, который мы теперь знаем как Ве¬нецию. Сам Градо находится в собственной лагуне, в шес¬тидесяти милях к югу от Аквилеи. Но именно это разобщенное расстояниями сообщество более точно, чем что-нибудь еще, указывает на начало медленного конституционного процесса, из которого выросла самая стабильная республика»[14].
    Как указывают оба автора, после уничтожения Атиллой находящихся в северной части Адриатики городов Аквилея и Конкордия, часть жителей переселяется на острова в устье реки Изонцо, где в 466 году, на острове Градо создается первая община с выборным самоуправлением. Именно с этого момента можно вести отсчет существования республики Венеция.
    Пятый век от Р.Х., для Западной цивилизации являлся кризисным. И если с севера Рим теснили франкские и германские племена, то с востока шли полчища скифов, половцев, сарматов, а затем гуннов. Именно нашествие гуннов до предела ослабило Западную Римскую империю, поэтому, когда вслед за гуннами пришли полчища вандалов, то у Рима уже не хватало сил для борьбы с ними. В 455 году столица империи была разграблена, а в 476 году, после лишения власти императора Ромула, Западная Римская империя прекратила свое существование. Как видим, Венецианская республика зародилась в очень драматический период, не только для Аквилеи, но и для всей Западной Европы.
    Характерным здесь является тот факт, на который указывает Жак Ле Гофф в книге «Цивилизация средневекового Запада», что – «победители варвары принимали в свои ряды побежденных римлян»[15]. По большому счету, здесь нет ничего удивительного. Ибо такая тактика характерна для всех государств континентального типа. В древности, побежденная Ассирией Мидия, стала ее сателлитом. То же самое произошло и с Персией. Покоренные персами царства стали верными их сатрапами. В полках Атиллы воевали люди самых разных покоренных им национальностей – тюрки, мордва, половцы, печенеги, славяне и народы Северного Кавказа. Также поступали и пришедшие на рубеже тысячелетий аланы. Под это же правило подпадали и тяготеющие к континентализму Ромеи. Поэтому, нет ничего удивительного в том, что германцы следовали тому же самому правилу.
    Не изменились эти правила и в эпоху кругосветных плаваний. Заключались они в том, что если колонисты из Португалии и Испании ассимилировали индейцев Латинской Америки, делая их своими подданными, то переселенцы из Нидерландов и Англия просто зачищали территорию от местного населения. И дело здесь было вовсе не в религиозных различиях, где испанцы являлись католиками, а англичане протестантами. Различия были теми же, что и в эпоху Пунических войн. Суть их заключалась в непримиримом антагонизме между талассократическим Карфагеном и теллурократическим Римом.
    Новым бедствием для жителей провинции Аквилея становится нашествие остготов и лангобардов. По причине чего, не только жители северного побережья Адриатики, но также и патриарх Аквилеи (по преданию кафедра основа Ап. Марком), находят убежище на островах лагуны. Аквилейский патриарх устраивает свою резиденцию на острове Градо. Характерно, что часть островов и прибрежных форпостов, которые заселяли беженцы из Аквилеи, находились в ведении администрации Константинополя. Отсюда, не случайно, что венецианцы обратили в VI веке свои стремления именно на стабильную в политическом и экономическом отношениях Византию. Столицей Венеции в то время являлся находящийся на континенте город Читтанова (Эраклея), напрямую подчиняющийся Константинополю. Идиллия продолжалась в течение двухсот лет, Но, с появлением в Византии ереси иконоборчества, отношения Венеции с Константинополем стали портиться. Кристиан Бек, в книге «История Венеции» пишет об этом так:
     «В 726 г. византийский император (Лев Исавр – прим. А.С.) издает эдикт, запрещающий поклоняться изображениям святых; эдикт этот вызывает возмущение западных христи¬ан, которых поддерживают жители лагуны. Венеци¬анцы избирают своим дуксом (дожем) местного жителя (не византийца) по имени Орсо. После раз¬решения конфликта Орсо покоряется экзарху и им¬ператор утверждает его в должности. Но через де¬сять лет Орсо убивают и управление краем времен¬но переходит в руки военачальников, также из ме¬стных уроженцев, которые осуществляют свои функции в рамках, определенных византийской администрацией. Сын Орсо — Диодато, второй дож Венеции, в 742 г. переносит резиденцию правитель¬ства из Читтановы (т.е. Эраклеи – прим. А.С.) в Маламокко»[16].
    По большому счету, конфликт с исповедавшими иконоборчество императорами Второго Рима и послужил началу создания островной республики. Но, решение выйти в свободное плавание едва не стоило жизни молодого государства. Король франков Карл Великий, покорив себе королевство лангобардов, решает захватить и Венецию. Но, его сыну Пепину удалось только занять прибрежные острова Кьоджу, Градо, а также города Читтанову и Езоло расположенного на побережье Венецианского залива. Венецианцам понадобилось приложить невероятные усилия, чтобы остановить нашествие франков. Как показала история, спасала их, прежде всего, способность к максимальной консолидации, а также выгодное расположение на островах. К их счастью, франки были плохими мореходами, и даже если бы кто-то предоставил им корабли, они оказались бы бесполезными, без лоцманских карт, которыми владели только венецианцы.
    Характерно, что в первые триста лет независимого существования, в среде избираемых народом дожей, начиная от Орсо Ипато (716-737 гг.) до Оттона Орсеоло (1009-1026 гг.) сложилась тенденция к династической передаче власти. Создать династии пытались дожи из семейств Гальбайо, Партечипацио, Кандиано и Орсеоло. Но, с XI века, и особенно со второй половины XII столетия, когда, ради контроля над процессом по избранию дожей был создан Совет сорока («Кварантия»), состоящий из представителей Большого совета и Сената, а впоследствии – Совета десяти (1310 г.), и занимавшийся охраной политической и социальной структуры республики, все попытки по передачи власти родственникам дожей жестко пресекались. Можно сказать прямо, с XI столетия, и в Венеции, а затем в Генуе, Флоренции, и других государствах-полисах Ломбардии, установилась республиканская форма управления, имеющая великое сходство с формой управления древнего Карфагена.
    Уже в XII веке, как в Венеции, так и Генуе, стали появляться частные банки, которые предоставляли ссуды, как для обычных торговцев, так и для представителей аристократии. А с XIII столетия, когда, в результате падения Константинополя открылся путь в Черное море, а через него, к идущим на Восток торговым путям, частные банки стали объединяться в международные корпорации. Векселя, по которым можно было получить деньги в любой европейской стране, появились с подачи венецианцев и генуэзцев.   
    Следующим шагом в развитии торговых путей (а значит и банковской системы) явилось дело по созданию Ганзейского союза. Первый свидетельствующий о создании этого союза документ отмечен 1267 годом, хотя Гамбург, Любек и Бремен объединились в торговый союз еще в 1241 году. Не приходится удивляться, что торговцы и банкиры Генуи, Флоренции и Милана (благодаря финансовой поддержке которых существовали короли Испании, Франции и Германии) приложили все усилия, чтобы расширить за счет Ганзы свое влияние на европейском континенте. Венеция также прилагала усилия по созданию факторий на территории Ганзы, но в меньшей степени, чем Генуя. Не приходится удивляться, что благодаря влиянию морских республик средиземноморья, главенствующая роль в этом союзе стала принадлежать Нидерландам, классически – морскому государству. Именно Нидерланды стали к XV веку выполнять в североатлантическом регионе ту же роль, какую выполняли Венеция и Генуя в Средиземном и Черном морях. Постепенно, именно голландский Антверпен стал финансовой столицей Европы, а голландский Брюгге – главным торговым терминалом Северной Атлантики. 
    Возвращаясь к Венеции и Генуе, у которых после падения Константинополя в 1204 году не стало препятствий по овладению черноморской ойкуменой, и та и другая республики создают фактории не только в портах Крыма, а также в Никейской и Трапезундской империях, но и в находящейся в устье Дона Тане. Река Дон (Танаис) являлась важной водной артерией, благодаря которой можно было осуществлять торговлю с северными странами. Ко всему, по степям Северного Кавказа шли торговые пути к Волге и Каспию, откуда купцы могли следовать в Среднюю Азию и Персию. Не забудем, что и Приазовье и едва не весь Северный Кавказ являлся тогда территорией контролируемой Великой Аланией. В этом отношении гор. Танаис выполнял  роль очень важной торговой эмпории. Основан  же Танаис был греками в III веке до Р.Х. и просуществовал до середины V столетия, уже будучи римской колонией. После нашествия Атиллы город пришел в запустение, но уже в VI веке он начал восстанавливаться. Исследования археологов не находят следов жизнедеятельности в Танаисе после IX столетия, что совпадает со временем нашествия скифов, печенегов, половцев и хазар на Киевскую Русь. Совпадает это и со временем существования Хазарского каганата.
    О том, что хазары вели активную торговлю с греками, посредством Танаиса, а также греческих эмпорий и фем в Крыму и Тамани, свидетельствует факт устроения крепости Саркел, на месте переволоки между Доном и Волгой (ныне, здесь Цимлянское водохранилище), при посредничестве самих греков, посланных для этой цели императором Феофилом. Несколько ранее была построена Семикаракорская крепость, находящаяся на середине пути между Танаисом и Саркелом. Как видим, не только торговое, но и военное сотрудничество между Хазарией и Византией было весьма активным. Поэтому, когда князь Святослав разрушил в 965 году Саркел, как впрочем, и другие хазарские крепости, то бросил этим деянием вызов самому Царь-граду, являвшегося, если не сателлитом, то экономическим и военным партнером Великой Хазарии.
    Нас же, в данном случае, интересует другое. Уже в XII веке, когда и Венеция, и Генуя получили ограниченный доступ к портам Византии в Крыму, то, как о том свидетельствует С.П. Карпов в книге «Итальянские морские республики и Южное Причерноморье в XIII-XV веках», именно тогда в Понте Эвксинском и появились первые фактории итальянских торговцев. Существовали ли более ранние контакты венецианцев, если не прямые, то опосредованные, с купцами Хазарии, история умалчивает. Тем не менее, именно венецианские купцы возродили в XIII веке Тану, являвшемся ключевым центром на пути из Европы на Кавказ, в Среднюю Азию, в Центральную Азию. а также на Ближний и Дальний Восток. Территорию Приазовья и Северного Черноморья, венецианцы и генуэзцы так и называли – Газария (Khazaria), то есть – Хазария.
    Разумеется, после разгрома Хазарии князем Святославом, хазары никуда не исчезли. Произошла естественная в таких случаях миграция хазарских элит в более безопасные регионы. Часть хазарских купцов ушла в верховья Волги и Камы, где ими были созданы поселения в Перми Великой и Волжской Булгарии. Другая часть ушла на восток, где, в Хиве, Хорезме и Самарканде, находились их купеческие фактории. Третьи ушли на юг Каспия, на территорию подконтрольную Арабскому халифату. В XIV веке здесь был создано Тарковское шамхальство (Тарковский шамхалат) – ныне территория Дагестана, и Ширванское (Шемаханское) ханство, на территории нынешнего Азейбарджана. Четвертые… четвертые ушли на запад. Поскольку торговые связи с Византией были налажены хазарами с самого начала создания каганата. Крым и Тамань были теми самыми плацдармами для их торговой экспансии в Средиземноморье.
    Здравый смысл подсказывает, что контакты хазарских купцов простирались гораздо дальше пределов соседней Византии, и уж никак не могли миновать ставшей самостоятельной в VIII веке Венеции. Этим, пожалуй, можно объяснить факт стремительного развития Венеции в начале XI века, а в конце того же столетия и Генуи. Именно в этот период, и Генуя, и Венеция заявили о себе как сильные морские государства, с тенденцией преобразования их впоследствии в талассократические империи. Здесь, обеими республиками выстраивался тот же тип государственности, который существовал ранее в Карфагене. Характерно, что и сам Хазарский каганат, являясь континентальным государством, в экономике руководствовался морскими (талассократическими) принципами. Когда основной доход строился, с одной стороны, на торговле, а с другой – на ограблении подчиненных каганату колоний.
    Собственно, XII век являлся переломным не только для Венеции и Генуи, но и для всей континентальной Европы. Как об этом и писал Жорж Дюби в книге «Европа в средние века»: «Города стремятся выделиться из глади окружающей их нивы. Горожанин презирает деревенщину. Кроме того, крестьяне внушают ему страх. И он отгораживается от них… Город становится крепостью, потому что его богатства привлекают алчные взоры и ими легко завладеть, ибо те, кто властвует над ними, прекрасно сознают, что именно в городах собираются самые богатые подати»[17].
    Именно с этого времени весь средневековый мир вошел в стадию другой организации пространства. Как пишет об этом Жак Ле Гофф в книге «Цивилизация средневекового Запада»: «К 1160 году стали вырисовываться новые перемены, и между 1230 и 1250 годами определилось новое феодальное общество. Кастелянство перестало быть несущей конструкцией в организации бановой власти. Эта организация развалилась прежде всего из-за расширения слоя знати после того, как на пригорках поднялись укрепленные постройки мелких деревенских рыцарей и в начале XIII в. продублировали цепь укрепленных замков XI–XII вв. Кроме того, она была подточена снизу ослаблением власти сеньоров над крестьянами и ущемлена сверху изъятием части кастелянских полномочий совсем небольшой группой новых могущественных лиц, в которую входили крупные сеньоры, принцы и особенно король. В 1239 г. область Маконне отошла к королевскому домену. Классический феодализм закончился»[18].
    С Ле Гоффом в этом плане солидарен Фернан Бродель, о чем повествует в книге «Время мира»: «Такое главенство городов может быть объяснено лишь ис¬ходя из структуры первого мира-экономики, который наме¬тился в Европе между XI и XIII вв. Тогда создаются достаточ-но обширные пространства обращения, орудием которого слу¬жили города, бывшие также его перевалочными пунктами и по¬лучателями выгод. Следовательно, отнюдь не в 1400 г., с кото¬рого начинается эта книга, родилась Европа – чудовищное орудие мировой истории, а по крайней мере двумя-тремя сто¬летиями раньше, если не больше […]
    В таком длительном зарождении, города, естественно, игра¬ли главные роли, но они были не одиноки. Их несла на своих плечах вся Европа – читай «вся Европа, взятая вместе», по выражению, вырвавшемуся у Исаака де Пинто, Европа со всем ее пространством, экономическим и политическим. А также, и со всем ее прошлым, включая и отдаленную во времени «обработку», какую навязал ей Рим, и какую она унаследовала (эта «обработка» сыграла свою роль); включая также многочи¬сленные формы экспансии, что последовали за великими [вар¬варскими] вторжениями V в. Тогда повсюду были преодолены римские границы – в сторону Германии и Восточной Европы, Скандинавских стран и Британских островов, наполовину за¬хваченных Римом. Мало-помалу было освоено морское про-странство, образуемое всем бассейном Балтийского моря, Се¬верным морем, Ла-Маншем и Ирландским морем. Запад и там вышел за пределы деятельности Рима, который, несмотря на свои флоты, базировавшиеся в устье Соммы и в Булони, ока¬зывал малое влияние на этот морской мир. По выражению Анри Пиренна: “Римлянам Балти¬ка давала лишь немного амбры”»[19].
    Проще говоря, приоритет аграрных принципов в экономике, с доминированием натурального обмена и малого хождения денег, стал в XI-XIII веках постепенно меняться на урбанистические принципы, в которых роль купечества и роль торговли стали более значимыми, по отношению к производителям товаров. Перевод экономических центров в города, с неизбежностью повысил роль реальных денег и резко снизил роль натурального обмена. Одновременно с тем, приоритет реальных денег создал предпосылки для создания частных банков, сначала в таких городах-республиках, как Венеция, Генуя, Флоренция, а затем и во всей Европе.
    О смене вектора по организации пространства с сельского на городской, приведшего к поставлению во главу угла торговли, писал и Марк Блок в книге «Апология истории»: «Север, как и Восток, завоеван. С конца XI века в Новгороде продавали фламандские сукна. Но постепенно дорога в русские степи пустеет и, наконец, закрывается. Отныне Скандинавия и балтийские страны поворачиваются к Западу. Это намечающееся изменение завершится на протяжении XII века, когда германская торговля аннексирует Балтику. Теперь порты Нидерландов, особенно Брюгге, становятся местом обмена северных товаров не только на товары самого Запада, но и на те, что прибывают с Востока. Мощный поток мировых связей соединяет через Германию и особенно через ярмарки в Шампани два фронта феодальной Европы.
    Благоприятно уравновешенная внешняя торговля, естественно, притягивала в Европу деньги и драгоценные металлы и, следовательно, резко увеличила запасы платежных средств. К этой, пусть относительной, обеспеченности деньгами присоединялся, усиливая ее влияние, ускоренный темп их обращения. Ибо, рост населения внутри страны, облегчение связей, прекращение нашествий, которые держали западный мир в постоянной тревоге и панике, и ряд других причин, которые долго здесь перечислять, оживили торговый обмен»[20].
    Об изменении экономического вектора в Европе от села к городу Фернан Бродель пишет также в книге «Очерки истории»: «Села и города поддерживали благополучие друг друга с самого начала; они были базой европейской экономики, разумеется, новой и обещающей длиться долго. В течение предшествующих веков грузо¬оборот странствующих торговцев составляли товары как ценные, редкостные – богатые ткани, пряности, невольники – так и первой необходимости – соль, зерно. Единственной или почти единственной клиентурой были князья и богатые люди. Но ближе к XI веку доля производимого продукта в рамках грузооборотов увеличивалась. Ев¬ропа укрепилась как экспортер текстиля – славы ярмарок Шампани, затем утвердились грузообороты Средиземноморья. Торговец укоре¬нялся. Города приумножались, они образовывали архипелаги, пира¬миды, завершавшиеся торговыми метрополисами высшего ранга. Все это находилось в симбиозе с сеньоратами и крестьянством, составляв¬шими постоянную базу и питательную среду для их продвижения»[21].
    Как видим, изменение типа организации пространства привело не только к развитию открытой (т.е. – международной) экономики, но и к изменению внутригосударственного устройства всех стран средневековой Европы. Ибо, если раньше действовал принцип трехчастного деления общества, по слову короля Англии Альфреда Великого (871-901 гг.): «Король должен иметь людей – молитвы, конных, и труда». То уже выходец из Лотарингии ученый монах Ратгер Веронский (X век), стал говорить о десяти категориях граждан.
    Таким образом, с изменением в XI веке цивилизационной парадигмы с аграрной на городскую, европейские города, подобно Венеции, Генуе, Флоренции, Милану и другим государствам-полисам итальянской Ломбардии, стали превращаться в центры торговли и культурного развития. Именно этот разворот привел и к изменениям в финансовой политике, когда натуральный обмен сменился денежными отношениями.
    О повороте финансовой политики государств в сторону реальных денег Жак Ле Гофф пишет следующее: «В Раннее Средневековье увеличилось число монетных дворов. Многие исчезнувшие ныне населенные пункты (особенно в вестготской Испании), которые, несомненно, были лишь местечками, имели мастерскую, где чеканили монету. Но, как справедливо заметил Марк Блок, “главной причиной монетной раздробленности было то, что деньги мало циркулировали”.
Монетная реформа Карла Великого, который ввел систему «ливр – су – денье» (1 ливр = 20 су, 1 су = 12 денье), отвечала необходимости приспособиться к упадку денежного хозяйства.
    Золотые монеты больше не чеканились. Ливр и су были не реальными монетами, но переводными, счетными. До XIII века единственной монетой, которую действительно чеканили, было серебряное денье, то есть очень маленькая единица, но вроде бы только в нем и была нужда. Однако это исключало существование еще более мелкой разменной монеты для еще более скромных обменов.
    Показательна реакция участников Второго крестового похода, попавших в 1147 году на территорию Византии. “Там, – пишет Эд Дейльский, – мы впервые увидели медные и оловянные монеты. За одну из них мы, к несчастью, отдали, а вернее сказать, подарили пять денье”.
    Монетный ренессанс в XIII веке особенно ослепил историков возобновлением чеканки золотых монет: g;nois и флорина в 1252 году, экю Людовика Святого, венецианского дуката в 1284 году. Но, сколь бы значительно ни было это событие, оно – ввиду малого количества монет в обращении – является скорее симптомом, нежели экономической реальностью. Реальность же состоит в том, что чеканили серебряный грош в Венеции (1203 г.), Флоренции (около 1235 г.), во Франции (около 1265 г.), в Монпелье (1273 г.), во Фландрии (около 1275 г.), в Англии (1275 г.), в Чехии (1296 г.). На этом среднем уровне обменов находился тогда прогресс денежного хозяйства. Ибо этот прогресс реален»[22].
    В отношении восточных окраин Европы, к числу которых относится Россия, Ф. Бродель указывал на отсутствие тождественности цивилизационных принципов западной Европы и Русского мира: «Приводимые факты отрицают претензии некоторых ис¬ториков на знание того, что Европа, или, если хотите, Запад, повто¬ряется, воспроизводит свою судьбу на русской сцене со специфич¬ной окраской, некоторой задержкой, искажениями, вызванными неравномерностью исторического времени, гигантскими размерами сцены, враждебностью лесов и болот, низкой плотностью популя¬ции. К этому следует добавить огромный катаклизм монгольского нашествия.
    Возражая против одних русских историков и опираясь на других, Отто Бруннер утверждает, что и до этого катаклизма уже существовало отставание, более того, различие в природе социальных структур одного и другого миров. Новгород не был в себе закрытым городом западного типа, но «древнее» городское поселение, открытое к дерев¬не, интегрированное в ее жизнь. Конечно, русские города отличались большим населением, но они были немногочисленны и существенно отдалены друг от друга: таковы, например, Киев и Москва. У них не было опоры в виде пирамид или сетей малых городов, как это было в Европе. Кроме того, они не умели или не могли сохранить за собой монополию ремесленнической жизни: в стороне от городской промышленности ремесленнической бедноты крестьянские хозяйства остава¬лись живыми, многогранными и находились вне городского контроля.
    Русская зима на долгие месяцы освобождала многочисленных дере¬венских работников, и с этим невозможно было бороться. Что касает¬ся крестьян, то их укорененность была слабой. Их культура оставалась связанной с передвижениями; они организовывались, чтобы освобож¬дать себе пространство от лесов, но в отличие от Запада не выкорче¬вывали пни, не обрабатывали новые земли и не обосновывались на них надолго. Как в Америке, открытой для европейских крестьян, правилом была бесхозяйственность в отношении пространства. К этому добавим, что ремесленник, как и крестьянин, не был свободным в своих пере-движениях. И последняя характеристика: торговля в России, вплоть до Петра Великого, ограничивалась натуральным продуктом – соль, меха, мед – в обмен на предметы роскоши и невольников. Она была караванной, бродячей. Такие архаические черты завершают целост-ность картины. Этому противопоставляется Европа с ее наполовину свободным крестьянством, независимыми или почти независимыми городами, ее активным торговым капитализмом, а до этого с ее осед¬лыми торговцами. Западные города – это ремесленническое произ¬водство и торговля, неподконтрольные государству, как свободные островки, по отношению к более раннему или более позднему капита¬лизму. Именно здесь, в смысле давнего утверждения Макса Вебера, следует искать урбанистическое своеобразие средневековой Европы: ни «древний», ни «восточный» города не знали этого разрыва или, луч¬ше, этого различия между городом и деревней, промышленностью и сельским хозяйством – одним словом, урбанистического перенапряжения»[23].
    В отношении начала урбанизации XI-XII веков, создавалась иллюзия, что вся Европа последует примеру Венеции и Генуи, в подобие Ганзейского союза, но вслед за перемещением торговой сферы из сельской местности в города, и поднятия роли национальной валюты, в Европе начался период усиления государственности. То есть, от предложенного городами-государствами талассократического формата цивилизации начался неумолимый разворот к формату континентальному, теллурократическому. Этот разворот, начавшийся еще в бытность династии Каролингов, с особой силой продолжился в XI веке, с утверждением династии Гогенштауфенов.
    Одновременно с перемещением центров цивилизации в города, начался период не только развития купечества, приоритета реальных денег в экономике, и приоритета государственности, но и развития культуры, теологии, философии, науки. Вспомним, что именно тогда, на Западе, в монастырях появились первые богословские школы, а на их основе появились и первые университеты. Болонский университет в Италии появился в 1088 году. Тогда же в Англии был открыт Оксфордский университет (1096 г.). В начале XIII века появились университеты в Париже (1208 г.), в Падуе (1222 г.), и в Кембридже (1209 г.). Создание университетов привело к развитию науки, пробудило интерес к античности, что подготовило почву для смены духовных ценностей эпохи средневековья на культурологические ценности периодов Ренессанса и Просвещения. Одновременно с этим происходили изменения в экономике, когда развитие международной торговли, и создание, как частных (местных), так и международных банков, подготовило почву для развития буржуазных отношений в Западной Европе. В связи с чем, необходимо особо сказать о развитии банковской системы, начало которой было положено Венецией и Генуей.


    Глава 3: «Комменда – камбий – банки – векселя»

    В Венеции, после того как она стала в VIII веке независимой республикой, все граждане получили право участвовать в выборе не только дожей, но также священников и патриархов. Именно тогда, во всей полноте сформировалась практика комменды, когда любой гражданин мог вложить средства в торговое предприятие, с тем, чтобы, в случае успеха получить свою долю прибыли. О сути же комменды подробно пишет С.П. Соколов в книге «Итальянские морские республики»: «К о м м е н д а — двусторонний торговый контракт, при котором один из партнеров (коммендатор, socius stans авансировал средства либо наличными, либо в виде то¬варов, а другой (трактатор, socius tractans, accomendatarius) получал эти средства и должен был вести на них торговлю в условленном месте. Собственность при¬надлежала коммендатору, который вместе с тем брал на себя ответственность за риск. Прибыль делилась между сторонами, причем коммендатор получал ее большую часть, чаще всего 2/3, а трактатор – меньшую, обычно 1/3. Комменда, зародившаяся еще в X в., сое¬диняла преимущества партнерства и морского займа.
Она заключалась в основном на одно плавание, спо¬собствовала укрупнению капитала и разделению риска, не подпадала под санкции против ростовщичества. День¬ги в комменду вкладывали не только крупные предпри¬ниматели, но и небогатые ремесленники и горожане. С другой стороны, трактатор далеко не всегда был ис¬полнителем воли старшего партнера. Им мог быть ку¬пец любого типа, в том числе и весьма богатый, кото¬рый, отправляясь на Левант, стремился для мобилиза¬ции средств брать комменды от многих лиц, включая даже собственных слуг. Комменда, с другой стороны, могла даваться и группой собственников, отправлявших трактатора с целевым назначением в какую-либо замор¬скую область. Комменду порождала как острая необхо¬димость концентрации капиталов, так и более благо-приятная, чем при простом займе, возможность получе¬ния прибылей и заморских товаров. Комменда легко приспосабливалась к меняющейся рыночной конъюнкту¬ре, была орудием и крупной, и мелкой коммерции. Один из типов комменды предусматривал авансирование ка-питала не только коммендатором, но и трактатором (ра¬зумеется, в меньшем размере). Тогда прибыль делилась сторонами пополам, а сама комменда именовалась дву¬сторонней или societas.
    В практике средиземноморской торговли комменда достигла наивысшего развития в начале XIII в., а с середины XIII в. до середины XIV в. начала уже кло¬ниться к упадку. К моменту внедрения итальянцев в систему черноморских торговых связей она прошла дли-тельную эволюцию. Однако, пока существовал сам тип купца-путешественника, пока существовал значительный коммерческий риск и затраты с лихвой окупались при¬былью, комменда не могла полностью исчезнуть. Лишь создание более устойчивых торговых ассоциаций, вовле¬чение банков в кредитование морской торговли, рас¬пространение векселя и института комиссионных аген¬тов вытеснили этот институт»[24].
    Необходимо отметить, что сама система комменды, в основании которой находилось Римское право, и которой с успехом пользовались цеховики и производственные артели, на почве торговой практики Венеции уже вносила элемент зарождающегося морского права. Следующим шагом по развитию морского права послужила практика камбия – кредита, или займа под проценты. Но, поскольку в христианской тогда еще Европе ссуда денег под проценты осуждалась, то стала применяться практика «фиктивного заема», когда страхователь, или заимодавец, получали страховую премию не обозначенную в контракте. Это называлось платой за риск. С.П. Соколов так пишет об этой практике в Генуе и Венеции: «В позднесредневековой торговле, как известно, не¬ малая роль принадлежала страхованию товаров. Институт страхования прошел длительный путь станов¬ления с XII по XIV в. Еще в XII в. генуэзцы практико¬вали передачу риска по навигации третьему лицу, офор¬мляя ее как контракт морского обмена с залогом. Постепенно вместо перекладывания риска с одной сто-роны, заключавшей сделку, на другую, укоренился прин¬цип вводить в качестве страхователей третьих лиц, обя¬зующихся за определенное вознаграждение компенси¬ровать возможный ущерб. В XII-XIII вв. чистых контрактов страхования не было, и страхование могло быть аксессуаром контракта иного типа – комменды, займа, камбия. В конце XIII в. в Генуе внедряется иная процедура страхования: продажа товара страхова¬телю с правом перекупки этого же товара продавцом в порту назначения по заранее обусловленной цене.
    Прибыль страхующего вместе с разницей курсов монет достигала 26% (на маршруте Брюгге – Генуя). К 40-м годам XIV в. в Генуе появляется следующий тип страхования – фиктивный заем. Страхователь получал от страхуемого беспроцентный заем суммы, которую он должен был вернуть через определенный срок, за исклю¬чением того случая, когда корабль или товар благополучно достигал порта назначения. На самом деле стра-хователь получал лишь страховую премию, не обозна¬ченную в контракте, а в случае бедствия уплачивал страхуемому сумму ущерба. С конца XIV в. во фло¬рентийской практике, а с XV в. – и в генуэзской, появ¬ляется новый элемент: посредничество специального страхового агента (в генуэзской коммерции он, впро¬чем, не стал распространенной фигурой в изучаемый период). Страховая сумма тогда нередко делилась на квоты, и на каждую из них подписывался один стра¬хователь, что снижало долю риска. И в Генуе, и в Венеции, страхованием занимались представители бога¬тейшего патрициата. Среди страхуемых также преоб¬ладало зажиточное, хотя и не всегда патрицианского происхождения, купечество. Страхование не было обяза¬тельным и распространялось в первую очередь на круп¬ные суда.
И венецианское, и генуэзское страхование охваты¬вало также Романию, изредка включая и Причерно¬морье. Страховая премия на маршруте Генуя – Каффа в конце XIV в. составляла 5-6,8%, а в 1456 г. до¬ходила и до 10%. А в целом в торговой практике обеих морских республик она колебалась в зависимости от сте¬пени риска и протяженности маршрута, от 1,5 до 10% в XIV-XV веков»[25].
    Онтологически, с развитием системы страхования и займов, которые оформлялись в качестве «платы за риск», стала утверждаться практика камбия, или кредитования. Утверждалась она в тот период, когда «в торговых операциях, наряду с непосредственной куплей-продажей, применялись и прямой товарообмен, и раздел по жребию доставленных оптом товаров, для последующей индивидуальной торговли»[26].
    При этом надо отметить, что речь шла только о коммерческом кредите, поскольку ростовщический кредит в средние века однозначно осуждался. О чем и пишет далее С.П. Карпов: «В городах Южного Причерноморья, как и в Среди¬земноморье в целом, мы встречаемся с разнообразием форм кредита. Заем под проценты (mutuum) осуждался ка-толической церковью как usura (ростовщичество), что заставляло купцов маскировать его либо под безвоз¬мездную ссуду, либо под партнерство, либо под морской заем с платой за риск. В начале XIII в. в итальянской торговле заем предоставлялся в среднем под 20% годо-вых, а при морском займе, включавшем элемент стра¬хования, был даже выше. С середины XIII в., с при¬током капиталов в левантийскую торговлю, он сни¬жается до 5-8% годовых. В середине XIV в. в Вене¬ции коммерческий кредит в среднем составлял 8%, по обязательным займам государство выплачивало 5% прибыли, а ростовщический кредит был на уровне 24%. В причерноморской же торговле при краткосроч¬ных займах на значительную сумму процент доходил до 3% в месяц, а ростовщический кредит представлял¬ся даже из 8% в месяц, т.е. процент был выше, чем общепринятый в итальянской коммерции.
    В конце XIII в. крупные суммы кредита встречаются в основном в двух случаях: когда заем дается на отно¬сительно длительный срок со специальными торговыми целями и должен возмещаться в другом пункте, т.е. смыкается с морским займом, и когда деньги даются на сохранение (nomine custodie) с правом их инвести¬ции получателем. Мелкие займы встречаются доволь¬но часто и не обусловлены дополнительными обязатель¬ствами. Крупные же давались чаще всего под залог или при поручительстве доверенного лица своим имущест-вом. Заимодавцами выступали венецианцы у генуэзца в Трапезунде, татары – у генуэзцев в Тавризе, генуэз¬ский консул – у еврея из Севастополя, венецианцы – у трапезундцев. В случае необходимости венециан¬ские послы и консулы, находясь в черноморских факто¬риях, также получали деньги через mutuum.
    Нередко займы имели целевое назначение: для за¬купки зерна в Тане с доставкой в Трапезунд (1408), специй – в Трапезунде, для доставки в Перу (1341) и т.д. Ссудный процент, как правило, камуфлировался.
    Лишь однажды, когда в Трапезунде был сделан в 1340 г. заем на сумму 602 либры 2 унции и 1,5 саджо серебра, дебитор, обязавшись вернуть деньги в Пере за день до отплытия из Константинополя венецианских галей, объ¬явил об уплате процента – 10 каратов за либру, или 3%. Заем этот был сделан на короткий срок плавания галей из Трапезунда в Константинополь и стоянки их в византийской столице, т.е. не более чем на один-два месяца. Поэтому мы расцениваем этот процент по зай¬му как весьма значительный.
    Развитость кредитных отношений обнаруживается в многочисленных источниках в связи с возмещением дол¬гов, исками по их уплате, признанием задолженности. Местный кредит преобладал над дальним. Наибольшее число сделок происходит между Каффой и Трапезундом.
Реже упомянуты операции между Южным Черноморьем и Тавризом, с одной стороны, и Перой (Константинопо¬лем) – с другой, а также Южным Причерноморьем и Генуей или Венецией. В последнем случае кредит чаще используется для перевода средств»[27].
    Именно развитие камбия (т.е. – кредитной системы) «приводило постепенно к организации местных банков, порождало банковскую систему с безналичными расчетами»[28]. О местных банках, в этой связи можно сказать, что уже в XII-XIII веках, в Константинополе, Каффе, Трапезунде, и других городах Черноморья, работали итальянские и греческие банки. Со всей неизбежностью, развитие банковской системы, с переводом ее с местного на международный уровень, с одновременным развитием системы векселей, вытеснила демократическую по своей сути практику комменды (по другому – коллеганцы), подготовив почву для развития в будущем буржуазных отношений в европейской экономике.
    Одновременно с этим, в Венеции происходили изменения и в сфере государственного управления. Джон Норвич так рассказывает об этих изменениях: «Последние годы показали, что толпе нельзя доверять важные государствен¬ные решения. В результате народ и не призывали, исключая случаи, когда закон требовал этого, например, в случае избрания дожа или для объявления войны. Назрела необ¬ходимость перераспределить три властных структуры государства: дож, советники и народ. В 1172 и 1173 годах такая необходимость привела к самым важным конститу¬ционным реформам в венецианской истории.
    Первым нововведением стало собрание из 480 знатных венецианцев, их выдвигали на один год по два представи¬теля от каждого района. С тех пор это собрание, Comitia Majora, или Большой совет, отвечало за назначение всех главных чиновников государства, включая двенадцать представителей сестьере. На практике это означало, что де¬мократически избранные представители и Большой совет формировали закрытый круг, не допускавший каких-либо возражений населения в свой адрес. Городская толпа не была полностью отстранена, но даже если она где-то и собиралась, то лишена была какой-либо власти. В основном она поддерживала выборы дожа. Прежде, как, например, при выборах Доменико Сельво, простые венецианцы реаль¬но участвовали в процессе, их право было закреплено законом. Сейчас выбор доверили одиннадцати выборщикам, которых номинировал совет. Имя нового дожа как свершив¬шийся факт провозглашалось в присутствии собравшего¬ся населения. Первая попытка введения нового порядка вызвала протесты. В результате пошли на некоторые ком¬промиссы: успешный кандидат должен был быть представ¬лен населению в соборе Сан Марко со словами: «Вот ваш дож, если это вас устраивает». Таким образом, теоретиче¬ски учитывали голос народа, хотя люди прекрасно пони¬мали, что это формальность.
    Следующим изменением стало увеличение количества советников – с двух до шести. Они должны были постоян¬но находиться при доже, а поскольку функция их заключа¬лась главным образом в ограничении его власти, то, долж¬но быть, они испытывали удовольствие, накладывая вето на его решения. Вместе с дожем они формировали внутрен¬ний государственный совет, позже получивший название «синьория». Внешний орган, прегади, или сенат, остался, и его влияние возросло, особенно в области международных отношений. Он принимал большую часть важных реше¬ний, которые впоследствии ратифицировал совет»[29].
    Эти реформы, происходящими одновременно с реформами в финансовой сфере, также способствовали переводу Венеции, а следом Генуи, и всех городов-государств Ломбардии, от демократического формата в политике и экономике, в олигархический. Поэтому, можно сказать смело, что начиная со второй половины XII века, Венеция и Генуя, а вслед за ними и все остальные города северной Италии, стали олигархическими государствами.
   
    Для более полного взгляда на картину развития экономических отношений в средневековой Европе, также полезно обратиться к исследованиям российского ученого Н.П. Соколова, и французских историков Жана Делюмо, Марка Блока и Жака Ле Гоффа. Жан Делюмо, в этой связи, так рассказывает о возникновении практики займов, ссуд и векселей: «Развитие технологии ведения дел было предопределено крупной морской торговлей, начиная с Крестовых походов. Эко¬номика Запада отныне ориентировалась на «морскую фортуну», она расширяет свои горизонты и меняет свои методы. От греко¬-римской Античности она унаследовала «nauticum fenus», или «заем на крупный риск», при котором заимодавец соглашается с тем, что ему не возмещают долг, если транспортируемые товары дол¬жника не прибывают в хороший порт. В противном случае он получает все, что он давал взаймы, и сверх того большие про¬центы. Этот вид сделки еще существовал во Франции, например, в XVI–XVIII вв., но речь шла менее всего о подлинном мор¬ском страховании, а скорее о предоставлении наличными аванса капитану, желавшему купить товары, чтобы загрузить свое судно до отплытия. Кроме того, церковь, принципиально враждебно настроенная к займу с процентами, была в особенности неблагосклонна к этому виду займа. В XIII в. придумали страховую формулировку, называвшуюся cambium trajectitium, или «мор¬ской вексель»; богословы допускали, что процент будет взят в валютных соглашениях. Заемщик обещал тогда возместить, на¬пример, в Барселоне, сумму, полученную по векселю в Генуе, при условии, что судно и груз прибывают в хороший порт. Товары служили страхователю залогом и путешествовали с его signum. Страховая премия была скрыта в прибыли от разницы валютно¬го курса. Такая формулировка еще использовалась в Генуе в пер¬вой половине XV в. и представляла серьезные неудобства. Надо было, чтобы заимодавец был трассантом векселя в том месте, куда отправлялось судно. С другой стороны, как и в займе на круп¬ном риске, он извлекал выгоду от своего кредита только в случае удачного путешествия. Поэтому в XV в. договор морского стра¬хования постепенно заменяется страховым договором. В основе этого изменения лежал рост объема товаров, перевозимых мор¬ским путем, и увеличение спроса на страховые капиталы»[30].
    Как далее отмечает автор, уже в XIV веке страховая практика имела очертания близкие к практике современности: «Специалисты по каноническому праву вынуждены были признать, по крайней мере отчасти, что риск заслуживает ком¬пенсации. Итак, страхователь рискует потерять значительную сумму в случае кораблекрушения застрахованного судна – от¬сюда и законность страховой премии. Эта позиция уже была выражена в книге записей крупного тосканского купца Франческо Датини. Там можно прочитать запись, датированную 3 августа 1384 г.: «Мы страхуем шерсть Бальдо Ридольфи и его Компании, отправленную на корабле Бартоломео Витале, который идет от Пенисколы в Порто Пизано, на 100 золотых флоринов. Из этих 100 флоринов, что мы страхуем с ответственностью за любые риски, мы получаем 4 золотых флорина наличными, как свиде¬тельствует документ, подписанный Герардо д’Орноно, который нас контрассигнует». Ниже сказано: «...если указанный корабль прибудет в добрый порт Порто Пизано, то мы освобождаемся от ответственности за указанный риск». Практика страховой премии становится всеобщей. Она становится обычной со второй половины XV столетия»[31].
    Одновременно с развитием страховой системы, в эпоху позднего Средневековья появилось и такое новшество, как «двойная бухгалтерия». Заключалось оно в том, что и страховые, и купеческие компании, создавали два вида книг. Одна со счетами кассы компании, а другая с записями финансовых операций в отношении клиентов этих компаний. Система «двойной бухгалтерии» начала внедряться в Венеции еще в середине XIV века, но лишь к концу XV столетия эта практика стала общепринятой, о чем свидетельствует изданный в 1494 году трактат Луки Пачоли «Сумма арифметики, геометрии, учения о пропорциях и отношениях», в котором подробно объяснен механизм «двойной бухгалтерии».
    Раймонд де Рувер, американский экономист нидерладского происхождения, посвятил целую книгу истории возникновения «двойной бухгалтерии». В книге «Как возникла двойная бухгалтерия», он пишет следующее: «В результате недавних обширных исследований средневековых деловых архивов, произведенных итальянскими и другими учеными, мы в настоящее время знаем гораздо больше о счетоводстве до времен Пачиоло, чем еще несколько десятилетий назад. Писа¬тели прошлого под влиянием трактата Фабио Беста, впервые изданного в 1909 г., придавали большое значе¬ние вопросам формы и техники учета, тогда как после¬дующие авторы усиленно подчеркивают роль бухгалте¬рии как орудия управления и контроля.
    Я вполне солидарен с новым подходом к историче¬ской роли бухгалтерии, но, мне кажется, что форма и техника учета не утратили полностью своего значения и не могут быть совершенно игнорированы. Не следует забывать, что не может быть двойной бухгалтерии без соблюдения определенных четких правил. Одной из необходимых предпосылок двойной бухгалтерии является двойная запись всех операций: один раз по дебету и один раз по кредиту. Если это требование не соблюдено, то, согласно указанному положению, нет и двойной бухгалтерии»[32].
    Раймонд де Рувер оспаривает первенство Генуи в появлении «двойной бухгалтерии», в XIV веке, указывая на спонтанный характер в распространении такого метода. Хотя, надо согласиться, что первые предпосылки были созданы генуэзцами. Так как первый документ такого рода датирован 1157 г., в картотеке генуэзского нотариуса Джиованни Скриба: «До недавнего времени господствовало мнение, что двойная бухгалтерия зародилась в Генуе около 1340 г. и оттуда распространилась в другие торговые города Италии – Флоренцию, Милан и Венецию. Этой гипотезе нанесен чувствительный удар, и сейчас картина пред-ставляется более сложной. Сомнительно, чтобы одна лишь Генуя явилась колыбелью двойной бухгалтерии: Флоренция также может заявить свои претензии в этой области. Но гораздо более вероятно возникновение двойной бухгалтерии почти одновременно в нескольких итальянских торговых центрах. Поскольку торговля представляет собой обмен товаров и услуг, то двусторонность, которая лежит в основе двойного счетовод¬ства, глубоко коренится в самой природе коммерции.
    Можно ли поэтому удивляться, что купцы случайно натолкнулись на систему, основанную на равенстве дебета и кредита? К 1300 г. эта система созрела: купцы уже применяли инвентарные и расчетные счета, и требо¬валось очень немного, чтобы улучшить ее, приняв за правило, что не может быть дебета без корреспонди¬рующего кредита или наоборот. Вероятно, к этому вы¬воду пришли постепенно: двойная бухгалтерия появи¬лась не на базе какой-либо заранее разработанной теории, а развивалась шаг за шагом по мере накаплива¬ния опыта и преодоления ошибок. Вводимые усовер¬шенствования распространялись от одной расчетной палаты к другой, пока не завоевывали всеобщего приз¬нания»[33].
    Роль новой системы счетоводства, как далее указывает Рувер, оказалась определяющей, в переходе торговых и банковских компаний на степень корпораций, где капиталом начинала владеть не одна семья (либо родственные семьи), но группа равноправных партнеров объединенных общими интересами: «В то время развитию счетоводства, бесспорно, способствовали три фактора: компания (товарищество), кредит и посредничество. Среди них роль компании является важнейшей. Распространение компаний при¬вело к признанию понятия «фирмы» как чего-то суще¬ственно обособленного от владельцев капитала»[34].
    Таким образом, развитие практики займов, векселей, ссуд, морского страхования и двойной бухгалтерии, привели к созданию в эпоху позднего Средневековья системы уже не местных, но международных банков. Следует отметить, что гораздо раньше, начиная с XII века, международные банковские сети стали развивать рыцарские ордена тамплиеров, госпитальеров, тевтонцев, а также испанские ордена «Алькантара», «Сантьяго», и военизированный орден цистериан «Калатрава». В основанных ими на паломнических путях монастырях они устраивали не только гостиницы, но и орденские банки, оказывавших путешествующим такие услуги, как выдача переводных векселей, с целью получения денег в других находящихся по маршруту обителях. Занимались они также выдачей займов и ссуд. Впрочем, это уже отдельная тема, требующая специального рассмотрения. Мы же вернемся к теме развития банков в Италии:
    «Расцвет банковских операций, таким образом, следует счи¬тать одной из важнейших характеристик Возрождения, наряду с художественным расцветом. Итак, и в этой области Италия играла главную роль. Даже само слово «банк» происходит из итальянского языка. Вначале оно обозначало скамью, установ¬енную на городской площади, in mercato, где менялы произво¬дили обмен наличной валюты. На своем столе (они назывались tavolieri, а банк иногда назывался taula) они держали книгу для записей собственных операций и кошелек (чтобы был под ру¬кой). С XIII в. banchi в Венеции сосредоточились на площади Сан-Джакомо в Риальто, и их стали называть без различия banchi cambi или banchi de scripta. Словарь дает здесь важное указание, показывая эволюцию, которая происходила во Флоренции, Брюгге, Венеции. Те, кто взвешивал и обменивал монеты, при¬обрели привычку получать вклады от своих клиентов, чтобы заставить приносить доход от этих вкладов; они также предо¬ставляли займы. С тех пор трансферты с одного счета на дру¬гой (giro dipartita) с помощью бухгалтерской записи стали обыч¬ной практикой. Было достаточно распоряжения клиента и со¬гласия его партнера, лишь бы только оба имели счета в одном и том же банке. В эпоху, когда металлическая монета была еще очень редкой и, во всяком случае, ее было недостаточно для ра¬стущих потребностей, перечисление с одного счета на другой вскоре становится популярным и подпитывает экономическую активность. Итальянский предприниматель середины XV в. за четыре года провел финансовых сделок на 160 тыс. генуэзских лир, но при этом манипулировал только 11,7 тыс. лир в метал¬лической монете. Вначале платежное поручение давалось кли¬ентом банкиру попросту в устной форме, банкир был обязан немедленно принять это во внимание в своих записях. Но тос¬канские архивы доказывают, что банковский чек существовал в Италии уже в конце XIV века»[35].
    С.П. Карпов, указывая на то, что развитие системы камбия (кредитов) стало причиной вытеснения комменды, связывал это с развитием торговых связей купечества Италии в странах Черноморской ойкумены. После падения Константинополя, для Генуи и Венеции открылся путь не только в фактории Крыма, уже ранее освоенных ими, но также в Тану, открывавшую путь по Дону на север, и одновременно к Волге и Каспию. Также открывался путь к портам Турции, Трапезундской империи, и Грузии. Не удивительно, что начавшийся в XII столетии процесс концентрации капитала в руках крупных компаний только усилился после падения Константинополя, что и послужило развитию системы банков. Банки эти были сначала местные, а потом, после создания Ганзейского союза, и международные. Гибель православной державы, с которой волей-неволей приходилось считаться, и являвшейся подчас сдерживающим фактором, открыло для торговцев новые возможности, итогом которых стало еще большая концентрация капиталов в одних руках. С.П. Карпов так пишет об этом периоде: «Механизм регулирования прибыли вырабатывался в ходе длительной исторической практики и опирался на стандартизацию сбываемых купечеством данной стра-ны товаров, на монопольные привилегии каждой италь¬янской республики. Венецианцы, генуэзцы, ганзейцы, голландцы – каждая нация для себя и, вероятно, внача¬ле также для каждого отдельного рынка сбыта – имели особые нормы прибыли. Выравнивание этих различных норм прибыли отдельных товариществ осуществлялось... при помощи конкуренции. Прежде всего выравнивались нормы прибыли на различных рынках одной и той же нации. Если Александрия давала б;льшую прибыль, чем Кипр, Константинополь или Трапезунд, то венецианцы направляли больше капиталов в Александрию, изъяв часть их из обращения на других рынках… Далее должно было последовать постепенное выравнивание норм прибыли между отдельными нациями, вывозящими на одни и те же рынки одинаковые или сходные това¬ры... Процесс этот, однако, постоянно прерывался по¬литическими событиями… Средняя норма прибыли при этом была высокой, так как базировалась она на монопольной торговле, фактически включая высокую страховую премию в условиях повышенного торгового риска. Формирование прибыли происходило как за счет “разницы между ценами производства различных стран”, так и – в случае неэквивалентного обмена “продуктов неразвитых стран” – за счет обсчета в условиях, когда торговля повсеместно господствовала над производст¬вом»[36].

    О том, что причиной падения Константинополя в 1204 году стало, главным образом коварство венецианцев, а не только внутренние усобицы и агрессия со стороны латинян, мало кому известно. Этому вопросу еще будет уделено внимание на страницах нашей монографии. Нас же сейчас интересует другое. А именно – бурный рост банковского капитала, получившего таковую возможность за счет богатств рухнувшей Византийской империи. О том, что бурный рост капитала, как в Венеции, так и Генуе, начался именно с XIII века, свидетельствуют как советские (а вместе с тем и российские), так и зарубежные исследователи. Наиболее развернутую картину развития банковской системы представил Жан Делюмо в книге «Цивилизация Возрождения». В связи с чем, имеет смысл вновь обратиться к исследованиям этого историка.
    Как уже было сказано, поскольку металлических денег в период средневековья, касалось ли это монет, или же весового эквивалента в драгметаллах, не хватало для проведения финансовых операций, использовалась система безналичного расчета в виде трансферта. Не во всех случаях этот метод можно было применить (к примеру, со странами ислама надо было рассчитываться либо наличными деньгами, либо товаром), поэтому, и в Венеции, и в Генуе, посчитали необходимым учредить государственные банки.
    Как пишет о том Жан Делюмо: «Не удовлетворяясь передачей сумм трансфертом со счета на счет и используя в торговле деньги, которые им были ввере¬ны, банкиры нередко шли на риск и часто терпели банкротство. Так появился проект, представленный в венецианский сенат в 1356 г., реализованный только в конце XVI в.: создание госу¬дарственного банка, который обменивал бы наличную валюту, покупал бы драгоценные металлы на счет государства, прини¬мал бы вклады и совершал операции по перечислению со счета на счет, но воздерживался бы от коммерческих операций. Ко¬личество государственных банков росло в конце XVI – начале XVII в. (об этом будет рассказано далее). Помимо Венеции, они вскоре появились в Испании (Taula в Барселоне и Валенсии) и в Генуе. Знаменитый Банк ди Сан-Джорджо, созданный в Генуе в 1408 г., объединил всех кредиторов государства, и его главная цель состояла в том, чтобы страховать службу государственного долга. Так как отдельные части этого долга могли переводиться, они обеспечили возможность для напряженного движения, свя¬занного с перечислением с одних счетов на другие. В Барселоне, где банкиры на протяжении XIV в. предоставляли займы, слиш¬ком большие займы, королям Арагона, финансовые трудности государей повлекли за собой с 1380 г. банкротства многочислен¬ных банков. Муниципалитет Барселоны в результате создал в 1401 г. Таиlа canvi – первый государственный банк в мире, – оборотные средства которого было вначале учреждены благода¬ря обязательному вкладу денег несовершеннолетних, находящих¬ся под опекой, от спорных завещаний и судебных секвестров.
    Банк следил за валютой и исполнял обязанности муниципаль¬ной казны; он принимал вклады от частных лиц и совершал пе¬речисления с одного счета на другой. Согласно подсчету 1433 г., Taula Барселоны располагал 358 тыс. ливров, делившимися между принудительными вкладами и добровольными вклада¬ми частных лиц. В это время 1494 человека имели в Taula откры¬тый счет. Население города тогда насчитывало приблизительно 30 тыс. человек, так что есть основание предполагать, что 20 % от общего числа глав семейств обращались к услугам государст¬венного банка; без сомнения, почти все те, кто располагал каким-то состоянием»[37].
    Как видим, короли (в частности – Арагоны) постоянно пользовались услугами банкиров. И это было отнюдь не частным случаем, но постоянной практикой для всех европейских государств. Пользовались услугами «хозяев денег» Генуи и Венеции также и императоры Константинополя, что приводило подчас к смехотворным ситуациям, когда, например, императора Иоанна V Палеолога (1332 – 1391 гг.) взяли за долги под стражу, во время его посещения Венеции. С развитием же системы векселей и валютных рынков (послуживших прообразом нынешних финансовых бирж), привело к тому, что практика займов, не только для королей, но и для обычных граждан, стала общепринятым делом.
    Но вернемся к книге Жана Делюмо, так говорящей о развитии вексельной системы: «Генуэзские, сиенские и марсельские нотариальные акты сви¬детельствуют, что на ярмарках Шампани существовал организо¬ванный монетный рынок. Валютный курс устанавливался в зависимости от спроса и предложения. Но эти ярмарки приходят в упадок к концу XIII в., в то же самое время, когда с сухопутной торговлей все более и более конкурирует морское сообщение, с тех пор связывающее Средиземноморье с Северным морем. Ру¬ководители итальянских торговых домов – сиенцы, лукканцы, флорентийцы – становятся домоседами и создают филиалы в экономически развитых городах за пределами Альп – в Барсе¬лоне, Париже, Брюгге, Лионе и т.д. “Эта трансформация ком¬мерческих методов отразилась на вексельных сделках, и вскоре простое деловое письмо – вексель на предъявителя – замени¬ло нотариальные акты” (Р. де Ровер). Действительно, платежное обещание даже под видом нотариального акта не могло связать купца, проживающего за сотни километров от места, где состав¬лялся контракт, и непосредственно не участвующего в его состав¬лении. Для того чтобы кто-то принял на себя оплату по распоря¬жению купца из другого города, требовалось, чтобы этот человек был, так сказать, должником этого купца.
    Но переход от instrumentum ex causa cambii к векселю на предъявителя объясняется также действием других причин. Раз¬витие образования позволяло все большему количеству купцов обходиться без нотариусов. Кроме того, деловые люди во все вре¬мена всегда связаны друг с другом. Итак, нотариальный акт – это потеря времени. Простая долговая расписка, или полис, – от итальянского слова polizza – предоставила куда более оператив¬ное средство. Вексель на предъявителя, возможно, был введен флорентийцами и сиенцами в конце XIII в. Он имел успех, и этот успех все время возрастал. Тем не менее, Генуя и еще в большей степени Венеция, оставались достаточно долго приверженцами старинного метода.
    Вексель на предъявителя, который позволял избежать ма¬нипуляций с наличными деньгами и транспортным риском, при¬обретает в XV в. свой классический облик. В игре участвовали чаще всего четыре действующих лица: «кредитор» денег, кото¬рый, например в Венеции, желает произвести платеж корреспон¬денту в Брюгге и который вносит эквивалентную стоимость в венецианской валюте, «трассант», или «векселедатель», – да¬вайте предположим, что это окажется филиал банка Медичи в Венеции», – «плательщик по переводному векселю», которым может быть филиал банка Медичи в Брюгге, наконец, «выгодо-приобретатель» – корреспондент аккредитиводателя в Брюгге.
    Сделка может, тем не менее, затрагивать только три лица. Это бу¬дет в том случае, если аккредитиводатель лично осуществляет поездку в Брюгге и лично предоставляет свое письмо платель¬щику по переводному векселю, или еще в том случае, если выго-доприобретателем аккредитиводателя оказывается филиал бан¬ка Медичи в Брюгге. Аккредитиводатель и векселедатель имеют тогда одного и того же корреспондента. В векселе на предъявителя того времени обычно упоминается «срок уплаты по векселю», точная дата выплаты. В XV в. отсрочка насчитывала тридцать дней между Брюгге и Барселоной, два месяца между Брюгге и Ита¬лией, три месяца между Лондоном и Италией. Эпоха Возрожде¬ния не знала учета векселей на предъявителя. Напротив, похоже, что индоссамент появляется в середине XV в., но становится общепринятым только после XVI века»[38].
    На основании приведенной цитаты видим, что благодаря вексельной системе, уже в XIII веке в финансовых операциях начали устанавливаться международные связи. Более того, вектор развития, не только торговли, но и банковской сферы, стал перемещаться из Италии и Испании в Нидерланды и германские государства. Что позволяет сделать вывод: инициатива по созданию Ганзейского торгового союза (главными факториями которого были поначалу голландские Брюгге и Антверпен) принадлежит торговцам и банкирам Генуи, Венеции, Флоренции, и Сиены.
    Перемещение же капитала в сторону Ганзы было более чем естественным, поскольку, и Венеция, и Генуя, а также Нидерланды, а затем города Любек и русский Новгород, являлись к тому времени крупными торговыми центрами. Более того, сами Нидерланды, подобно Генуе и Венеции, являлись классически морским государством. По всей очевидности, именно это сродство послужило перемещению капитала в англосаксонский мир, что и катализировало, уже в XVI веке, с одной стороны, бурное развитие буржуазных отношений, а с другой, развитие протестантизма, давшего религиозное обоснование для утверждения этих отношений. Отсюда, не приходится удивляться тому, что в XVI столетии именно нидерландский Антверпен стал главным банковским центром Западной Европы.
    Ко всему прочему, протестантская революция сняла создаваемые католичеством ограничения в отношении кредитов и займов. Теперь займы и кредиты можно было выдавать под проценты. Другая статья доходов исходила от разницы в рыночном обменном курсе. Как далее указывает Жан Делюмо, делалось это так: «Арбитраж валютных курсов, таким образом, обычно соответствовал следующей схеме: биржевой маклер покупал в Венеции век-сель на предъявителя, подлежащий оплате в Брюгге, со сроком уплаты по векселю, т.е. платить следовало через два месяца, по курсу 51 фландрский гро за один дукат; затем маклер возвращал свое долговое обязательство на родину по цене, к примеру, 49 гро за дукат, курс, который тогда существовал в Брюгге, немногим более 104 дукатов. К тому времени, когда истекали четыре меся¬ца, он, таким образом, уже получал прибыль, равнявшуюся при¬близительно 4%, которую предоставляла разница валютного курса дуката между Венецией и Брюгге в два гро. Но можно видеть, что операции по валютному курсу были завершены, только когда вовлеченные фонды возвращались к своей точке отсчета»[39].
    Ко всему, в Европе XV века вошла в практику система обратных векселей, что тоже являлось статьей дохода. Например: «14 мая 1457 г. в Палермо Галеаццо Дориа (аккредитиводатель) поручает сумму размером в 60 палермских флоринов Томмазино Спиноле (трассанту, или векселедателю). Взамен тот дает ему подлежащий оплате вексель на предъявите¬ля в Генуе для Деметрио ди Нигроно (выгодоприобретатель) через Бартоломео ди Фрамера (плательщик по переводному векселю). Валютный курс равен 37 генуэзским су для одного палермского флорина. Деметрио должен, таким образом, получить 2220 су (111 генуэзских ливров). Но в Генуе в момент срока платеж 11 июля 1457 г. Бартоломео ди Фрамера отказывается оплатить вексель на предъявителя, который, таким образом, опротестован перед нотариусом. Тот, следовательно, составляет второе письмо, адресованное в Палермо Томмазино Спиноле, обязующее его возместить Галеаццо Дориа. Но валютный курс в направлении Ге¬нуя – Палермо равен 35 генуэзским су за один палермский флорин. Уплатив еще раз пошлины, он получает, таким образом, приблизительно 63 флорина. Сделка между движением туда и об¬ратно продолжалась четыре месяца, в течение которых деньги Дориа принесли 3 флорина прибыли, что дало бы 15 % годовых. Вексель и «обратный переводный вексель», таким образом, были замаскированы под заем. Спиноле было нужно 60 флоринов, которые ему ссудил Дориа. Чтобы снять запреты церкви, оба парт¬нера прибегли к увертке – два письма противоположного ха¬рактера. Разумеется, по предварительной договоренности, что Бартоломео не заплатит Деметрио, он был подставным лицом. Таким образом, “часто векселя эмитировались без того, чтобы имелось обеспечение в руках плательщица по переводному векселю, который регулировал вексель, продавая подлежащую оплате первоначальным векселедателем ретратту. Таким образом дей¬ствовал Андреа Барбариго – венецианский купец XV века, – кото¬рому удалось увеличить оборотные средства посредством вексе¬лей и ретратт, снующих туда и обратно между Венецией и Лон¬доном”»[40]. 
    В отношении же процентов от займов, не были здесь исключением, ни короли, ни кардиналы, ни даже «викарии Христа». Впрочем, банкиры могли «великодушно» простить долги монаршим особам, но… в обмен на определенные услуги. Как уже было сказано, услугами банкиров пользовались монархи не только Константинополя, Испании, Франции, Англии, но и императоры Священной Римской империи Германской нации. К примеру, банкир Джейкоб Фуггер предоставил по просьбе испанского короля Карла V необходимые суммы семи курфюрстам, которые и избрали его в 1519 году императором Священной Римской империи.
    В этом же ряду стояли итальянцы Медичи, Паллавичини, Спинола, и Саули, которые финансировали испанских королей. Не уступали им испанские банкиры Мальвенда и Руис. Немецкие банкиры Фуггеры, Вельзеры, и Хёхштеттеры давали займы не только королям Германии, но и испанским королям. И пример избрания Германским императором короля Карла V здесь донельзя нагляден. Спини, Черки, Фрескобальди и Скани, имевшие представительства во Франции, в Нидерландах, и Англии, давали кредиты королям этих стран. Если же говорить о банкирах Перуцци, Барди, Аччайюоли, то кредитуя Ватикан, они находили возможность выдавать займы и королям Англии. Отметим, что именно эту эстафету – кредитования английских королей, перехватили впоследствии Рокфеллеры. В связи с этим, надо особо сказать о банкирах Медичи. Так как их холдинги находились во всех странах, в которых они имели более половины долей. Именно такое состояние дел позволяло Медичи выходить «сухими из воды», в случае любых судебных разбирательств. Позднее, Рокфеллеры также воспользовались этой практикой.
    Развитие системы международных банков позволила Медичи, Паллавичини, Спинола и Саули к XVI веку стать главными арбитрами валютных курсов в Европе. Именно с XVI столетия банкиры стали серьезно влиять на политику, путем манипулирования системой займов и кредитов. К примеру, победа английского флота над «Непобедимой армадой» Испании в Гравелинском сражении 27 июля (ст.ст.) 1588 года, стала возможной благодаря финансовой поддержке банкира Паллавичини. Благодаря подобной же поддержке итальянских банкиров, Нидерланды смогли одержать победу в восьмидесятилетней войне против Испании. Впрочем, здесь немаловажную роль сыграла поддержка Нидерландов французским королем Карлом IX, метившим в императоры Священной Римской империи, и видевшего в лице короля Испании своего конкурента. Но, еще большую роль в поддержке Нидерландов сыграл симпатизирующий протестантам зять Карла IX Генрих IV Наваррский, бывший королем Франции с 1589 по 1610 годы.
    Есть основания полагать, что короли Карл, а затем Генрих, приняли решение о поддержке восставших голландцев не самостоятельно, но с чьей-то подсказки. Думать так заставляет тот факт, что обладающие огромным капиталом ведущие банковские корпорации постепенно входили во власть. К примеру, как указывает Делюмо: «Для того чтобы не позволять себе оказаться в положении человека, совершенно застигнутого врасплох внезапными валют¬ными изменениями, большие банковские фирмы старались, что¬бы в советах правителей находились их представители, которые могли информировать о намерениях властей. Таким образом, Томмазо Портинари, директор филиала банка Медичи в Брюгге, стал советником, к которому прислушивался король Карл Смелый. В случае внезапного события, способного отражаться на валютном рынке, предприниматели сразу же предупреждали своих корреспонден¬тов через специальных посланцев. Так как в XV в. существовали регулярные валютные рынки, организованные в некоторых ме¬стах Европы, продавцы-банкиры приобрели привычку указывать валютные курсы на особом месте внизу письма, которое направ¬ляли своим корреспондентам. Таким образом, потребности банка и торговля внесли не меньший вклад в создание регулярных поч¬товых служб, чем политика в начале Нового времени»[41].
    Следующим шагом вхождения банкиров во власть, стало получение ими графских титулов (представители партии – виги, в Англии). Многовековая практика кредитования коронованных особ дала свои результаты. Вчерашние торговцы становились в XVI-XVII веках крупными феодалами и промышленниками, что позволяло им расширить сферы влияния не только в экономике, но и в области государственной политики. По большому счету, именно торгово-финансовый капитал и создал первооснову для развития буржуазных отношений в Западной Европе. В числе ярких примеров таких отношений является деятельность Якоба Фуггера, который после приобретения серебряных рудников в Шваце, добывавшего 85% мирового серебра, становится главным банкиром Священной Римской империи Германской нации. И в этом ряду, совершавшиеся в XVI-XVII веках – восьмидесятилетняя война между Нидерландами и Испанией, тридцатилетняя война в Европе, республиканская революция Оливера Кромвеля в Англии, являлись необходимыми шагами международного капитала по овладению экономической и политической сферами Старого Света. Необходимый же результат был получен в конце XVII – начале XVIII веков, когда центр по колониальному (иначе – глобальному) овладению миром перешел в Лондон. В связи с чем, персона представителя Оранской династии Нидерландов Виллема ван Оранье-Нассау (Вильгельма III), ставшего в 1689 году королем Англии и Шотландии, совсем не случайна. Потому что с этого времени, мир, с его ценностями эпохи Возрождения и ностальгически воспоминаемого Средневековья, окончательно ушел в прошлое. «Пальма первенства» в этом «новом мире» необратимо, и как если бы навсегда, перешла от романской цивилизации к цивилизации англосаксонской.


    Глава 4: «Торгово-колониальные империи Генуи и Венеции»

    Исследуя деятельность итальянских торговых республик, в вопросе овладения ими средиземноморской и черноморской ойкумен, уместно, в качестве преамбулы, привести слова прп. Ефрема Сирина из его трактата «Адам и Ева». Слово святого до глубины обнажает грехи стяжания и сребролюбия, которыми были одержимы генуэзцы и венецианцы. Степень этих грехов, как о том пишет прп. Ефрем, столь велика, что никакие молитвы, и никакие добрые дела не смогут покрыть бездны Аваддона, потому что эти бездны, либо покрываются водами потопа, либо огнем суда Божьего. Говоря о грехопадении первых людей, а следовательно, и об их потомках – сынах Каина, святой как если бы говорит и о современных их последователях: «Преступление заповеди умертвило человека, однако он продолжает пренебрегать заповедью. Совет лукавого подверг человека осуждению, однако он продолжает исполнять волю лукавого. Мир погибает, но человек не вразумляется. Он велемудр; подвергает исследованиям и море, и сушу; изведывает качество стран и различные свойства всякой вещи; знает семена и растения, сведущ в искусствах и рукоделиях; известны ему вещи видимые, исследованиями доходит до познания вещей невидимых. Если потеряно у него вьючное животное, ищет его. Не ищет только души своей. Что касается преходящего, – то он сведущ и опытен, а что касается обетований, – то он совершенный невежда. Разумен в приобретении временного, готов на дела бесполезные, а в деле необходимом – ленив. Все многотрудное – для него легко, все затруднительное – удобно. Трудным ему кажется приобрести спасение, а смерть находит он без труда.
    Много способов к погибели человека, но есть у него и средства ко спасению. В этом вспомоществует (помогает) ему сама природа, служит ему опорой и Писание. Отец облекает его в оружие, Сын дает ему щит, Дух споборает во брани. Да и делать худое много ему препятствий: в трепет приводит его меч судей, мучением угрожает закон царя, устрашают Писания и книги, в содрогание приводит имя геенны.
    Человек – не дитя по своим познаниям, не помрачено его разумение, не мала мера его сведений. Он – источник изобретений, всю тварь покоряет себе. Но по малости своей он – тля, по бессилию – моль, по низости – саранча и в Царевом саду все точит, как червь.
    Производит он разыскания в горах, похищает сокровища у рек, испытывает морские глубины, проникает в сокровенности лесов и пещер, делает в них свои разыскания; рассекает внутренности дерев и от сообщенной им влаги получает плоды; обрезывает излишние побеги на виноградной лозе; удобряет и умягчает землю, собирает с нее сокровища. Он – Божий образ в мире: извлекает воду из глубин и своими построениями, как облаками, подъемлет ее на великую высоту, чтобы и в этом уподобиться Творцу. Вместо творческой силы у него есть способная все сделать рука и ведение, достаточное для того, чтобы все привести в исполнение. Кто исчислит сокровища его? В красильном деле дошел он до составления всякого рода цветов, в ткачестве – до производства всякого рода тканей. Сколько изваяний вышло из его горнила? Сколько истуканов – из-под его резца? Кто определит, сколько изобретено им благовонных мастей, сколько различных вкусных снедей, так что трапеза его, подобно Едемскому раю, исполнена всякого рода наслаждениями? Но если читаешь и говоришь ему о Суде и воздаянии, то овладевает им совершенная леность, нападает на него нерадение, как будто во сне слушает он слова твои. И как только оставишь его, весь приходит в движение, начинает заботиться о прибытке, о данном взаем и о лихве. Весь ум его занят тем, чтобы не убыло кодрантов его. На все простерта рука его. На присных тяготеет иго его, на чужих – владычество его. Не знает он сытости в торжничестве. Всякая страна ему близка; и море, и суша – у него под руками; только церковь стоит от него как бы вдалеке. Рука его длинна, когда берет, и коротка для подаяния милостыни. Если показывает он себя невинным младенцем, не верь ему, потому что обманывает тебя, представляясь простым. И Всеведущий, говоря: «лице небу и земли весте искушати» (Лк. 12; 56), обличает того, кто с помощью своих наблюдений постиг перемены в мире и предсказывает, когда будет зной, когда – дождь, когда – ясная погода.
    Но всего горестнее то, что человек ведением своим хочет стать выше Творца, покушается исследовать Творца, как тварь, и Ему назначить пределы. Адам хотел стать выше Творца, вкусив древесного плода, и потомки Адамовы домогаются этого своими исследованиями. Каково начало, таков и конец. При дверях уже пришествие Господне. Ты, Боже, умилосердился (смиловался) над Адамом и дал ему возможность покаяться, отверзи дверь и нашему покаянию. Благословен Прощающий грехи наши! Благословен Умножающий сокровища наши!»[42]
    Таков взгляд Ефрема Сирина на всех одержимых страстями стяжания и сребролюбия. Одержимый этой страстью желает обрести весь мир, что мы и видим, прежде всего, на венецианцах и генуэзцах. Ибо, первыми, кто дошел до Китая, с целью открытия новых способов обогащения, были венецианцы. Первыми, кто достиг берегов Америки, были выходцами из Генуи. И не по их ли стопам пошли в XVI-XVII веках голландцы и англичане, руководимые все той же страстью ко всё большему обогащению? О том, как началось торговое освоение мира, прельщающе романтическое, и даже – героически светлое, на первых этапах, но, в итоге (заметим от себя), приведшее к полному закабалению этого мира «хозяевами денег», рассказывают едва ли не все работающие в приключенческом жанре литераторы. Одним из таких литераторов являлся Лоуренс Бергрин, благодаря которому мы знаем о путешествии на край земли венецианского купца Марко Поло.
    По мнению Лоуренса Бергрина, как говорит о том его книга «Марко Поло. От Венеции до Ксанду»: «мир был для них плоским… все в нем было взаимосвязано вопреки природным и государственным границам. Мир представлялся им сетью постоянно меняющихся торговых путей по морю и по суше». А также: «Для увеличения размаха предприятий венецианцы вступали в партнерство с правительствами отдаленных стран и с их купцами, презирая расовые и религиозные границы. Среди этих партнеров были монголы…»[43]
    В отношении монголов, речь идет о Хубилай-хане, потомке Чингиз-хана, с которым Марко Поло доводилось встречаться в период своего пребывания в Китае. Здесь, пример легендарного венецианца является прообразом торговой (а затем и военной) колонизации мира последователями итальянских морских республик. Отсюда неслучайно, что именно Христофор Колумб, выходец из торговой Генуи, в поисках кратчайшего пути в Индию, открыл новый континент Америку. Также и восприемники Генуи и Венеции, голландские купцы, еще в XVI веке первыми установили торговые связи с Японией. Не уступало Нидерландам и морское королевство Англии. О путях распространения сфер влияния этих талассократических государств мы расскажем позднее. Сейчас же нас интересует другое: каким образом Венеция и Генуя смогли овладеть акваторией Средиземного, Черного и частично Азовского морей. И, каким образом создавались эти колониальные империи. Наперед скажем, что огромную роль в гибели Византийской империи в 1204 году сыграла именно деятельность венецианцев. Но, об этом будет рассказано позднее.
    Н.П. Соколов, в книге «Образование Венецианской колониальной империи», указывая на «империалистические притязания» и «венецианскую колониальную экспансию на Восток», тем не менее выступает с критикой европейских историков, по мнению которых: «венецианское хозяйство, как хозяйство капиталистическое, началось уже с XII и самое позднее с XIII века, что повлекло за собою фантастическую модернизацию венецианских хозяйственных институтов того времени»[44].
    Тем не менее, критикуя западных ученых, Соколов приводит высказывания австрийского историка Генриха Кречмайра, о зарождении капиталистических отношений в Венеции в XII-XIII веках. А также мнение экономиста Вернера Зомбарта, указывающего на капиталистический дух городов-государств, какими являлись Генуя и Венеция. Зомбарт, в этой связи, говорит следующее: «Можно сказать, что потребность в экспансии в сред-невековом городе вытекала из идеи пропитания, тогда как в городах–государствах и великих державах ново¬го времени она находилась под доминирующим воздей¬ствием идеи наживы»[45].
    Также, Н.П. Соколов, цитируя историка Рейнхарда Гейнена, представленного в книге «К вопросу о возникновении капитализма в Венеции», в итоге сам приходит к выводу, что «венецианская торговля уже в XI и XII веках была торговлей капиталистической, и капитал строился в двух формах, – в форме капитала торгового и капитала ростовщического»[46].
    О зарождавшихся банковских отношениях, которые и являются основой капиталистических отношений, также писал, подтверждая позицию Джона Норвича, автор книги о Марко Поло Бергрин Лоуренс: «Венециан¬ские купцы разработали разнообразные стратегии для преодоления трудностей в оживленной, широко разветв¬ленной торговле. За отсутствием стандартной разменной валюты многообразие монет было кошмаром менял. У Ви¬зантийской империи были безанты, в арабских странах – драхмы, во Флоренции – флорины. Венеция стремилась принимать все, основываясь на пропорции золота и сереб¬ра в каждой монете для определения ее ценности. Купцы, подобные Поло, пытались обойти эту нестройную монет¬ную систему, неизбежно приводившую к недоразумениям и обесценивавшую монеты, используя вместо валюты драгоценности, такие как сапфиры, рубины и жемчуг, пользо¬вавшиеся повсеместным спросом.
    Для разрешения этих сложных и экзотических финансо¬вых проблем Венеция разработала самую передовую в За¬падной Европе банковскую систему. От нее берут начало депозитные банки на всем континенте. В 1156 году Венеци¬анская республика, первой со времен античности, ввела государственный заем. Она же создала первые в Европе законы, регулирующие нарождавшуюся банковскую систе¬му. В результате этих нововведений Венеция могла похвас¬тать самой передовой коммерческой практикой.
    Для нужд торговли с Востоком Венеция приняла рим¬скую систему контрактов. Сложные контракты морского займа и морского обмена закрепляли взаимные обязатель¬ства судовладельцев и купцов и даже обеспечивали стра¬xoвыe выплаты, практиковавшиеся в Венеции начиная с
1253 года»[47].
    Со всей наглядностью, несмотря на несогласия Гейнена с Зомбартом, а Н.П. Соколова с Кречмайром, а также с каждым из указанных авторов, в совокупности с исследованиями Джона Норвича, Жака Ле Гоффа, Кристиана Бека, Фернана Броделя, и других, в любом случае, мы приходим к выводу, о временн;м совпадении начала банковских (т.е. – протокапиталистических) отношений, с началом создания колониально–торговых империй Генуи и Венеции.
    Перед тем как перейти к подробному рассмотрению процесса колонизации морскими республиками ойкумены Средиземного и Черного морей, необходимо указать на такой важный аспект, как разработка «венецианского права» дожем Орио Мастропьетро (иначе – Малипьеро), управлявшего Венецией с 1178 по 1192 годы. Потому что именно «венецианское право» стало тем самым мостиком от Римского права, которое и было принято поначалу торговой республикой (до 742 года Венеция подчинялась Константинополю), к появившемуся позднее Морскому коммерческому праву. О начальном периоде разработки «венецианского права» Н.П. Соколов так пишет в своей книге: «К первой группе источников этого рода надо отнести памятник, представляющий собою первый опыт кодифи¬кации венецианского права, – это «Уголовный кодекс» дожа Орио Малипьеро. Документ этот потом несколько раз подтверждался и расширялся рядом статей гражданского права, в частности в догат Якопо Тьеполо. Наи¬более полное и совершенное издание венецианских зако¬нодательных определений сделано в тридцатых годах текущего столетия Роберто Чесси. Из государственных венецианских статутов имеет важное значение «Устав корабельный» и «Уставы цеховых организаций» Вене¬ции, изданные, как об этом шла речь выше, Монтиколо. Первый из них важен по непосредственной связи мор¬ского дела в Венеции с ее колониальными предприятия¬ми; второй позволяет составить представление не только об очень важных сторонах хозяйственной жизни метро¬полии, но освещает и некоторые колониальные пробле¬мы, как, например, вопрос об обслуживающем колонии персонале. Для характеристики государственного строя Венеции и ее административного аппарата, в част-ности аппарата по управлению колониями, имеют боль¬шое значение изданные Мельхиором Роберти «Уставы судебных венецианских магистратур»[48].
    О том, что колонии венецианцев в Черном море стали появляться еще в XI веке, то есть до падения Константинополя, и потому, для управления ими был необходим свод законов, писал русский ученый, историк Максим Ковалевский, в статье «К ранней истории Азова. Труды XII археологического съезда. Т. 2. М. 1905». На что далее указывает Н.П. Соколов: «Ближайшее отношение к нашей теме имеет статья М.М. Ковалевского, рассматривающая вопросы о роли Венеции в торговле на Черном море в средние века.
    Эта большая статья написана на основе вниматель¬ного изучения источников, частью неопубликованных, – это единственное произведение в русской исторической литературе, выполненное на основе предварительной ра¬боты в венецианских архивах. В противоположность Гейду Ковалевский считает возможным отнести появление венецианцев в черноморских водах к очень раннему вре¬мени, еще в XI веке, и с этого же времени возможна, по его мнению, и их конкуренция с генуэзцами. Обе республи¬ки обосновались по настоящему, однако, в черноморских портах лишь в период существования Латинской импе-рии: в 1238 году генуэзцы положили начало своей колонии в Кафе; венецианские корабли, вероятно, около этого же времени появляются в Азовском море, но если не осно¬вание, то быстрый рост венецианской Таны относится только к началу XIV века. Появление венецианского «байюльства» в Трапезунде автор ставит в связь с поте¬рей Венецией своих позиций в Константинополе и полага¬ет, что с этого же времени ее “торговля в принадлежа-щих Византии портах стала переходить почти всецело в руки генуэзцев”. Все эти соображения составляют лишь нечто вроде введения в изложение основной темы статьи, относящейся к судьбам венецианской и генуэз¬ской колоний в Тане в течение XIV и XV столетий, т.е. за пределами рассматриваемого нами времени, что и лиша¬ет нас возможности использовать ее для наших целей в полном объеме»[49].
    Впрочем, колониальной экспансии венецианцев до конца Х века препятствовала не только Византия. Венеции приходилось постоянно отражать давление, либо со стороны Римского понтифика, либо от императоров Священной Римской империи и королей Франции, а ко всему прочему, приходилось терпеть бесчинства далматинцев и мадьяр. Коренной перелом наступил только после подписания договоров с германским императором и с императором Византии. Как пишет о том Кристиан Бек: «В 992 г. дож подписывает очередной договор с Западной империей, который, в отличие от преды¬дущего соглашения «между соседями», уже именует¬ся соглашением «между народами». Данное двусто¬роннее соглашение подразумевает признание особо¬го статуса Венеции. В 996 году Орсеоло добивается для венецианцев права строить склады и конторы на бе¬регах Пьяве и Силе, гарантии свободного передви¬жения, а также освобождения от налогов, взимаю¬щихся на землях империи. В1001 году, во время тайной встречи в Венеции с Оттоном III, дож убеждает импе¬ратора снять с города бремя уплаты дани империи, но в то же время отказывается включить Венецию в орбиту интересов императора.
    Устанавливает дож и тесные, доверительные от¬ношения с Константинополем; его козырем являет¬ся поддержка на море, которую венецианцы оказы¬вают Византии. Об этом свидетельствует импера¬торская Золотая булла (хризовул) 992 года, согласно которой венецианские купцы добиваются снижения ввозных пошлин и возможности решать свои дела напрямую, в финансовых службах Константинопо¬ля. В свою очередь, Венеция обязуется перевозить солдат империи из Босфора на принадлежащие Ви¬зантии территории в Южной Италии. Обязательство не из легких, однако оно подразумевает постепен¬ное вытеснение имперского флота на Адриатике флотом венецианским и имплицитное признание могущества и влияния Венеции в этом регионе»[50].
    В 1082 году, за военную помощь Константинополю, император Алексей I Комнин жалует Венеции еще одну Золотую буллу, согласно которой венецианцам предоставляются немалые привилегии. Кроме значительного расширения фактории, венецианцам разрешается «беспрепятственно вести торговлю с це¬лым рядом портов и населенных пунктов. Документ этот, по сути, одобряющий адриатическую политику Венеции, фактически признает автономию города по отношению к Восточной Римской империи. Даро¬вав в 1082 г. им (венецианцам) эту привилегию, им¬ператор открыл для них все крупные порты Востока»[51].
    Как видим, путь к портам Крыма, Таны (Дона – Танаиса), Трапезунда и Иверии, для венецианских купцов открыла Золотая булла от 1082 года. Возможно, из опасений потери привилегий, открывавшей путь в страны, не только Ближнего, но Среднего и Дальнего Востока, Венеция с осторожностью отнеслась к предложению об участии в Первом крестовом походе (Алексей Комнин не подтвердил в 1118 г. хрисовула от 1082 г.). Тем не менее, венецианцам удалось восстановить расположение Константинополя, о чем свидетельствуют Золотые буллы от 1126-го и 1148 годов. Ко всему прочему, Венеция в 1177 году получает от императора Фридриха Барбароссы «Охранную грамоту», за посредничество в деле примирения с папой Римским. Венецианские купцы освобождаются от уплаты дорожных пошлин. Более того, император признает независимость республики, сказавшего, по слову анонимного хрониста: «Подвластна только Господу».
    Кстати, подобным образом, много позднее действовали и английские купцы, но уже в России. После того, как Ричард Ченслер получил от Ивана Грозного в 1555 году право на безпошлинную торговлю, в Англии была создана «Московская торговая компания», которая тоже получила право на безпошлинный провоз товаров по Волге, через Астрахань, в Каспийское море.
    Тем не менее, осложнения Венеции с Византией начались в годы правления Мануила I Комнина. В 1171 году он изгоняет из столицы всех венецианцев, склоняясь в пользу Генуи и Пизы. И хотя в 1179 году Мануил возвратил привилегии, но уже в 1182 году, во время правления Алексея II Комнина, в Константинополе случилась резня латинян. Есть основания полагать, что эту резню спровоцировали греческие купцы, поскольку итальянцы стали вытеснять их с рынков Черного и Азовского морей. Впрочем, уже в следующем году привилегии были возвращены. Новое сближение венецианцев с императорами Константинополя началось в годы царствования династии Ангелов (в 1198 г. получена Золотая булла от Алексея III Ангела), которым они отплатили потом черной неблагодарностью.

    Прежде чем перейти к рассмотрению вопроса падения Константинополя в 1204 году, необходимо дать краткую его предысторию. Ибо, причина гибели столицы Второго Рима состояла не только в кризисе власти (справедливости ради – половина василевсов Византии добились трона силовым путем), и не только в уклонении к унии с католиками, но, в немалой степени, благодаря разрушительной деятельности со стороны венецианской аристократии. 
    Как уже было сказано, для морских республик наиболее благоприятными были именно XII-XIII века. Это касалось, как вопроса создания банковского капитала, с одновременным переходом его в руки олигархов, так и колониального овладения ойкуменой Средиземного и Черных морей. Именно в этот период олигархат Генуи, Венеции, Флоренции, и других торговых городов, стал создавать сеть международных (подчас, двойных и тройных) агентов, благодаря которым все тайны королевских дворов Европы, и равным образом, конкурентов по торговле, стали стекаться в одни руки. В наибольшей степени на этом поприще преуспела именно Венеция, отчего слово венецианец, как в деловых кругах, так и королевских дворах Европы, стало нарицательным.
    Движение к независимости крохотной, по сравнению с другими государствами, Венеции было очень непростым. Ей приходилось постоянно лавировать между Священной Римской империей, Византией, папским престолом, а также мадьярами, славянами, и городами-государствами Северной Италии. Как пишет о том Джон Норвич: «однако на этой решающей стадии политического развития Венеция осторожно обходила оба импер¬ских водоворота. Двигаясь таким курсом, она ощущала себя в постоянной опасности, поскольку могла угодить то в одну, то в другую воронку. Для республики жизненно важно было отыскивать точку опоры и держаться на плаву. Поступая таким образом, она редко ошибалась. В одном из соглаше¬ний было записано, что убийца дожа, нашедший убежище в империи, должен быть оштрафован на сумму 100 фунтов золотом и сослан. Согласитесь – мягкое наказание. В 888 го¬ду закон стал значительно жестче: с этого времени любой венецианец в любом месте имперской Италии оставался под юрисдикцией дожа и должен был подчиняться Венеции, а не империи. Это нововведение было направлено не только против преступников – экстрадиция своего рода была раз¬решена со времен Лотаря – главной задачей являлась га-рантированная юридическая защита венецианских купцов в Италии, что позволяло им заниматься торговыми операциями все дальше от дома»[52].
    Тем не менее, лавирование между двумя могущественными державами лишало Венецию стабильности и внутри ее самой. Как далее замечает Джон Норвич: «Венецию по-прежнему раздирала междоусобная борьба двух главных партий, сторонников Восточной или Западной империй. С одной стороны были Морозини, защитники старых свя¬зей с Византией, с другой – Колоприни, надеявшиеся на Западную империю и ее энергичного молодого императо¬ра Оттона II»[53].
    Возможно, именно эти несогласия не позволили Венеции полномасштабно (как это было с Генуей) участвовать в Первом крестовом походе 1096-1099 годов. Венецианцы лишь предоставили рыцарям двести кораблей, разумеется, за определенную плату. Тем не менее, венецианцы воспользовались ситуацией, чтобы перевезти к себе мощи свт. Николая из Мир Ликийских. Хотя, трезвомыслия ради, это могли быть мощи св. муч. Феодора и свт. Николая – дяди свт. Николая Мирликийского, так как одна из трех усыпальниц собора в Мирах была пуста. Что не удивительно, поскольку тринадцатью годами ранее мощи были увезены купцами из Апулии в гор. Бари, где они сейчас и находятся. Тем не менее, в соборе могла остаться частица мощей святого, на чем венецианцы настаивают и по сию пору. Но, как бы то ни было, венецианцы оказали мощам святых великие почести, после чего поместили их в церкви свт. Николая. Теперь, перед всяким выходом в море, граждане Венеции могли молиться не только перед мощами св. Ап. Марка, в честь которого был построен главный кафедральный собор, но и перед мощами покровителя мореплавателей свт. Николая.
    Но, как ни трудно было венецианцам лавировать между европейскими державами, главная сила Венеции состояла в ее флоте. Как говорят по этому поводу историки – «патриции в Венеции были купцами, а купцы – патрициями. Причем, и те, и другие были военными». К примеру, в случае необходимости, на верфи «Арсенал» могли работать сразу 16 тыс. рабочих, которые за несколько часов собирали полностью оснащенный корабль. Поэтому, в случае необходимости, венецианцы с готовностью использовали флот, свою главную силу. Например, в 1110 году, благодаря помощи венецианцев, прибывших в Палестину на ста кораблях, король Балдуин I смог взять штурмом крепость Сидон. За эту услугу им предоставили часть гор. Акры, для устройства в ней фактории, а также мощи св. первомученика Стефана.
    Тем не менее, несмотря на то, что венецианцы были доблестными воинами и умелыми мореходами, для них, в стремлении расширить сферы влияния, норм морали как если бы не существовало. И если, ради собственной выгоды открывалась возможность войны с христианами, венецианцы делали это со всей обязательностью. Например, в 1122 году ими был отвоеван остров Корфу, на котором сорока годами ранее потерпели поражение от нормандского герцога Роберта Гвискара. При этом, по пути следования в Палестину, на помощь попавшему в плен королю Балдуину, по свидетельству византийского историка Иоанна Циннамуса, флот Венеции разграбил острова Лесбос и Хиос, а также Родос и Кипр.
    Знаковым для Венеции стал 1123 год. Потому что, благодаря венецианцам был разгромлен флот египтян, блокировавших Яффу, Тир и Аскелон. За эту помощь им была пожертвована третья часть этих городов, а также, по одной улице в каждом городе Иерусалимского королевства, с церковью, баней и пекарней. Знаковость событий 1123 года заключается в том, что с возвращения под свое владычества острова Корфу, а также получения факторий в Иерусалимском королевстве, республикой Венецией было ПОЛОЖЕНО НАЧАЛО политике колониализма.
    И хотя, на пути овладения средиземноморской ойкуменой у венецианцев было далеко не все гладко, но успех следовал один за другим. Венеция поверила в свои силы, по причине чего, в 1167 году она возглавила Ломбардскую лигу против самого Фридриха Барбароссы.
    Как о том пишет Джон Норвич: «Фридриху, уже коронованному императору, вручили зо-лотое кольцо патриарха Рима, нанеся тем самым намерен¬ное оскорбление римскому сенату. Фридрих достиг пика своей карьеры. Он не мог знать, что через четыре дня всю его армию сразит чума. Эпидемия оказалась такой страш¬ной, что ему ничего не осталось, как распорядиться о немедленном отступлении. Добравшись до своего штаба в Павии, он обнаружил, что потерял свыше двух тысяч лю¬дей, включая канцлера, архиепископа Рейнольда Дассельского и многих других самых преданных помощников и со¬ветников. Это было похоже на Божью кару из Ветхого Завета, да и вся Европа восприняла это как возмездие Господа за осквернение собора Святого Петра и удаление наместника Бога на земле. Но наказание Фридриха на этом не кончи¬лось. Он был еще в Павии, вместе с остатками своей поредевшей армии, когда 1 декабря не менее пятнадцати веду¬щих городов Северной Италии объединились в Ломбард¬скую лигу. Это был открытый вызов, и так велико было презрение городов к императору, что они даже не посчита¬ли нужным дождаться, когда Фридрих покинет Италию.
    Венеция была учредителем лиги. Она не могла предло¬жить сухопутную армию, зато предоставила свой флот, хо¬дивший по лагуне и по судоходным рекам. Венеция согласи¬лась разделить с союзниками любые субсидии, которые она получит от Константинополя или Палермо, и заручиться их согласием на объявление войны или заключение мира с лю¬бым государством. Эти обязательства, следует признать, не были слишком строгими. Необходимо обратить внимание на то, что венецианский флот должен был защищать интересы Лиги в ограниченном пространстве. Не было разговоров о действиях флота за этими пределами, если где-то будет в том большая нужда. Тем не менее ясно, что республика снова стала смотреть – если не в коммерческом, то в дипломати¬ческом отношении – в сторону Запада. Своим участием в Ломбардской лиге в 1167 году она фактически идентифи¬цировала себя с континентальной Италией, чего не бывало за все пять столетий ее существования»[54].
    Причина охлаждения отношений между Венецией и Византией состояла не только в том, что в 1171 году император Мануил изгнал венецианцев из Константинополя, конфисковав при этом все их имущество, но также, как пишет А.А. Васильев во 2-м томе «Истории Византии», в том, что: «В 1154 году страшный враг Византии Рожер II умер. Новый сицилийский король Вильгельм I поставил своей целью расторгнуть союз двух империй и союз Византии с Венецией. Республика св. Марка, знавшая о планах Мануила утвердиться в Италии, не могла им сочувствовать; для нее это было бы то же самое, если бы на другом берегу Адриатики утвердились норманны, т.е. оба берега находились бы в одних руках, что закрыло бы венецианским судам свободное пользование Адриатическим морем. В таких обстоятельствах Венеция порвала свои союзные отношения с Византией и, получив крупные торговые выгоды в Сицилийском королевстве, заключила союз с Вильгельмом I-м»[55].
    Разрыв отношений венецианцев с Мануилом был обусловлен еще и тем, что император, желая нанести поражение Фридриху Барбароссе, с одной стороны вступил в союз с Генуей, Пизой и Венецией, а с другой применил по отношению к ним принцип «разделяй и властвуй». Результатом такой политики стала непрекращающаяся вражда между венецианцами и генуэзцами. В 1170 году, когда император дал генуэзцам особые привилегии, конфликт между Венецией и Генуей обострился до предела. Историк Ф.И. Успенский говорит об этом так: «Между двумя партиями, перенесшими в Константинополь родные симпа¬тии, – разумею политические партии гвельфов и гибеллинов, – в Констан¬тинополе начинается ряд столкновений: между генуэзцами и пизанцами, между генуэзцами и венецианцами. Оправдывать византийское правитель¬ство здесь трудно. Оно, пользуясь враждою иноземных партий, соблюдало свои интересы, и ему легко было поддерживать одну и ослаблять другую партию. Так, случилось, что венецианцы ограбили часть города, где жили генуэзцы. Последние требовали вознаграждения со стороны венецианцев и просили, чтобы Мануил употребил весь свой авторитет для их защиты. Мануил издал указ, по которому венецианцы должны были выстроить раз¬рушенный ими квартал и вознаградить убытки генуэзцев. Когда вене¬цианцы отказались исполнить это, тогда издано было приказание конфисковать имущество всех венецианцев, живших в Константинополе и импе-рии, и таким образом до 20 000 итальянцев, пользовавшихся покровитель¬ством Венеции и имевших здесь свое имущество, были захвачены и име¬ния их конфискованы. Внешнее право такой меры заключалось в том, что Мануил наказывал венецианцев за нарушение прав гостеприимства, за то, что они слишком зазнались. Венецианское правительство было слишком раздражено подобным самовольным поступком Византии, решило прервать с ней сношения и стало готовить громадный флот. Сборы продолжались целый год, потом венецианцы раздумали и приняли другую политику. Свои материальные потери они надеялись вознаградить другим способом, и так как врагом Византии в то время был сицилийский король Виль¬гельм II, то в 1175 году венецианцы и заключили с ним союз против Визан¬тии»[56].
    Через несколько лет император осознал свою ошибку, поскольку союз Венеции с Сицилией был для него опасен. Под конец жизни он не только вернул венецианцам их привилегии, но даже обещал выплатить долг за причиненные убытки. Тем не менее, благодаря вновь отстроенному флоту, Венеция усилила позиции в Средиземном море, и этот факт сыграл свою роль во время Четвертого крестового похода, приведшего к гибели византийской столицы.
    После кончины Мануила императором стал его несовершеннолетний сын Алексей II Комнин. Регентом сына была, имевшая прозападные убеждения царица Мария Антиохийская. Для Андроника I Комнина, являвшимся двоюродным братом Мануилу, это послужило внешним поводом для восстания и совершения дворцового переворота. Поскольку первый мятеж был подавлен, Андроник стал искать поддержку у провинциальной знати, а также, у вольных ополченцев из числа крестьян – стратиотов, и жителей городов. Положение Марии Антиохийской усугубилось тем, что военачальники Андроник Дука Ангел и Андроник Контостефан перешли на сторону мятежников. Результатом стала узурпация власти (под видом регентства) Андроником I Комнином, с одновременно происшедшими погромами плебса против латинских купцов. Надо полагать, что генуэзцы и венецианцы не забыли и об этом нанесенном им от греков уроне.
    Разумеется, Андроник, получив власть незаконно, стремился обезопасить свои позиции. Многие вчерашние союзники были им репрессированы и казнены. В связи с чем, историк А.М. Величко называет Андроника «авантюристом и предателем, тираном и убийцей»[57]. Впрочем, правление Андроника было недолгим. В 1185 году, когда он хотел арестовать своего двоюродного брата Исаака Ангела, началось народное восстание, закончившееся убийством узурпатора.
    Впрочем, династия Ангелов также просуществовала недолго. И хотя в 1198 году, когда правил Алексей III, свергнувший с престола своего брата Исаака, Венеции был предоставлен ряд привилегий, тем не менее, Ангелы за период своего царствования стремились поддерживать торговлю с Генуей и Пизой. По всей очевидности, это и переполнило чашу терпения венецианцев.
    В 1199 году, знаменитый проповедник Фулько Нельи доложил папе Иннокентию о том, что получил согласие на участие в Крестовом походе у принца Тибальда, племянника Ричарда Львиное Сердце и Филиппа Августа. Оба монарха также дали согласие на участие в походе. Главной проблемой был способ передвижения.
    Как пишет о том Джон Норвич: «Ричард Львиное Сердце, прежде чем покинуть Палестину, выска¬зал мнение, что самым слабым местом мусульманского Во¬стока был Египет, и именно туда должны быть направлены в первую очередь следующие экспедиции. Из этого ясно сле-довало, что новая армия должна переправляться по морю, и ей потребуются корабли, а столько кораблей можно по¬лучить лишь в Венецианской республике»[58].
    И если в Первом крестовом походе участие Венеции было минимальным, то сейчас, после подсчета расходов и возможного получения прибыли, Большой совет республики ответил согласием. Впрочем, как показали события, у Венеции был иной план по отношению ее участия в военных действиях: «В 1201 году, в первую неделю Великого поста, группа из шести рыцарей во главе с Жоффруа де Виллардуэном, мар¬шалом Шампани, явилась в Венецию. Свою просьбу они изложили на заседании Большого совета. Ответ они полу¬чили через восемь дней. Республика обязалась предоста¬вить сроком на один год суда для перевозки 4500 рыцарей и столько же коней, а также 9000 оруженосцев и 20 000 пе¬ших воинов вместе с оружием и снаряжением, а также съестными припасами, которыми она бралась снабжать вой¬ска в течение 9 месяцев. Цена составит 84 000 серебряных марок. Кроме того, Венеция принимала обязательства сна¬рядить на годичный срок за свои средства пятьдесят пол¬ностью экипированных галер при условии, что она полу¬чит половину всех завоеванных территорий»[59].
    Как уже было сказано, свой план у Венеции был. Поскольку, в самый момент переговоров с Виллардуэном, венецианские послы находились в Каире, где обсуждали очень выгодный контракт с наместником султана. Наместник при этом получил клятвенное заверение, об отсутствии у Венеции намерений на войну с Египтом. Венецианским дожем тогда был престарелый Энрико Дандоло. Который, несмотря на возраст и почти полную слепоту (существовало мнение, что он был ослеплен по приказу императора Мануила), был полон энергии и желание действовать во благо республики.
    «Как Энрико Дандоло удалось отговорить франков от уже поставленной цели, мы так и не узнаем. Возможно, он и его приближенные были ответственны за распространение слухов относительно намерений крестоносцев, и о них уз¬нали в странах Запада. Такие вещи становятся известны в удивительно короткое время. Но если он надеялся, что ре¬акция на эту новость заставит предводителей изменить свое мнение, то он ошибался. От своих намерений отказа¬лись наемники. Многие, услышав об этом, отказались от похода, другие решили во что бы то ни стало идти в Палес¬тину и искать корабли в Марселе или портах Апулии. В на-значенный для встречи в Венеции день армия, собравшая¬ся в Лидо, насчитывала менее трети ожидаемого»[60]. С этого времени, когда в среде наемников начались шатания, план венецианцев вступил в действие.
    Одной из причин штурма латинянами Константинополя, по утверждению историка Ф.И. Успенского, служило сложившееся на Западе мнение, о пособничестве византийских василевсов мусульманам, с целью ослабления армий католиков руками сарацин: «К концу XII века ни у кого из политических людей уже не оставалось сомнения, что крестовые походы в Палестину есть праздное дело, не могущее закрепить за христианами Иерусалима. После громадных жертв, принесенных в удовлетворение религиозного чувства, после трех больших походов, в которых принимали участие императоры германские, французские и английский короли, – Иерусалим все же оставался в руках мусульман. Сирия и Палестина и горные ущелья Малой Азии поглотили уже до миллиона крестоносцев. Мусульмане издевались над христианами, и последним уже приходила мысль, что Бог не благословляет дело европейского христианства. Но большинство военных и политических деятелей того времени было того мнения, что неудача крестовых походов лежит в систематическом противодействии европейцам со стороны византийского императора: он, – говорили, – подстрекает мусульман и устраивает засады крестоносцам, он заключает союзы с неверными и всеми мерами вредит успеху и развитию христианских княжеств на Востоке»[61].
    О падении императора Андроника I Комнина в 1185 году надо сказать следующее. Его устранение от власти было обусловлено не только недовольством со стороны ближнего окружения и поднявшегося восстания, но также недовольством со стороны окраинных правителей. К примеру, деспот Кипра Иссак Комнин разбил флот Андроника, а болгарские братья Асени (правление царя Калояна Асенида – 1197-1207) организовали восстание, в результате чего возникло Второе Болгарское царство. В это же время сербский жупан Стефан Неманя провозгласил себя независимым правителем. С этих позиций, причин для свержения Андроника I было предостаточно. Как уже было сказано, в 1195 году Исаака Ангела сверг его брат Алексей III, и лишь в 1203 году, Исаак вернул, при помощи крестоносцев и участии сына Алексея IV, отнятый у него престол. Но, и это торжество было недолгим. В апреле 1204 года Константинополь был захвачен рыцарями. Для ответа на вопрос: «почему это могло случиться?», и – «почему семидесятитысячное войско ромеев не смогло одолеть тридцать тысяч (по другим данным – 20 тыс.) латинян?», необходимо дать краткое изложение ситуации последних месяцев существования Константинополя.
    Алексей IV Ангел, после ослепления своего отца и узурпацией власти его дядей Алексеем III находился до 1202 года в Константинополе в качестве пленника. Бежать Алексею помог его воспитатель, при посредничестве купцов из Пизы. И поскольку, в Европе в это время полным ходом  шла подготовка к Четвертому Крестовому походу, то другой возможности по возврату престола, кроме как с помощью крестоносцев, у Алексея IV не было. С целью получения поддержки от латинян, царевич посетил папский и немецкий дворы, а также лично встретился с лидером похода Бонифацием Монферратским. Должно сказать, что один брат Бонифация Вильгельм «Длинный Меч» являлся графом государства крестоносцев Яффы и Аскалона. Другой брат – Конрад был королем Иерусалима и сеньором Тирским.
    Для того, чтобы получить поддержку рыцарей, Ангел пообещал подчинить Константинопольскую Церковь папскому престолу. А самим крестоносцам обещал выплатить 200 тыс. марок, а также помочь флотом и отрядом в 10 тыс. воинов. Ко всему прочему, обещал содержать на Святой Земле гарнизон составом в пятьсот солдат. Как писал об этом Робер де Клари, в хронике «Завоевание Константинополя»: «В то время как юноша находился там, все знатные бароны и дож Венеции также собрались в палатке маркиза; и они судили и рядили о том о сём и в конце концов спросили у юноши, что он сделает для них, если они поставят его императором и возложат на него в Константинополе корону; и он ответил им, что сделает всё, чего бы они ни пожелали»[62].
    Как уже было сказано, дожем Венеции тогда являлся Энрико Дандоло, имевшего свои планы в отношении Константинополя и союзников крестоносцев. И этот план, после освобождения (19 июля 1203 г.) Константинополя от узурпатора Алексея III, и поставления на престол Исаака Ангела с его сыном Алексеем IV, начал со всей неумолимостью действовать.
    Разумеется, выполнить данные крестоносцам обещания Алексей Ангел не мог. Его предшественник забрал казну с собой. Императору пришлось обложить всех жителей экстраординарным налогом. Но, даже эта мера, сопряженная с конфискацией имущества сторонников Алексея III, не принесла желаемого результата. Следующей непопулярной мерой стала частичная конфискация церковного имущества. Украшения, драгоценности и оклады икон переплавили в слитки, но и этой меры оказалось недостаточно. Из обозначенной суммы в 200 тыс. марок выплатили только половину. При этом, патриарх Константинополя Иоанн Каматир был поставлен перед фактом необходимости заключения унии с латинянами. Но, поскольку, как и писал о том Ф.И. Успенский: «к концу XII века ни у кого из политических людей уже не оставалось сомнения, что крестовые походы в Палестину есть праздное дело», никто из рыцарей уже не горел желанием освобождать Святую Землю. Единственное что им хотелось, это возместить как можно скорей полученные убытки. Используя эту нужду, венецианцы и разыграли свою главную карту.
    Свой план по захвату столицы Византии Энрико Дандоло стал воплощать еще до прибытия рыцарей в Константинополь. Как пишет о том Джон Норвич: «Венеци¬анцы не только отказывались выпустить из порта хотя бы один корабль, прежде чем им заплатят деньги, они даже угрожали не отпустить провизию ожидавшей армии – уг¬роза тем более серьезная, что армия была заперта в Лидо и солдатам запрещено было входить в город. Эта мера, сле¬дует отметить, была не столь уж чрезвычайной. Напротив, при таких обстоятельствах венецианцы проявили обыч¬ную предосторожность: нельзя было допустить наруше¬ния мира или распространения болезней. Атмосферу это, впрочем, вряд ли улучшило. Бонифаций опустошил соб¬ственные сундуки, многие рыцари и бароны поступили так же, и каждому человеку в армии пришлось отдать то, что он мог, но общая сумма, включая золото и серебро, все же была на 34 тыс. марок меньше того, что требовалось»[63].
    Ситуация для латинян сложилась крайне отрицательная, поскольку, вместо получения добычи во время военной компании, они были подчистую разорены венецианцами. Именно в этот момент Дандоло выступил с предложением отвоевать для Венеции город Зару, который незадолго до этого был оккупирован королем Венгрии. Лишь после того, как крестоносцы ответили согласием, а ничего другого они тогда сделать не могли, 8 ноября 1202 года, из Венеции отплыли в сторону Константинополя 480 кораблей, возглавляемых самим дожем.
    С этих позиций можно понять, почему крестоносцы, не получив от Ангелов требуемой суммы, согласились остаться еще на год. Многие рыцари желали бы вернуться домой, но их сдерживало отсутствие необходимых для этого средств. Поэтому, когда на волне беспорядков, первый приближенный к Ангелам Алексей Дука Мурзуфл овладел в конце января 1204 года императорским престолом, рыцари уже были готовы на все.
    Дож Венеции Энрико Дандоло не преминул и в этот раз воспользоваться случаем. Он постоянно напоминал рыцарям о не полностью оплаченных долгах за предоставленный им флот. А также, о необходимости оплаты пропитания во время похода. Выход из положения для крестоносцев оставался только один – брать Константинополь штурмом. В течение всего марта в стане латинян обсуждался план штурма, а также вопросы о послевоенном обустройстве империи. В первую очередь венецианцы обсудили вопрос о  военной добыче, которая должна быть собрана в определенное место, и распределена поровну. Наконец, стороны обязаны были целый год оставаться в Константинополе, по крайней мере, до марта 1205 года.
    Как далее об этом пишет историк: «Нападение началось в пятницу утром, 9 апреля. Удар был направлен на тот участок морской стены против бухты Зо¬лотого Рога, где отличились девять месяцев назад Дандоло и его люди. На этот раз попытка провалилась. Стены стали выше, а с венецианских мачт до башен было не добраться. К тому же греки построили платформы, с которых им удоб¬но было обстреливать катапультами наступавших. К сере¬дине дня атакующим пришлось разворачивать своих лю¬дей, лошадей и орудия и возвращаться в Галату. Следующие два дня устраняли неполадки, в понедельник возобновили атаку. На этот раз венецианцы приводили свои корабли по¬парно: это позволило им в два раза усилить давление на каждую башню. Вскоре подул северный ветер и прибил ко¬рабли под самые стены, гребцам бы это оказалось не под силу. Теперь нападающие действовали под прикрытием навесов, протянутых от одной мачты к другой. Вскоре были захвачены две башни. Почти одновременно крестоносцы открыли ворота и ворвались в город… Как только победители ворвались в город, начался страшный грабеж, настолько оголтелый, что даже Вил¬лардуэн пришел в ужас. Только к наступлению ночи, устав от сражения и побоища, победители устроили перемирие и удалились в лагерь, разбитый на одной из площадей го-рода»[64].
    Как пишет очевидец этих событий греческий историк Никита Хониат, сопровождавшиеся дикими бесчинствами, и коснувшиеся не только богатых вельмож и церковных ризниц, но и простых людей грабежи, совершали люди, называвшие себя христианами. Более того, это делали рыцари с нашитыми на плечах крестами, которые сами же поклялись пронести их через христианские земли без кровопролития: «– Не знаю, с чего начать, – повествует Никита Хониат, – и чем закончить описание всего того, что совершили эти нечестивые люди. Они круши¬ли святые изображения, швыряли мощи мучеников в ме¬ста, которые я стыжусь называть, разбрасывали повсю¬ду плоть и кровь Спасителя. Эти посланники антихриста хватали пресвятые сосуды и дискосы, вырывали из них драгоценные камни, а потом использовали их как чашки для питья... Тому же, что за богохульство творили они в Великой церкви [храм Святой Софии] трудно поверить. Алтарный престол, сложенный из драгоценных матери¬алов, необыкновенный и вызывавший удивление у всех народов, был разбит и разделен на части между грабите¬лями... Они ввели в храм лошадей и мулов, чтобы вывез¬ти оттуда священные сосуды, а также серебро и золото, вырванное из трона, кафедры, дверей и мебели. Когда животные скользили на гладком полу и падали, они закалывали их мечами, оскверняя храм их кровью и пометом. На патриаршем престоле проститутки распевали пес¬ни, оскорбляющие Иисуса Христа, отплясывали в святом месте непристойные танцы... честных женщин и даже монахинь насиловали в храме... На улицах, в домах и церквях слышались плач и причитания…
    …В таком-то положении находились мы и подобные нам по общественному положению и степени образованности; люди же низшего сословия и рыночные торгаши спокойно занимались своими делами, в свою очередь снова профанируя священные вещи, которые им продавали латиняне, и торгуя ими, как обыкновенным серебром, как будто они, быв отняты у церквей, уже перестали принадлежать Богу. Между тем неприятели проводили время в непотребствах, забавах, притом – в забавах преимущественно бесчестных, и в посмеяниях над римскими обычаями. Так, одни расхаживали по улицам, окутавшись в дорогие с широкими обшивками плащи – не ради нужды, но ради смеха, или разъезжали туда и сюда по городу, обвернув среброткаными из тонкого полотна головными покрывалами макушки своих возниц и обвязав их лошадиные морды спускаемыми по спине белольняными перевязями. Другие носили писчие тростинки и чернильницы, держа притом в руке книги и осмеивая нас таким образом, как грамотеев. Многие возили на лошадях изнасилованных ими женщин, окутав некоторых из них в широкие пеплумы и связав перепутанные их локоны и растрепанные волосы в один пучок позади, женскими же тимпаниками и наушными привесками из скрученных белых волос украсив лошадей. Каждый день они пьянствовали и объедались, – одни пресыщаясь изысканно приготовленными кушаньями, – другие употребляя пищу отцов своих, которую составляли развариваемые в котлах хребты бычьего мяса, окорока ветчины, приправленные мучнистыми бобами, также – соус из чесноку и состав из других раздражающих вкус жидкостей. Разделив добычу, они не наблюдали никакого различия между утварью и сосудами обыкновенными и священными, но как те, так и другие одинаково употребляли для своих телесных потреб, без всякого внимания к Богу и закону. Равным образом божественные изображения Христа Спасителя и святых Его они обращали в сиденья и подножные скамейки»[65].
    Несмотря на ужасные разрушения в столице Византии, «после трех дней бойни порядок был восстановлен. Со¬гласно договоренности, всю добычу – или ту ее часть, ко¬торая не была успешно припрятана, – собрали в трех цер¬квях и распределили: четверть – императору, остальное разделили на равные доли между франками и венецианца¬ми. Как только это было сделано, крестоносцы заплатили Дандоло 50 тыс. серебряных марок, которые задолжали рес-публике. Уладив эти формальности, обе стороны занялись следующим делом – выбором императора»[66].
    Как далее пишет историк: «Это был самый темный час Константинополя, страш¬нее того, что произошел два с половиной столетия спустя, когда город окончательно сдался османскому султану. Од¬нако не все его сокровища погибли. Пока французы и фла¬мандцы упивались разрушением, венецианцы головы не теряли. Они понимали толк в прекрасном и, хотя в грабе¬жах не отставали от других, бессмысленно ничего не раз¬рушали. Все то, что захватывали, отсылали в Венецию, на¬чиная с четырех бронзовых коней, украшавших ипподром со времен Константина. После короткого пребывания в Арсенале, коней перенесли к собору Сан Марко, где они и стоят сейчас над главным входом. Северный и южный фасады базилики украшены скульптурами и барельефами, доставленными в то же время. Внутри, в северном трансеп¬те, висит чудесная икона Богоматери Никопеи (Победонос¬ной) – императоры брали ее с собой перед сражением.
Венеция обладает одной из самых больших коллекций ви¬зантийских произведений искусства – еще одно доказа¬тельство венецианской ненасытности»[67].
    И наконец, самым главным итогом вынашиваемого в течение многих лет плана, когда венецианцы смогли поквитаться за многие, накопившиеся за столетия обиды и претензии, стали не только материальные богатства и произведения искусства, но и территориальные приобретения: «Венеция завладела лучшей частью имперской террито¬рии. По условиям договора с крестоносцами ей отошло три четверти города и империи, плюс право свободной торгов¬ли в имперских владениях, при этом Геную и Пизу таких прав лишили. В самом Константинополе Дандоло потребо¬вал целый район, окружавший храм Святой Софии, и зем-ли патриарха, раскинувшиеся до бухты Золотого Рога. Ве¬неции также отошли территории, дававшие ей власть над Средиземноморьем – непрерывная цепь портов, начинав¬шихся от лагуны и доходивших до Черного моря, включая западное побережье континентальной Греции, Ионические острова, весь Пелопоннес, Эвбею, Наксос и Андрос, Галлиполи, Фракийское побережье, город Адрианополь и, нако¬нец, после непродолжительных переговоров с Бонифаци¬ем, крайне важный остров Крит. Не остается никаких сомнений в том, что венецианцы, а не французы или фламандцы, и даже не сам Балдуин, яв¬лявшийся, по сути, номинальной фигурой, были  н а с т о я щ и м и  победителями в Четвертом крестовом походе. Этой по¬бедой они, прежде всего, были обязаны Энрико Дандоло»[68].
    Одновременно с тем, в самой Византии высветился целый ряд причин, которые привели к падению Константинополя. Одной такой причиной были сепаратистские настроения в среде феодальной аристократии. К примеру, хроники указывают на некоторого Феодора Манкафу Филадельфийца, который, опираясь на помощь Иконийского султаната, возглавил в годы царствования Исаака Ангела мятеж в Филадельфии. В 1193 году Манкафа был заключен в тюрьму, но после падения Константинополя возобновил свои претензии на императорскую власть[69].
    То же самое можно сказать о военачальнике и крупном землевлательце Алексее Вране. Будучи твердым сторонником Андроника Комнина, он, после восшествия на престол Исаака Ангела, провозгласил себя императором в родном городе Адрианополе во Фракии. Мятеж был подавлен совместными усилиями войск Исаака и Конрада Монферратского, шурина императора. Сам Врана был убит во время битвы под Константинополем.
    В отношении Константина XI Ласкариса, который был последним (провозглашенным) императором Византии, то именно у мятежного Феодора Манкафы он нашел военную поддержку. Филадельфиец имел большое регулярное войско, и Константин XI пытался в течение как минимум года отвоевать с его помощью у крестоносцев утраченные территории. И лишь после разгрома войска Манкафы императором Латинской империи Генрихом Фландрским, он вместе с Феодором Манкафой присоединился к брату Феодору Ласкарису, являвшимся тогда императором Никейской империи. В связи с чем, туманное высказывание митр. Тихона (Шевкунова), в фильме «Гибель империи. Византийский урок», о неких олигархах, имевших подчиненные лично им армии, в лице Феодора Филадельйфийского находит свое подтверждение.   
    
    После захвата крестоносцами Константинополя было снято последнее препятствие для итальянских купцов в деле развития торговли в восточном направлении. Если раньше приходилось торговать в основном со странами Леванта, в состав которых входили Сирия, Египет,
Палестина, Средиземноморская часть Турции, а также Кипр, как равно, с Тунисом и Марокко, то теперь была открыта дорога не только в Крым и скифские земли, где Генуя и Венеция уже имели фактории, но также в Каппадокию, Армению, Трапезунд, мусульманские страны, и в Грузию. Более того, через Тану, следуя вверх по Дону, и далее, волоком к Волге, купцы могли следовать, либо через Среднюю Азию на Дальний Восток, либо по Каспию в Персию. Именно таким путем совершал путешествие в Китай Марко Поло.
    Сколь велик был размах деятельности итальянских купцов в странах Южного Черноморья, можно судить по названиям некоторых городов, в которых находились торговые фактории Венеции, Генуи, Пьяченцы, Вероны, Флоренции, Пизы, и Сицилии. Городами этими были Трапезунд, Керасунт, Понтикираклия, Самастро, Кастамон, Синоп, Симиссо, Ватица, Фассо (Фазис, ныне – Поти), Севастополь (Сухуми), Сивас,  Тавриз (Тебриз)[70]. И, это не говоря уже о факториях в «землях хана Узбека» (в древности – Скифии, по-другому – Khazarii), где венецианские купцы начали обосновываться еще в X столетии.
    На этот же размах деятельности указывает и другой автор – Н.П. Соколов: «В противоположность Гейду Ковалевский считает возможным отнести появление венецианцев в черноморских водах к очень раннему времени, еще к XI веку, и с этого же времени возможна, по его мнению, и их конкуренция с генуэзцами. Обе республи¬ки обосновались по настоящему, однако, в черноморских портах лишь в период существования Латинской импе-рии: в 1238 году генуэзцы положили начало своей колонии в Кафе; венецианские корабли, вероятно, около этого же времени появляются в Азовском море, но если не осно¬вание, то быстрый рост венецианской Таны относится только к началу XIV века. Появление венецианского «байюльства» в Трапезунде автор ставит в связь с поте¬рей Венецией своих позиций в Константинополе и полага¬ет, что с этого же времени ее торговля в принадлежащих Византии портах стала переходить почти всецело в руки генуэзцев»[71].
    Тем не менее, овладение островами Средиземного моря, и материковыми территориями Адриатики, для венецианцев было очень непростым. Тому были препятствия, как со стороны морской Генуи и враждебных Венеции Эпирского царства, Венгрии и Далмации, так и мусульманских стран. Поэтому, Большой совет Венеции пришел к такому простому решению: разрешить гражданам Венеции самим овладевать островами Адриатики. На что и указывает в своем исследовании Н.П. Соколов: «В 1207 г. в Венеции было постановлено, что каждый гражданин республики, снарядив экспедицию за свой собственный счет, может овладеть любым островом Эгеиды или любым прибрежным пунктом, не успевшим стать чьим-либо ленным владением.
    Немедленно вслед за этим развернулась лихорадоч¬ная деятельность венецианских конкистадоров, далеко вышедшая из рамки тех земель, которыми по праву мог¬ли распоряжаться венецианцы. Наиболее удачливым зах¬ватчиком оказался М. Санудо с «товарищами». Он и его соратники овладели Наксосом, Паросом, Мелосом и не¬которыми другими островами. Марино Дандоло получил венецианский Андрос. Братья Гизи обосновались на Скиросе, Миконосе, Тиносе, а также Аморгосе. Другая знатная венецианская фамилия, Квирини, связала свое имя с осторовом Стамплией. Навигойози овладели Лем-носом. Веньеро и Виаро получили в качестве феодов не¬большие острова Чериго и Чериготто у южной оконеч¬ности Морей. М. Дандоло и Дж. Виадио захватывают и сильно укрепляют Галлиполи. Тогда же, вероятно, появились в Лампсаке и «именитые мужи» Сакугулло и двое Квирини. Кеос и Серифос заняли П. Джустиниани и Д. Микьеле. Леонардо Фосколо овладел Намфио или Анафе, а Як. Бароцци – Ферой или Санторином и Ферасией»[72].
    Тем не менее, в XIII веке, после образования Латинской империи, в деле овладения не только островами, но и континентальными территориями, Венеция достигла максимального успеха. Согласно исследованиям Н.П. Соколова, под протекторатом Венеции тогда находились такие греческие (с прилегающими им территориями) города, как Охрида, Диррахий, Коница, Янина, Никополь, Воница, Лепанто. То есть, все западные земли Греции с севера на юг. В сфере влияния Венеции находился и полуостров Пелопоннес с городами Патрас, Коловрита, Модон. Были полностью подконтрольны Венеции большие острова Эвбея, Кипр, Крит и Родос. А также, архипелаги островов, в виде частных владений, в Адриатическом, Ионическом и Эгейском морях. Впрочем, позднее эти колонии были Венецией утрачены, но сам факт, пусть краткого, но полного господства в восточной части Средиземного моря, говорит сам за себя. 
    Продолжая разговор о венецианских колониях, следует указать, что они находились во всех странах средиземноморской ойкумены. Ибо, венецианцам удалось колонизировать Тунис (территорию Древнего Карфагена), Сицилию, Корсику, Сардинию, Болеарские острова. Фактории Венеции находились в Леванте, Египте, Марокко, на побережьях юга и востока Испании. на юге Франции, и на северо-атлантическом ее побережье. После создания Ганзейского союза, эти фактории появились в Нидерландах, Англии и в портах Балтийского моря. Не отставал от Венеции ее извечный конкурент Генуя, из-за чего между ними случались жестокие войны. В целом же, если говорить в совокупности об итальянских торговых республиках, когда экономическое господство поддерживала военная сила, это был прообраз разгромленного Римом древнего Карфагена. Ибо, даже территории находящиеся под контролем морских республик, почти полностью совпадали со сферами влияния Карфагена. При этом, совпадения были  не только территориальные, но самое важное – внутриполитические. Также, как Генуя и Венеция, Карфаген являлся морской торговой республикой. Также, как Генуя и Венеция, Карфаген имел сильный флот и сильную армию. Также, как в Генуе и Венеции, Карфагеном управляла торговая аристократия. И, аналогично Карфагену, во всех торговых республиках народ постепенно отстранялся от государственного управления. Итогом такое отстранения был переход власти в руки олигархического нобилитета.
    В связи с чем, если рассматривать вопрос об участии (а точнее – руководящей роли) Венеции в падении Второго Рима, то в этом видится факт исторической мести Карфагена Риму. Ибо, точно также, как Первый Карфаген пал от меча Первого Рима, так и Рим Второй пал в результате организованного Вторым Карфагеном (Венецией) крестового похода. И точно также, как после гибели Карфагена доминантным в области государственной политики стало Римское право, в основание которого положен приоритет производителя, так и после гибели Второго Рима доминанта стала перемещаться в область права коммерческого, в основание которого положен приоритет банковского и торгового капитала. В отношении чего можно сказать с уверенностью: именно после падения Константинополя в 1204 году началась эпоха возрождения ценностей построенного царицей Дидоной «града на холме». Началась эпоха постепенного, шаг за шагом, как экономического, так и политического овладения миром. Именно с этого времени, когда пал  Новый Рим – Константинополь, Новый Карфаген начал свое движение к мировому господству.


    Глава 5: «Падение Константинополя и падение Москвы – исторические параллели»

    При исследовании Смуты рубежа XII-XIII веков в Константинополе и подобной Смуты рубежа XVI-XVII веков в Московии, обнаруживается ряд общих характеристик, ставших, как во Втором, так и Третьем Риме, причиной цивилизационных катастроф. В самом деле, в обоих случаях, начало нестроениям положили убийства несовершеннолетних Наследников Престола. Для Византии это был Алексей II Комнин, сын Мануила Комнина, для России царевич Димитрий Угличский. В обоих случаях, на смену тиранам приходили слабые правители. В Константинополе, узурпатора Андроника I-го сменил слабый правитель Исаак II Ангел. В Москве, на смену деспоту Борису Годунову пришел, после сменившихся в течение года (и в обоих случаях, убиенных) Феодора Годунова и Самозванца, подконтрольный аристократии Василий Шуйский. В обоих случаях, как при Исааке Ангеле, так и при Василии Шуйском, начались, при военной агрессии от соседних государств, сепаратистские движения со стороны высшей аристократии. В обоих случаях, эти брожения закончились оккупацией столиц, как Второго, так и Третьего Рима. Также, в обоих случаях, после гибели Удерживающего от «мирового зла», открывалась прямая дорога к утверждению в православных уделах антихристовых сил. И пожалуй, самое важное – и Россия, и Византия, в обоих случаях, были спасены благодаря вмешательству Свыше. И, дабы не быть голословными, постараемся в настоящей главе рассмотреть суть этих параллелей.
    В 1-й главе этой монографии – «Цивилизационное устроение Карфагена», нами уже было сказано о главных различиях между царством и империей. Главное различие заключается в том, что царство является Божественным установлением, а империя, при допущении Бога на ее существование, является установлением человеческим. Поэтому, если царей народу дает Сам Господь, ибо сказано: «Мною цари царствуют и повелители узаконяют правду» (Прит. Солом. 8; 15), то, императоры нередко добиваются власти своими силами. И, если правление царей (как правило) является родословным и династическим, то, императоры подчас обретают престол посредством переворотов. По большому счету, царем может быть только тот, кого поставил Бог, императором же может стать любой человек, если тому будет благоприятствовать историческая ситуация. Для доказательства верности этой позиции, обратимся к учению Церкви, изложенного в книгах Библии, Евангелия, житий святых, и святых отцов.
    К примеру, о первом царе после Великого потопа, книга «Бытие» говорит таким образом: «Царство его вначале составляли: Вавилон, Эрех, Аккад и Халне в земле Сеннаар» (Быт. 10; 10). При этом Библия не дает Нимроду никакой моральной оценки, плохой он был или хороший. Единственно, сказано, что он «был сильный зверолов пред Господом [Богом]». По этой причине, у нас есть все основания полагать, что Нимрод являлся царем от Бога.
    Следующий пример богоданного царя приведен в книге Даниила. Пророк Даниил, которого призвал Навуходоносор для разъяснения сна об истукане, говорит ему следующее: «Ты, царь, царь царей, которому Бог небесный даровал царство, власть, силу и славу, и всех сынов человеческих… зверей земных и птиц небесных. Он отдал в твои руки и поставил тебя владыкою над всеми ими» (Дан. 2; 37-38). Вот так высоко отзывается пророк о царе, хотя Навуходоносор являлся язычником.
    Аналогичным образом и святой князь Александр Невский так приветствовал Батыя, когда прибыл к нему с посольством: «Царь, тебе поклоняюсь, поскольку Бог почтил тебя царством, а твари не поклоняюсь, только Единому Богу, Ему же служу и чту Его».
    Интересны в этом плане взаимоотношения князя Димитрия Донского с ханами Мамаем и Тохтамышем. Если князь Димитрий дважды выступал против Мамая (битва при реке Воже, и Куликовское сражение), то с Тохтамышем в 1382 году он заключил политическое соглашение. Причем, заплатил ему дань за два года, прошедших после разгрома Мамая. Дело в том, что Мамай  являлся не чингизидом, но беклербеком, то есть – чиновником высокого ранга, наместником хана в Крымском улусе Орды. А после смерти хана Абдуллаха в 1370 году, был темником (начальником войска, и почти что ханом) при малолетнем наследнике Мухаммед Булаке. Напротив, Тохтамыш являлся чингизидом, то есть – законным правителем. И князь Димитрий Донской прекрасно это понимал. Именно это могло быть причиной военного противостояния узурпатору Мамаю, и наоборот, верноподданнического отношения к Тохтамышу.
    Если говорить об Израиле, то о Сауле можно судить как о царе, хотя и имеющего Божье благословение (ибо его помазал на царство пророк Самуил), но поставленного по лукавству сердец народа. В этой связи, царь, пророк и псалмопевец Давид является классически богоданным Государем. Таким же богоданным монархом был царь Соломон, ставший государем по завещанию от Давида. В связи с этим вспомним, что царский скипетр пытался перехватить его старший брат Адония. И если бы ему это удалось, то он стал бы царем не от Бога, но от человеков. Аналогичным образом можно говорить об Иеровоаме, за которым пошли десять колен Израилевых, а также об Авессаломе, сыне царя Давида. В отношении Авессалома нам представлен классический пример узурпации власти.
    Также Библия дает примеры нечестивых царей, несмотря на то, что они являлись родословными монархами. В Вавилоне это был Валтасар, которому за его нечестие ангел написал на стене «Мене, Текел, Фарес». В ту же ночь Валтасар был убит. В качестве имени нарицательного, в Израиле был царь Ахав. В Иудее, царями уклонившимися в язычество являлись Авия, Иорам, Охозия, Иоас, Ахаз, Манассия, Аммон, Иоахаз, Иоаким, Иехония и Седекия. Все они делали неугодное в очах Отчих, и несмотря на то, что в колене Давидовом было немало благочестивых царей, нечестие вышеперечисленных царей привело сначало к зависимости от Египта, а затем и к Вавилонскому плену.
    К числу таких нечестивых царей принадлежит Ирод Великий идумеянин, приказавший избить четырнадцать тысяч младенцев Вифлеемских, а также его сын Ирод Четвертовластник, по приказу которого была усечена глава св. Пророка и Крестителя Иоанна.
    Тем не менее, не только Библия, но и Евангелие говорит о благочестивых богоданных царях. К примеру, Цезарий Арелатский, святой VI века, называл пришедших с Востока волхвов царями, где Мельхиор являлся королем (шахом) Аравии, Каспар правителем Тарса (в древности входил в состав Ассирии и Персии), а Валтасар был царем Эфиопии. Этот принцип верен и в отношении Древней Руси. Так как князь Рюрик был призван на правление в Новгороде по откровению данному Гостомыслу. О том, что это откровение было от Бога, свидетельствуют семь с половиной столетий правления потомков Рюрика в Русских уделах.
    Для того, чтобы понять, какое это имеет отношение к России, а также, для облегчения проведения параллелей между Смутой рубежа XII-XIII веков в Константинополе, и Смутой конца XVI начала XVII веков в России, необходимо рассказать о степенях отступления от принципов богоданной царской власти. Используя методологию Платона из его трактата «Государство», а также «Политики» Аристотеля, можно выстроить иерархию отступления от принципов «несть бо власть, аще не от Бога, сущия же власти от Бога учинены суть» (Рим. 13; 1).
    Применив, в нашем контексте эту классификацию, мы можем разделить монархии на пять категорий. Где, первой будет теократическая монархии, в которой царь поставлен Самим Богом, а потому подконтролен только Ему.
    Второй будет монархия иерократическая, где царь поставлен церковными иерархами (либо – первосвященником), и подконтролен только им.
    Третье место займет аристократическая монархия, когда царь избирается верховной знатью, а потому находится в зависимости от избравшей его аристократии.
    Четвертой здесь будет самовластная монархия, когда претендующий на престол приходит к власти либо военным путем, либо в результате интриг, или же каким-то иным незаконным способом.
    Последнюю, пятую ступень займет народная монархия (не в контексте Ивана Солоневича), если таковую можно представить, где царь будет избран представителями всех сословий и социальных групп, как это делало вече, принимавшего князя на правление, как это происходило в Венеции, утверждавшего должность дожа, и как это едва не случилось на Земско-Поместном соборе 1613 года.
    Первые шаги к Великой Смуте во Втором Риме были сделаны после кончины последнего законного императора Византии Мануила I Комнина (1118-1180 гг.), младшего сына императора Иоанна II Комнина. Историк Ф.И. Успенский так пишет об этом времени: «Царь Мануил умер в сентябре 1180 года на пятьдесят восьмом году жизни. Империя переходила к сыну его, едва достигшему одиннадцатилетнего возраста, Алексею II, за которым стоял ряд царских родственников и высших сановников, с завистью посматривавших на царскую порфиру и выжидавших лишь случая примерить ее. Во главе правительства стояла вдова умершего царя, императрица Мария, дочь антиохийского князя Раймунда. К несчастью, правительница не пользовалась между греками популярностью, прежде всего как иностранка, а затем как весьма легкомысленная женщина, за которой признавалось одно положительное качество – желание и умение нравиться. Ее красота была в ее руках сильным орудием: она могла водить за нос всех. Еще при жизни мужа она была в связи с племянником Мануила, протосевастом Алексеем, теперь же и другие лица пытались заслужить ее внимание. Протосевасту Алексею, занимавшему в царской семье первое место вслед за детьми Мануила, выпадала завидная доля: быть фаворитом царицы и занимать влиятельное положение в правительстве. Но его не любили ни греки, ни иностранцы за непрямоту характера, за услужливость перед высшими и за невыносимый деспотизм перед теми, кто ниже его. О нем делает такой отзыв Вильгельм Тирский (XXII, с. II): он пользовался советом и помощью латинян, но был нелюбим ими. Как все греки, был изнежен сверх меры и для удовлетворения своих прихотей придумывал неслыханные фантазии. Большим несчастьем для вдовы Мануила было то, что она была под влиянием столь ничтожного человека»[73].
    Именно это обстоятельство, приверженность Марии Антиохийской и протосеваста Алексея к латинству, позволило Андронику I Комнину, являвшемуся двоюродным братом императору Мануилу, выступить против них, под предлогом защиты Православия. После того, как заговор, который он готовил вместе с сыновьями Иоанном и Мануилом, а также дочерью царя Мануила Марией Порфирородной, был раскрыт, Андроник бежал в Пафлогонию. Царевне Марии, и ее мужу Ренье Монферратскому, удалось укрыться в соборе Святой Софии. Сыновей же Андроника приговорили к тюремному заключению. На волне этих событий в столице начались безпорядки, что послужило для Андроника сигналом к действию. Представляя себя борцом за чистоту веры, Андроник получил поддержку сельских жителей и провинциальной аристократии, после чего отправился с войском на Константинополь. После разгрома войск протосеваста Алексия (т.к. его военачальники перешли на сторону Андроника), весной 1182 года мятежники заняли столицу. Желая внешне показать свою приверженность законам, Андроник не спешил восхитить императорскую власть, но согласился лишь на должность регента несовершеннолетнего императора Алексия II.
    Историк А.М. Величко так описывает этот исторический период: «После того, как город был очищен от латинян, круг лиц, спешивших засвидетельствовать свое почтение и покорность Андронику Комнину, резко увеличился. Сам Константинопольский патриарх Феодосий вместе с клиром пересек Босфор и прибыл в лагерь победителя. Андроник встретил его театрально-глубоким поклоном, лобызал подошвы сапог и называл «спасителем царя», «ревнителем добра», «поборником истины», «вторым Иоанном Златоустом». Однако отношения между ними не задались с самого начала – патриарх без труда прочел в глазах Андроника его тайные помыслы, а тот понял, что архиерей разглядел адский огонь честолюбия, который по-прежнему сжигал сердце «освободителя». Но, ни один из них не подал вида, и разговор продолжился, как ни в чем не бывало.
    Андроник с напускной грустью сообщил патриарху, будто остался единственным попечителем царя Алексея II (кто его назначал? – риторический вопрос), и у него нет даже помощника. Хотя, как помнится, сам Мануил I перед смертью просил патриарха Феодосия позаботиться о сыне, и вверил архипастырю управление Римским государством. На это не без тайной иронии патриарх ответил, что с тех пор, как Андроник Комнин подошел к Константинополю, он «отложил попечение».
    Это был явный намек на то, что будущая участь юного царя для него небезызвестна. Андроник вскинулся – он тоже понял, что имел в виду патриарх, но тот, не желая открыто конфликтовать с победителем, смягчил слова и заявил, будто церковные правила и преклонные годы не позволяют ему заниматься политическими делами, да и Андроник может без посторонней помощи воспитать мальчика-царя.
    Теперь настало время собирать плоды. Андроник переплыл через пролив, направился в Манганский дворец и, упав перед юным царем на колени, обнял его ноги и зарыдал. Но царицу-мать он удостоил лишь холодным кивком головы. После этого Андроник разбил свою палатку рядом с дворцом и ежедневно принимал торжественные делегации горожан. Здесь случился один эпизод, возможно, окончательно повлиявший на умонастроения Андроника Комнина. Возле его палатки бродил нищий побирушка, которого почему-то приняли за лазутчика. Несчастного схватили и тут же сожгли на костре, поскольку, как считал народ, тот покушался на божественную особу Андроника. Поняв, что в глазах обывателей он уже перерос статус «освободителя царя» и значит больше, дядя Алексея II принялся за реализацию второй части своего хитроумного плана, должного обеспечить ему императорский венец»[74].
    Вторая часть плана состояла в том, что после устранения наиболее опасных претендентов на престол, в числе которых были вчерашние союзники Рене Монферратский и Мария Порфирородная, настала очередь и императрицы Марии Антиохийской. Обвинив ее в сговоре с венгерским королем Белой Третьим, Андроник заточил Марию в монастырь. Через несколько дней ей был вынесен смертный приговор, который подписал ее сын Алексей II, после оказанного на него давления со стороны Андроника.
    Третий шаг по достижению высшей власти был сделан в сентябре 1183 года, когда Андроник был провозглашен соправителем Алексия II. Всего через несколько дней на заседании Совета было решено избавиться от Алексея, после чего он был задушен тетивой от лука. Освободившись от конкурентов, Андроник женился на вдове Алексея II, одиннадцатилетней принцессе Анне (Агнессе), дочери короля Франции Людовика VII.
    В контексте повествования будут опущены методы правления этого узурпатора, тем более, что  оно было очень кратковременным (1183-1185 гг.). Важно здесь лишь описание его безславной кончины. Поскольку, следующая узурпация открыла «Ящик Пандоры» для грядущих бедствий, которые и привели к гибели столицы Второго Рима.

    Трезвомыслия ради, для понимания причин падения Константинополя, а также понимания того, кто стоял за спиной разрушителей главной Православной столицы, необходимо обратиться ко времени основания династии Комнинов. В IV томе «Истории Византийской империи» Ф.И. Успенского об этом сказано так: «Весьма важный перелом испытала империя в эпоху перехода от Македонской династии к периоду Комнинов. Чтобы составить понятие о той среде, в которой развивались главнейшие события этой эпохи, должно прежде всего рассматривать отдельно области с преобладающим эллинским населением, в которых господствовала византийская административная система, церковное и финансовое управление, противопоставляя их окраинам и тем фемам, где было инородческое население, мало подвергшееся эллинизации»[75].
    В «Истории Византийско империи»  Александра Васильева, основателю династии Комнинов уделено не более десятка строк: «Энергичное и умелое правление Алексея I (1081-1118) с честью вывело государство из целого ряда суровых внешних опасностей, грозивших иногда самому существованию империи. Еще задолго до смерти, Алексей назначил наследником своего сына Иоанна, чем причинил большое неудовольствие своей старшей дочери Анне, знаменитому автору «Алексиады», которая, будучи замужем за кесарем Никифором Вриеннием, тоже историком, составила сложный план как добиться от императора удаления Иоанна и назначения наследником ее супруга. Однако, престарелый Алексей остался тверд в своем решении, и после его смерти Иоанн был провозглашен императором»[76].
    Гораздо более подробно, и можно сказать художественно, в отличие от предыдущих авторов, описал время воцарения Алексея I Комнина Алексей Михайлович Величко. Поэтому, для лучшего понимания причин, положивших начало, уже не Смутных времен, которых в истории Византии было немало, но, гибели главной Православной столицы, обратимся к IV тому «Истории Византийских императоров»: «В конце 1077 г. состоялось венчание Ирины с Алексеем. В результате, в лице Алексея объединились три самые знатные и богатые семейства Римской империи – Комнины, Далассины и Дуки. И с точки зрения родства Алексей Комнин был первым из сановников Византии, способных с полным правом претендовать на царский титул. Под его началом все три семьи начали постепенно приводить в действие план, рассчитанный на воцарение молодого Комнина»[77].
    По причине обострения международной обстановки, узурпатор Никофор III Вотаниат стал готовиться к военным действия. Причиной анафеметствования Вотаниата папой Григорием VII, с последовавшими затем военными приготовления со стороны короля Сицилии Роберта Гвискара, послужила денонсация договоренностей о заключении унии с католиками предыдущим императором Михаилом VII. Поэтому: «Никифор III, снабдив Комнина деньгами для снаряжения армии, направил его на норманнов. Но, дойдя до Адрианополя, Алексей внезапно сделал остановку и отказался выплачивать солдатам жалованье. Обманывая их, он утверждал, что император не снабдил его необходимыми средствами. Что называется, «играя на публику», Комнин начал раздавать воинам собственные деньги и имущество, говоря: «Если бы было возможно, я обогатил бы таких замечательных и умных людей, как вы!». Естественно, он добился того, чего хотел – солдаты были готовы отдать за него жизнь и одновременно с этим возненавидели василевса. Тогда Комнин решился на следующий, в общем то, довольно рискованный шаг. Алексей объявил солдатам, что поедет в Константинополь, дабы при встрече с царем уговорить того выплатить солдатам жалованье»[78].
    После этого лукавого маневра Алексия I-го началась большая игра по свержению Никифора Вотаниата. Вернувшись из Константинополя, Алексей Комнин оклеветал перед войском императора, который якобы хотел арестовать его, за требование выплатить воинам законное жалование. Возмущенные легионеры дружно провозгласили Алексея императором и двинулись на Константинополь. Ко всему, посвященный в заговор кесарь Иоанн Дука, снабдил Комнина деньгами и присоединил к нему отряд наемников-угров. 
    При этом, Алексей не спешил взять Константинополь штурмом, но пополнял войско новыми отрядами, и самое важное, собирал денежные средства, которые были необходимы для выплаты жалованья войску. И лишь только когда денежные средства были собраны, а войско сформировано, произошло то, о чем повествуют историки: «В конце марта 1081 г. войско Алексея подошло к стенам Константинополя. Нельзя сказать, что у императора не осталось сил бороться с Комнином, но, как обычно, Алексей перекупил командира отряда германских наемников, и те открыли 1 апреля 1081 г. ворота города вооруженному сброду, который привел с собой молодой претендент. Однако и теперь дело заговорщиков еще не было решено окончательно. Вотаниат не собирался оставлять трон и приготовил отряд норманнских гвардейцев, чтобы разогнать отряды мародеров, заполонивших Константинополь. Все решил столичный патриарх Косьма I, которого кесарь Иоанн убедил во избежание кровопролития склонить царя к добровольному оставлению власти. Архиерею не составило большого труда выполнить данное поручение, и, отправившись в храм Святой Софии, Никифор III Вотаниат объявил о своем уходе с царства. Он принял монашеский постриг и переехал в обитель Перивлепт. Напоследок он бросил своему окружению одну фразу: «Жалею только о том, что в монастыре нельзя будет вкушать мяса, а более ни о чем».
    А тем временем глава удавшейся апостасии занял царский дворец и в первый день Пасхи, в воскресенье, 4 апреля 1081 г., венчался на царство как Римский император Алексей I Комнин. Открывалась новая страница в истории Византийской империи, да и всей мировой цивилизации – эпоха Крестовых походов, нового «Великого переселения народов», возрождения и упадка величайшей вселенской державы»[79].
    В отношении благополучно завершившего (для Алексея Комнина) мятежа, необходимо поставить акцент на двух аспектах. Первый – недовольство войском в отношении действующего императора. Второй – финансовые средства, причем в изобильном количестве, благодаря которым можно было наращивать военную силу. В связи с этим рождается закономерный вопрос: «Откуда Алексий Комнин брал средства, без которых мятеж был обречен на поражение?» В качестве первого взноса можно считать те деньги от Никифора III Вотаниата, которые Комнин утаил. Второй взнос был внесен его родственником Иоанном Дукой. Об остальных источниках дохода историки говорят уклончиво: «собирал денежные средства».
    Эти дополнительные источники могли поступать не только от недовольных Вотаниатом аристократов из окраинных фем (областей), но и от итальянских купцов Венеции, Пизы и Генуи. Думать так нам позволяет тот факт, что на помощь в войне с королем Сицилии Робертом Гвискаром Комнин призвал именно венецианцев. Благодаря участию Венеции, Гвискар потерпел в мае 1081 года (то есть, сразу после воцарения Комнина) поражение в морской битве при Диррахии. Там же, в октябре этого же года, состоялось сухопутное сражение с войсками Гвискара. Впрочем, боевые действия продолжались до апреля следующего года, закончившиеся победой Алексея Комнина. Этот факт также объясняет причину, почему в 1082 году Венеция получила хрисовул («Золотую буллу») на беспошлинную торговлю  на территории Византийской империи. Как свидетельствуют историки Н.П. Соколов и С.П. Карпов, итальянские купцы получили доступ к греческим портам в Крыму и Тане именно в XI веке, после получения буллы от Алексия I-го. Результатом протекционисткой политики для итальянских торговцев стало растущее недовольство со стороны греческих купцов, которые продолжали платить пошлины. Рано или поздно это должно было привести к социальным потрясениям, которые и случились веком позже, в годы правления Андроника I Комнина, что привело к окончательной гибели Константинополя в 1204 году.
    При этом, у нас нет стремления отрицать заслуги Алексея I Комнина в деле укрепления Византйской империи. Но, трезвомыслия ради, державная поступь этого императора не всегда была твердой. Примером тому может служить обращение Комнина к папе Римскому Урбану II. Если говорить о церковной политике Алексея Комнина, то он имел намерение созвать в 1091 году собор в Константинополе, для примирения с католиками. Причина этой инициативы состояла не только в желании решить вопросы канонических и обрядовых разногласий, и не только в желании снять с себя анафемы Ватикана (ибо раскол учинили не католики, но, с подачи патр. Михаила I Кирулария, сами византийцы), но, главным образом, военные нужды.
    Запланированный Собор так и не состоялся, поскольку, в том же 1091 году началась война Византии с турками и печенегами. После долгих изнурительных боев, Комнин отправил письмо к папе Урбану II (на что указывает «Алексиада» Анны Комнины), в котором он умолял о военной помощи такими словами: «Я сам, облеченный саном императора, не вижу никакого исхода, не нахожу спасения; и принужден бегать перед лицом турок и печенегов. Итак, именем Бога умоляем вас, спешите на помощь мне и греческим христианам. Мы отдаемся в ваши руки; мы предпочитаем быть под властью ваших латинян, чем под игом язычников. Пусть Константинополь достанется лучше вам, чем туркам и печенегам»[80].
    Среди историков сложилось мнение, что именно это письмо натолкнуло папу Урбана на мысль об организации Первого Крестового похода. Такое решение действительно могло иметь место, поскольку миссия по освобождению Святой Земли от неверных могла прекратить распри между папским престолов и европейскими королями. Вспомним, что период XI-XII веков обозначен противостоянием между церковной и светской властью, когда германские и франкские короли сами назначали епископов, а императоры ставили антипап. С этой точки зрения, именно письмо императора Алексея I Комнина папе Урбану II, и могло послужить катализатором распространения идеи Крестового похода в умах европейской аристократии.
    Когда же идея крестового похода окончательно утвердилась в среде рыцарей, в 1095 году, в Клермоне был собран церковный собор. На этом соборе присутствовали и делегаты от Константинополя. Как о том пишет в своем исследовании прот. Николай Гроссу: «Тяжелые политические обстоятельства, наступившие для Алексея Комнина осенью 1091 года вследствие войны его с печенегами и турками, и стесненное положение Урбана II, боровшегося с антипапой Климентом, помешали осуществлению мысли о созыве церковного собора в Константинополе. Но император готов был, при благоприятных условиях, снова обсудить вопрос о единении с Римом. И вот, в 1095 году мы видим его послов на соборе в Пьяченце. Мы не знаем в точности, какую задачу должно было выполнить на этом соборе посольство императора, но замечательно сообщение Бертольда, что посольство умоляло папу и всех верующих «оказать какую-либо помощь против язычников для защиты святой Церкви – pro defensione sanctae ecclesiae»[81].
    Воистину, страшные слова были написаны Алексеем Комнином в адрес папы Римского Урабана: «Мы отдаемся в ваши руки; мы предпочитаем быть под властью ваших латинян, чем под игом язычников. Пусть Константинополь достанется лучше вам, чем туркам и печенегам». И не эти ли слова стали миной замедленного действия, взорвавшейся стадесятью годами позже? И, не эти ли слова произнес более чем через век представитель другой династии, Алексей IV Ангел, когда Константинополь находился в руках, отнюдь не турок и печенегов, а его родного дяди Алексея III-го?
    Таким образом, исследуя истоки отступления, начавшегося конечно же гораздо ранее воцарения Алексея I-го, приходим к пониманию, почему византийская империя, которая могла в 1204 году выставить против латинян семидесятитысячное войско, не сделала почти ничего для своего спасения, и в итоге рухнула как колосс на глиняных ногах.
    Катастрофы подобного рода имеют одинаковые причины. В первую очередь эти причины имеют духовный характер. Ибо, если духовные законы попираются правителями государств, то, независимо от времени и места, будь то Константинополь или Москва, за нарушение этих законов будут наказаны не только сами правители, но и их потомки. Будут наказаны народы, которые находились под их властью. Наглядными примерами здесь служат Смутное время Византии рубежа XII-XIII веков и Смутное время России рубежа XVI-XVII столетий. Параллели в этом отношении совпадают полностью, и если не в деталях, то по смыслу. В связи с чем, вновь обратимся к их рассмотрению.
 
    Как уже было сказано, причиной падения императора Андроника послужила попытка ареста своего двоюродного брата Исаака Ангела. Случилось это 11 сентября 1185 года, в канун праздника Крестовоздвижения. Приближенный императора Стефан Агиохристофорит, узнав у оракула Сефа (прямая параллель с Саулом, царем Израиля) о том, что будущего претендента на престол зовут Исааком, решил арестовать его. Но, случилось непредвиденное. Исаак Ангел зарубил Стефана, после чего поскакал в собор Святой Софии. Утром следующего дня, при поддержке родственников и толпы, Исаак был «выкликнут» (буквально, как Василий Шуйский) в качестве нового претендента на престол, после чего и был помазан на царство.
    Несмотря на то, что Андронику удалось бежать из столицы, но по причине штиля на море он был схвачен мятежниками. Конец Андроника был таким же ужасным, как и Лжедмитрия на Руси. Также, как Самозванца, которого от самой границы Малороссии встречали с хлебом и солью, и к которому вся кремлевская знать поехала на поклон, задолго до въезда его в столицу, так и Андроника встречали в Константинополе, когда он разгромил войско латинствующего протосеваста. И также, как Лжедмитрия подвергли крайнему поруганию, убив во время свадебных торжеств, и на три дня оставив его труп на Лобном месте, так и Андроника, после того как ему вырвали бороду, выбили зубы, выкололи глаз и отрубили правую  руку, он был доставлен на градскую площадь, для побиения камнями со стороны беснующейся толпы. Но, и на этом страдания императора не закончились, ибо его отправили на ипподром, где и привязали к поперечной балке, с целью продолжения истязаний. Именно там он и отдал Богу душу. А спустя несколько дней его тело разрубили на куски и бросили в ипподромную яму. Не правда ли, все это очень похоже на судьбу Самозванца Лжедмитрия?..
    Подробности эти нами описываются не случайно. Потому что, как правило, на третьей степени отступления от принципа богоданности царской власти – самовластной монархии, столь свойственной Ромейской цивилизации, и возникают подобного рода перверсии, когда возносимая новому императору «осанна», по прошествии времени сменяется на «распни»! А потому, едва Русь попыталась следовать этой порочной традиции, как со всей неизбежностью (но, с удвоенной и утроенной силой) для нее открылся «Ящик Пандоры» Смутного времени. Ибо, если у Ромеев не считалось зазорным свергать Божиих Помазанников, а потом подвергать их пыткам и крайнему поруганию, то и в России это тоже не стало считаться зазорным. А после того как народ привык к такой «новой нормальности», то подобная практика даже стала считаться обязательной. После скоропостижной кончины Бориса Годунова (есть подозрение на его отравление) и убийства Наследника Престола Феодора, после ликования при въезде в Москву Самозванца, и такого же ликования по случаю его убийства, после очередного ликования при воцарении Василия Шуйского, и безмолствования при его свержении, Смута перешла в последнюю, и самую ужасную для народа стадию.
    Между годами правления Исаака Ангела и Василия Шуйского также существуют общие параллели. Если против Шуйского было поднято восстание Ивана Болотникова, за которым стояли князья Андрей Телятевский и Григорий Шаховский, так и против Исаака поднимали восстания крупные землевладельцы Алексей Врана и Феодор Манкафа. И также как против Шуйского выступали поляки и литовцы, так и против Ангела выступалы болгары, сербы и венгры. И также, как после смерти первого Самозванца появился Лжедмитрий II, так и в Византии появились, называвшие себя спасшимися царевичами Алексиями (сыновьями императора Мануила) Самозванцы.
    Историк Ф.И. Успенский, в  главе «Центробежные и центростремительные силы в истории Византии», III тома «История Византийской империи», дает такую оценку событиям 1204 года: «Завоеванием латинянами Константинополя и договором о разделе империи закончен был в 1204 году весьма важный в истории акт, который не может не вызывать на размышление. Собственно, горсть западных воинов, едва ли больше 30 тысяч, подступив к Константинополю с моря, успела парализовать город с сотнями тысяч населения и с весьма значительным гарнизоном, доходившим до 70 тысяч. Несмотря на крайнее раздражение против латинян, подогретое последними событиями, ни греческое правительство со всеми его органами и административными учреждениями, ни духовенство, ни городское торговое и промышленное население не нашли достаточных средств, чтобы расстроить эту поразительно смелую авантюру…
    Выяснить обстоятельства, приведшие империю к параличу, составляет весьма интересную задачу историка. И это тем более может завлекать исследователя, что внутренние причины и внешняя обстановка, приведшие империю к полному краху в 1204 г., во многих отношениях соответствовали положению дел во время турецкого завоевания в 1453 г. и что материальные условия, в которых жила Византия в эпоху крестовых походов, легче поддаются оценке, чем 250 лет после того»[82].
    Следуя стремлению авторитетного историка – «выяснить обстоятельства, приведшую империю к параличу», со своей стороны отметим, что события совершившиеся за два предшествующих падению Константинополя года как-то очень напоминают подобную же ситуацию в Москве, после отстранения от власти царя Василия Шуйского.
    Одновременно с тем, обещания, которые давал папскому нунцию и польским панам Лжедмитрий, являются едва ли не калькой с подобного рода обещаний, которые за четыре века до него давал латинянам Алексей IV Ангел. Н.И. Костомаров, в отношении первого Самозванца, так повествует о событиях  начала XVII века: «За эту милость, за то только, что польский король будет смотреть сквозь пальцы, когда польские паны станут помогать претенденту, названый Димитрий должен был заранее обещать Польше большие жертвы. Ему предложили условия, и он принужден был принять их, подписать и утвердить их присягой. По восшествии своем на престол он должен был возвратить Польской Короне Смоленск и Северскую землю, которые Польша не переставала считать своим достоянием, устроить на будущее время вечное соединение государства Московского с Польшей, сооружать в своем государстве костелы, ввести иезуитов и другое католическое духовенство, содействовать Сигизмунду к приобретению шведской короны. Ему в числе условий позволяли жениться в Польше, с прибавлением выражения «хотя бы с королевной», из чего видно, что король в случае успеха имел виды отдать за него сестру. Эти условия хранились втайне от всех у королевского секретаря Боболи, в шкатулке под его ключом»[83].
    В отношении своего племянника Алексея IV Ангела, Алексей III, свергнувший в 1195 году своего брата Исаака Ангела, поступил довольно гуманно. Если Исаака он приказал ослепить и заточить в тюрьму, то племянник, которому тогда было 12 лет, остался жить во дворце под неусыпным надзором. Тем не менее, при поддержке своего воспитателя и пизанских купцов, Алексею IV удалось бежать к сестре Ирине, которая являлась женой короля Швабского Филиппа. После встречи с Бонифацием Монферратским, лидером готовящегося IV Крестового похода, и посещения папского двора, где Алексий дал обещание привести Византию к унии с католиками. Как видим, поведение здесь Лжедмитрия по отношению к полякам, очень напоминают взаимоотношения Алексея IV с германцами и франками. Причем, оба дают клятвенное обещание о прекращении схизмы, путем заключения унии с папским престолом. Отсюда, возникает вопрос: «Не это ли, в обоих случаях, стало главной причиной гнева Божьего, сначала в отношении Второго Рима, а четыре столетия спустя Рима Третьего?»
    Ситуацию же рубежа XII-XIII веков Ф.И. Успенский освещает таким образом: «Кандидатура на императорский титул Филиппа, брата Генриха, казалось, ручалась за то, что обе империи признают взаимные интересы, ибо восточный император и король Филипп связаны были родственными узами посредством брака.
    Но в 1195 г. в Византии произошел переворот: царь Исаак Ангел был свергнут с престола своим братом Алексеем, который под именем Алексея III и занимал трон во время четвертого крестового похода; беспощадно ослепив Исаака, новый царь держал его в заключении вместе с сыном его царевичем Алексеем. Константинопольские события не могли остаться безразличными для Филиппа, в особенности для супруги его, дочери Исаака Ангела.
    Мы можем проследить с некоторыми деталями сношения между Византией и Германией за это время. Слепой Исаак возлагал теперь все упования на дочь свою и имел средства вступить с ней в переписку. Жившие в Константинополе западные купцы и банкиры были посредниками в этих сношениях. Исаак, лишенный власти и содержавшийся в заключении, мог все ставить на карту, он просил дочь об одном, чтоб она отомстила дяде за обиду, причиненную отцу, и явно намекал, что царская власть по праву принадлежит ей и мужу. Новое направление эти переговоры получили вследствие бегства из Константинополя царевича Алексея, сына Исаака. Пользуясь доброхотством итальянских купцов, а может быть, и средствами, предоставленными из Германии, царевич Алексей имел случай ускользнуть от бдительности византийской полиции и явился в Европу в 1201 г., когда уже там организовалось движение в пользу крестового похода. Поздней осенью 1201 г., представившись папе, царевич Алексей был в Германии, в это же время мы находим там и Бонифация, занятого переговорами с Филиппом Швабским. Итак, в связь изучаемых событий приходит новый элемент. Но, ни король Филипп, ни царевич Алексей целый год не заявляют открыто и публично своих планов. Они имеют ловкого и умного агента в лице Бонифация Монферратского. Посмотрим теперь, почему выбор их остановился на этом лице в таком важном и деликатном деле. Маркграфы Монферратские выросли во время борьбы гвельфов и гибеллинов. Их вывел в люди и обогатил поместьями Фридрих I, найдя в отце Бонифация Вильгельме преданного себе слугу в Северной Италии. Но еще важней роль этого дома на Востоке. Два брата Бонифация, Конрад и Райнер, были на службе Византийской империи, второй из них дослужился там до титула кесаря, оба женаты были на принцессах царского дома. Итак, выбор Бонифация в поверенные по такому важному и деликатному фамильному делу как нельзя более удачен»[84].
    Историк Александр Васильев, описывая ситуацию, предшествующую гибели православной столицы мира, сравнивает Константинополь с колоссом на глиняных ногах, участь которого уже была заранее предрешена. При этом, историк, подтверждая свою позицию, очень нелицеприятно высказывается о всех императорах династии Ангелов, в главе «Внешняя политика времени Ангелов»:  «Династия Ангелов, возведенная на престол революцией 1185 года на смену Комнинов, происходила от современника Алексея Комнина, Константина Ангела, из малоазиатского города Филадельфии, человека незнатного происхождения, женатого на дочери императора Алексея и приходившегося дедом Исааку II Ангелу, первому императору из этого дома, следовательно, по женской линии родственного Комнинам.
    Одной из целей покойного Андроника было создание национального правительства. Эта задача ему не удалась, и к концу царствования он стал поворачиваться к Западу. Однако после его смерти необходимость национального правительства была настолько сильно ощутимой, что итальянский историк, исследователь царствования Исаака II Ангела, Ф. Коньяссо, писал: “Революция 12 сентября 1185 г . была в основном национальной и аристократической по своим планам. Так что все классы, кроме византийской аристократии, не получили выгод и преимуществ от этой революции”.
    Исаак II (1185-1195), представлявший собой, по словам Гельцера, “воплощенную злую совесть, севшую на подгнивший трон цезарей”, не обладал никакими государственными талантами. Чрезмерная роскошь двора и безграничная расточительность, связанные с непомерными и произвольными поборами и хищениями, слабость воли и отсутствие какого-либо определенного плана в управлении государством в соединении с внешними осложнениями, особенно на Балканском полуострове, где создалась новая опасная для империи сила в виде Второго Болгарского царства, и в Малой Азии, где продолжалось успешное продвижение турок, не остановленное безрезультатным третьим Крестовым походом, – все это создало атмосферу недовольства и возмущения в стране. По временам вспыхивали восстания в пользу того или другого претендента на престол. Однако, наверное, основной причиной общего недовольства была “усталость от бесконечного продолжения двух бедствий, отмеченных еще Андроником – ненасытности фискальной администрации и высокомерия знати”. Наконец, в 1195 г. против Исаака был составлен заговор его братом Алексеем, который, с помощью некоторой части знати и войска, низложил императора. Исаак был ослеплен и брошен в тюрьму, а его брат Алексей стал императором. Он известен как Алексей III Ангел (1195-1203), или Ангел Комнин, прозываемый иногда Бамбакорабд (Bambako-rabdis).
    Новый император по своим внутренним качествам и способностям почти ничем не отличался от своего брата. Та же безумная расточительность, то же отсутствие всякого политического таланта и интереса к управлению и военная неспособность быстрыми шагами вели империю по пути распада и унижения. Не без злой иронии замечает об Алексее III историк Никита Акоминат: “Какую бы бумагу ни поднес кто царю, он тотчас подписывал, будь там бессмысленный набор слов, и если бы проситель требовал, чтобы по суше плавали на кораблях, а море пахали, или чтобы переставили горы на середину морей, или, как говорится в басне, чтобы Афон поставили на Олимп”. Поведение императора находило подражателей среди столичной знати, которая наперебой друг перед другом старалась соперничать в тратах и роскоши. Восстания происходили как в столице, так и в провинциях. Жившие в Константинополе иностранцы, венецианцы и пизанцы, устраивали кровавые столкновения между собой на улицах столицы. Внешние отношения точно так же не отличались успехами.
    Между тем, сыну низвергнутого Исаака II, молодому царевичу Алексею удалось бежать на пизанском корабле из Византии в Италию, откуда он проехал в Германию ко двору германского государя Филиппа Швабского, женатого на Ирине, дочери низложенного Исаака Ангела и сестре бежавшего в Западную Европу царевича Алексея. Это было время начала четвертого Крестового похода. Царевич просил у папы и у германского государя, своего зятя, помочь вернуть византийский престол слепому отцу Исааку. После целого ряда сложных обстоятельств, Алексею удалось направить крестоносцев на венецианских кораблях, вместо предполагавшегося Египта на Константинополь. Крестоносцы в 1203 году захватили столицу Византии и, низложив Алексея III, восстановили на престоле престарелого, лишенного зрения Исаака (1203-1204) и посадили его сына Алексея рядом с отцом на троне в качестве соправителя (Алексей IV). Крестоносцы же остались около Константинополя, ожидая от Исаака и Алексея выполнения заключенных с ними условий»[85].
    Итогом же этого первого взятия Константинополя (в 1203 г.), стало не укрепление империи (не так ли было и с Москвой в 1610 году), но, как это бывает со смертельно больным человеком, лишь краткой отсрочкой его окончательной гибели. О чем далее и пишет А.А. Васильев: «Однако, невозможность со стороны императоров выполнить эти условия и их полное подчинение воле стоявших вблизи крестоносцев, вызвали возмущение в столице, которое завершилось провозглашением императором некоего Алексея V Дуки Мурзуфла (1204), родственника фамилии Ангелов, женатого на дочери Алексея III. Исаак II и Алексей IV погибли во время смуты. Тогда крестоносцы, видя, что главная их опора в столице, в лице двух погибших государей, исчезла, и что Мурзуфл, выступивший под знаменем антилатинского движения, является их врагом, решили взять Константинополь для себя.
    После упорного штурма латинян и отчаянного сопротивления столицы, Константинополь 13 апреля 1204 года перешел в руки западных рыцарей и подвергся ужасающему разгрому и разграблению. Император Мурзуфл, успел бежать из города. Византийская империя пала, и на ее месте образовалась феодальная Латинская империя со столицей в Константинополе и рядом вассальных государств в различных областях Восточной империи»[86].
    Подобного рода шаткая ситуация была и в Москве 1604 года. Страшась объявившегося в Польше Димитрия, Годунов усилил заставы на границах и дорогах, не пропуская даже тех, кто имел въездные грамоты. В 1603 году Годунов все же решил объявить народу о причине такого рода строгостей. Лишь после этого патриарх Иов огласил с амвона проклятие на расстригу Гришку Отрепьева, присвоившего себе имя царевича Димитрия.
    Исследователи патриаршей грамоты о расстриге, в число которых входят Н.И. Костомаров и В.Г. Манягин, не обнаруживают в ней самого главного. Патриарх Иов, предавая анафеме Отрепьева, не указывает на его тождество с Самозванцем. Именно эта двойственность и послужила дальнейшим брожениям и кривотолкам, как в народе, так и в войске, отчего многие воеводы, в числе которых был отважный защитник Новгород-Северского Петр Федорович Басманов, перешли на сторону Самозванца. Положение к концу 1604 года усугубилось до такой степени, что Борис даже вызвал из находящегося близ Череповца Выксинского мон-ря царственную инокиню Марфу (Нагую). На прямой вопрос царя: «Жив ли ее сын?», Марфа не дала ни положительного, ни отрицательного ответа. И, лишь только после попытки царицы Марии выжечь ей свечкой глаза, ответила: «Мне говорили, что моего сына тайно увезли из Русской земли без моего ведома. А тем, что мне так говорили, уже умерли».
    Подобного рода двойственность, когда ни царь Борис, ни патриарх Иов, не могли дать ответа, кем был на самом деле Самозванец, только усилили брожения в народе. О чем и пишет Н.И. Костомаров в IV томе «Исторических монографий и исследований»: «Ни патриаршая грамота, ни увещания духовных лиц, которые должны были повторять слова патриарха с добавками собственного красноречия, ни обряд проклятия, совершенный торжественно по всей московской Руси, не расположили к Борису сердца народного. Напротив, этот новый Борисов прием к своему спасению, как и другие, ускорил его погибель. Все обратилось ему во вред. Слушая патриаршую грамоту, московские люди шепотом говорили: это по начатию Борисову делается. Сходились в домах рассуждать: права ли грамота; обыкновенно решали, что она лжива. Московские люди судили так: «Борис поневоле должен говорить и делать так, как говорит и делает; а то ведь ему придется не только царства отступиться, а еще и про жизнь свою промышлять». Другие толковали: «Борису и патриарху самим неведомо, что Димитрий Иванович жив, они думают, что его зарезали, как велел Борис, а того не знают, что вместо него другой убит. За долгое время мать и родные его Нагие проведали умысел Борисов, что он хочет царевича извести, что будет царевичу смерть потаенно, неведомо как и в какое время; вот мать подменила ребенка, чужого приняла место царевича, а своего отослала в соблюдение; вот Бог его и сохранил от убийства и погубления Борисова; теперь же он возмужал и идет на свой прародительский престол. Иные говорили: «Пусть, пусть проклинают Гришку; от этого царевичу ничего не станется: царевич – истинный Димитрий, а не Гришка». Вести об успехах Димитрия возбуждали радость в народе; а когда прошел слух о деле под Добрыничами, то распространилось уныние. Не раз в народе разносились ложные вести: «вот, говорили, Польша поднялась за Димитрия; вот войско наше передалось; вот царь Димитрий недалеко от Москвы!» Многие, не задавая себе труда подумать, действительно ли Димитрий тот, кто домогается свергнуть Бориса, наклонялись к нему и сердцем и помышлением только оттого, что всякую другую власть, чья бы она ни была, готовы были предпочесть Борисовой. Борисовы шпионы продолжали подслушивать речи, подмечать движения и доносить. Довольно было подметить у человека смутный взор и нетвердую походку, и его подвергали пытке, вымучивали признание, нередко замучивали огнем, железом или кнутом. Не проходило дня, чтоб в Москве не мучили людей. Эти меры при напряженном состоянии умов в народе обращались более и более во вред царю. Если прежде ненависть к Борису, обуздывал страх – противиться помазаннику, то теперь в народном воззрении уважение к царской святости в особе Бориса умалялось по мере сознания, что он достиг престола беззакониями, темными злодействами и всенародными обманами. В то же время Борис, с одной стороны, свирепствовал над тем, кто навлекал на себя подозрение, а с другой показывал подданным свою трусость, задабривал войско и тем как будто хотел сказать ратным людям Московского государства: постойте за меня, я вам заплачу за это. Когда ему принесли известие о победе при Добрыничах, он был у Троицы. Принес ему это известие Михаил Борисович Шеин, впоследствии знаменитый защитник Смоленска. Борис так обрадовался, что вестника за добрую весть наградил чином окольничего; говорят, что этот еще молодой в то время человек отличился в битве и спас от смерти военачальника. Потом Борис со стольником князем Мезецким послал войску несколько десятков тысяч рублей. Самим воеводам подарил он золотые монеты, которые были редки, чеканились нарочно по какому-нибудь событию, давались за особые заслуги, как ордена; иноземцам, служившим в войске, дано годовое жалованье не в зачет: обещаны служилым за будущие услуги, поместья и вотчины. Борис, по своей обычной поговорке, изъявлял готовность даже поделиться с ратными людьми последней рубашкой, если нужно будет. Так Борис ласкал войско. Но чрез несколько времени он услышал, что войско после победы при Добрыничах ходило следом за претендентом, не поймало его и оставило в Путивле спокойно; тогда Борис раздражился и послал к воеводам выговор с окольничим Петром Никитичем Шереметевым и дьяком Афанасием Власьевым. Эти посланцы застали войско уже под Кромами. Суровое слово от Бориса раздражило против него многих из начальных людей: они и без того уже колебались. Начались шепотом толки: не передаться ли Димитрию Ивановичу, не выгоднее ли это будет? Самая милость Бориса послужила поводом к раздорам в войске. Окольничий Василий Морозов не взял золотого из-за местнических счетов с князем Телятевским; его сместили, а преемник его Замятия Сабуров, будучи воеводой левой руки, не хотел служить, считаясь меньше князя Голицына, который был в передовом полку. При таком несогласии и беспорядке мудрено было ожидать успехов»[87].
    Отсюда, не приходится удивляться, что по мере приближения Самозванца к Москве, которого, по большей части принимали с хлебом и солью, а не с оружием в руках, созрел и заговор против Годуновых. Есть основания полагать, что сам Борис, который еще днем 13 апреля 1605 года пребывал в здравии, а после обеда вдруг изошел кровью, был отравлен по приказу Лжедмитрия. На что косвенно указывает «Московская хроника» Конрада Буссова, в которой говорится об условии Самозванца – войти в Москву лишь после того, когда там не будет Годуновых. Отсюда не случайно, что убийством Феодора Борисовича Годунова руководил Василий Голицин, который присягнул Лжедмитрию в числе первых.
    Дальше, события развивались строго по законам исторической справедливости. Ибо, точно также, как по причине убийства царевича Димитрия произошел тектонический сдвиг в сторону будущих нестроений, так и по причине убийства Наследника Престола началось лавинообразное развитие, уже второго этапа Смутного времени.
    Подвергая осмыслению этот период Русской истории, В.Г. Манягин, в книге «Герои и подлецы Смутного времени», а также Н.М. Коняев – «Романовы. Творцы Великой Смуты», указывают, что и Борис Годунов, и Романовы, и Шуйские, были главными ее творцами. Вывод из этих книг может быть такой: «Если Годунову, для воцарения, было необходимо отстранить всех близких к Престолу конкурентов (в числе которых были Шуйские, Бельские, Романовы, и приближенные к ним боярские и княжеские роды), то, и Шуйскому, и Романовым, для устранения Годунова, был нужен якобы законный Наследник, которым и оказался человек, назвавший себя Димитрием. В свою очередь, и самому Шуйскому, для своего воцарения было необходимо низложить Самозванца. И наконец, в третьих, точно также, как для устранения Годуновых, Романовым был нужен Лжедмитрий I, так и для устранения Василия Шуйского им был необходим Лжедмитрий II».
    С устранением же, пусть и пришедшего путем узурпации царя, уже ничто не могло воспрепятствовать оккупации Московии поляками. Исследуя историю падения Второго Рима – Константинополя, а также историю падения Рима Третьего – Москвы, приходим к одинаковым выводам: во всех указанных случаях происходило жестокое попрание принципов богоданности царской власти. И если для Византии практика узурпации императорского престола являлась многовековой (в плохом понимании) традицией, то в России эта «новая нормальность» стала утверждаться только в 1605 году. И если в Польше короли традицонно избирались на съездах Сейма, то, до Бориса Годунова, а более всего до Василия Шуйского, Русь не знала такого обычая. Не знала Русь и олигархического правления, которое впоследствии назвали Семибоярщиной. Отсюда, можно сделать такой печальный вывод: те традиции – иерократического и аристократического правления, а также узурпации власти, которые существовали в Европе в течение многих веков, в России были опробованы и применены в течение неполных полутора десятилетий. Именно это галопирующее изменение властных парадигм и стало одной из главных причин крушения Русской государственности.
    Второй, не менее важной причиной падения Третьего Рима, была измена в отношении национальных Русских традиций, приведшей к заключению политической унии с Польшей и Литвой, от которой до унии церковной оставался один шаг. На пороге с такого же рода унией оказался и Константинополь в 1203-1204 года, после того как Алексеем IV была заключена военно-политическая  уния с крестоносцами.
    На подобного же рода ложные позиции встал и Земско-Поместный собор 1613 года, вознамерившийся вновь, несмотря на столь жестокие вразумления, избрать себе нового царя. Используя данную в начале этой главы классификацию отступления от принципов богоданности царской власти, где первой степенью отступления является власть от иерократии, второй – власть от аристократии, третьей – самовластная (т.е. – узурпаторская) монархия, четвертая – народная (земская) монархия, приходим к выводу, что Земско-Поместный собор являл собой именно эту, последнюю степень отступления.
    Сравнительный анализ ситуации рубежа XII-XIII веков в Византии с ситуацией рубежа XVI-XVII столетий в Московии, позволяет нам сделать вывод: корень причин постигших Россию бед состоит в замене национальных русских традиций традициями западными европейскими. Первым кто пошел по пути такой замены, был Борис Годунов. По сути, нововведения Годунова (утверждение крепостничества, Клятва личной верности всего народа, введение абсолютистской формы правления) и явились главными закладными, по созданию на основании Руси императорской России.
    Зададим себе вопрос: в чем состоят отличия между царством и империей?.. Наше краткое исследование дает некоторое понятие об этих различиях. Первое отличие царства от империи состоит в династической неустойчивости последнего. Династии в империях складываются очень непросто, на что указывает весь опыт Рима и Константинополя, а также России рубежа XVI-XVII веков и всего XVIII столетия. Второе отличие царство от империи состоит в том, что императором может стать практически любой человек, если тому будут способствовать исторические обстоятельства. Наиболее ярким примером, когда императором Византии стал выходец из самых глубин народа, является Василий I Македонянин.
    Родился Василий I-й в Македонии, хотя его корни были армянскими. В некоторых арабских источниках Василия называют славянином. Возможно, что он не являлся чистым армянином, но в его жилах текла также славянская кровь. Родители Василия, крестьяне по происхождению, были уведены в плен болгарским ханом Крумом. Поэтому сам он родился в неволе. По достижении отроческих лет, в 836 году, Василий бежал в принадлежающую Византии Фракию. Несколько позднее он поступает на службу к императору Михаилу III Мефисту, последнему представителью Аморейской династии. Поначалу он служил в императорских конюшнях, но однажды, во время поездки через Пелопоннес, он приглянулся одной богатой вдове. Именно благодаря протекции вдовы началось движение Василия по карьерной лестнице.
    Император Михаил III, приблизивший к себе Василия, поручил ему устранить своего дядю Варду, являвшего регентом в период малолетства Михаила. После устранения в 866 году Варды, наступила очередь самого императора. В 867 году, в результате ухудшения отношений между Михаилом и Василием, последний организовал заговор, закончившийся убийством Михаила. После чего Македонянин занял императорский престол, и стал основателем новой династии.
    Справедливости ради, царствование Македонянина было отнюдь не безполезным. Иначе бы Господь не попустил ему взойти к вершинам власти. Время правления Василия I отмечено созданием свода законов, именуемого «Эпанагогой». Под руководством патр. Фотия были сведены воедино все ранее созданные государственные законы и акты. Одновременно с этим патриарх Фотий разработал расширенный Номоканон, в который входили не только правила св. Апостолов, а также Вселенских и Поместных соборов и Святых отцов, но и государственные акты касающиеся Церкви. Опираясь на Номоканон свт. Фотия, Савва Сербский составил в начале XIII века Славянскую Кормчую, которая была принята в России и Болгарии.
    Возвращаясь к истории восхождения Василия Македонянина на Престол, отметим, что случай этот является исключительным, но именно он со всей наглядностью подтверждает позицию – императором, в отличие от царя, может стать любой. И обратившись уже к истории России, спросим: не так ли было с Борисом Годуновым, вышедшим из среды мелкопоместных дворян? Не так ли было с Самозванцем, происхождение которого окутано тайной? Не так ли было с первым российским императором Петром I, происхождение которого тоже окутано тайной?.. И, уже сам факт того, что Петр женился на полковой девке, которую сделал императрицей, говорит о многом. На ум невольно приходит сюжет романа Марка Твена «Принц и нищий», который и объясняет все странности поведения первого русского императора.
    О том, что сей император не являлся природным русским царем, свидетельствует составленный им в феврале 1722 года «Устав о Престолонаследии». Для наглядности, приведем отрывок из этого Указа: «Мы Петр, первый император и самодержец всероссийский и прочая и прочая и прочая…
    …Кольми же паче должны мы иметь попечение о целости всего нашего государства, которое с помощию Божиею, ныне паче распространено, как всем видимо есть; чего для заблагоразсудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле Правительствующего Государя, кому оной хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменит, дабы дети и потомки не впали в такую злость, как выше писано, имея сию узду на себе. Того ради повелеваем, дабы все наши верные подданные и мирские без изъятия, сей наш устав пред Богом и Его Евангелием утвердили на таком основании, что всяк, кто сему будет противен, или инако как толковать станет, тот за изменника почтен, смертной казни и церковной клятве подлежать будет».
    То есть, в «Уставе» прямым текстом сказано: императором в России может быть  л ю б о й  человек, которого царь «определит в наследство».
    В связи с чем возникает серьезная аберрация по отношению к «Акту о Престолонаследии» Павла I, поскольку он вступает в противоречие с «Уставом» первого российского императора. Ибо, если понимать созданный Петром «Устав» буквально, то, и сам Павел, и его Потомки, с неизбежностью подпадают под те клятвы, которые в этом «Уставе» обозначены. В связи с чем становится понятным, почему приведшая Петра к власти Англия так жестоко отомстила императору Павлу. Царь-мученик безстрашно срывал своими действиями планы Туманного Альбиона. Англия всегда безжалостно расправлялась с теми, кто становился у нее на пути. Это мы видим и по Крымской войне, инициатором которой была Великобритания. Не простили они и освобождение Балкан императору Александру II. Нет никаких сомнений в том, что отравивших Александра III врачей тоже курировала Англия. В этом контексте, мы не говорим уже о трех русских революциях, а также об убийстве Царской Семьи в подвале Ипатьева дома. Начиная с Павла I Россия стала возвращаться к царской форме управления, когда Самодержцем мог стать не какой попало человек с улицы, но только тот, кто соответствовал обозначенным в «Акте о Престолонаследии» критериям.
    Ко всему, если рассуждать о монархии, как с библейских, так и евангельских позиций, то со всей однозначностью открывается смысл сказанного Иисусом Христом в Евангелии от Матфея: «Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира» (Мф. 25; 34).
    И хотя здесь говорится о Царствии Небесном, но слова Спасителя дают возможность понять, в чем заключается суть царства земного. Потому что, прежде слов: «приидите благословенные Отца Мого», Господь поведал Ученикам «Притчу о десяти девах», а также «Притчу о талантах», завершив этот рассказ словами: «и будут собраны перед Ним все народы; и Он отделит их друг от друга, как пастух отделяет овец от козлов» (Мф. 25; 32).
    Точно так бывает и в царстве земном, ибо под властью монарха собираются все народы живущие в его государстве. И также, как Царь Небесный ставит одних по правую сторону, а других по левую, так и обладающий высшей судебной властью царь земной волен отделять «агнцев» от «козлищ». И точно также, как «десять дев» (одни со светильниками, а другие без них) ожидали Небесного Владыку, так и в земном царстве, в сердцах одних последователей монархии горят неугасимые лампады, а в других сердцах они уже погасли. И также, как в «Притче о талантах», одни работники приумножили данные им от господина таланты, а другие нет, так и жаждущие возрождения Самодержавного царства, приумножают в себе эти таланты. Приумножают их, одни путем проповеди, другие добрыми делами, третьи просто воспитывают детей в монархическом духе. Именно ради них, «благоразумных дев» и «добрых работников», если число их приумножится до необходимой меры, Господь и может возродить Российское Самодержавие. Но, при этом, отсев может быть очень строгий. Потому что не напрасно сказано: «приидите благословенные Отца Моего».
    Благодаря этим притчам, говоря о настоящем времени, можно рассуждать, почему «жених медлит». И почему Самодержавие не восстановлено в сентябре 2024 года, как в том говорили толкователи пророчеств Авеля Тайновидца. Потому что нет достаточного количества «дев со светильниками» в сердцах, при слишком большом количестве зарывших данные от Бога таланты. А потому «жених медлит».
    Царство, это слишком серьезно. И Господь дает ясное понимание, в книге пророка Даниила, что есть царство, а что есть бледное его подобие – империя. Ибо, на примере истукана Навуходоносора, со всей наглядностью видим, что золотая глава истукана являет образ земного отражения Царства Небесного. Отметим, что золото не окисляется и не ржавеет. Оно не подвержено порче. Следующее серебряное царство также не подвержено порче, но поверхность серебра окисляется. Это менее благородный металл, являющий образ отражения от предыдущего золотого уровня.
    Следующий медный уровень хотя и являет образ золота и серебра (ибо, блестит как золото, но окисляется как серебро), но, по причине приближения к земному, теряет степень благородства. Ко всему, именно на «медном» уровне царство начинает разделяться само в себе. Это разделение стремится устранить «железный уровень», но не путем утверждения принципов «цветущей сложности» (по слову К. Леонтьева), а путем унификации. Унификация – ахиллесова пята всех империй. Железные голени истукана символизируют собой имперскость, даже если это еще царство, как было в России во второй половине XVI и XVII веков. Железной уровень уже почти не отражает золотой свет главы, так как являет четвертую степень редукционизма принципов Царства Небесного.
    Железная степень уже максимально приближена к земле, а потому, не случайно, что духовность на этом уровне, либо вырождается в фарисейское начетничество, либо во внешнее (подобно соли потерявшей солёность) обрядоверие. Стоит же истукан на кирпичах скрепленных железом. И эти кирпичи, и эти железные обручи, уже ничего не отражают. Они находятся на земле, и более того, врастают в землю под тяжестью находящейся на них конструкции. Кирпичные стопы символизируют собой республику. Это образ не монархии, но – народовластия. Образ владычества «мира сего» и «века сего».
    Образ истукана Навуходоносора дает возможность понять, чем отличается царство от империи, а империя от республики. При этом, парадокс, республика может существовать как империя (тому примеры – тоталитарные СССР и Китай), но царством республика не будет никогда. Республика уже ни в малейшей степени, даже при положительном отношении к религии, не может отражать тех системообразующих божественных смыслов, которые отражают и делают основой своей идеологии царства золотого, серебряного, медного и железного уровней.
     При этом вновь отметим, что уже на медной степени появляются зачатки имперскости, которые во всей полноте воплощаются на следующем железном уровне. И если царство земное есть отраженный образ Царства Небесного, то империя, есть образ отражения уже земного царства. А потому, если царство может стать империей (и при определенных условиях ей становится), то в отношении империи обратного движения не происходит. Империя всегда деградирует до состояния, либо конституционной (аналогично – парламентской; в обоих случаях – олигархической) монархии, либо до состояния республики. И других вариантов для империи не существует. Царство же может возродиться, но… только после разрушения истукана демократической республики. Ибо, не напрасно сказано Апостолом: «И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое… Аз есмь Альфа и Омега, начало и конец» (Отк. 21; 5, 6).
    Царство, в его золотом и серебряном воплощении, есть образ нового. Империя же являет собой четвертую степень редукционизма от образа Небесного Царства. Империя, это еще не потерявшее силы, но уже постаревшее, со всеми накопившимися за долгую жизнь болезнями, царство. И также, как пожилой человек никогда не станет молодым, и полностью здоровым, так и империя никогда не станет новой. В этом причина неудач попыток возродить царские принципы в Российской империи, и в этом причина неудач возрождения Самодержавной монархии в наши дни. Господь желает дать нам царство, желает «сотворить все новое». Именно это нужно понять нам, нынешним монархистам, и в особенности тем, кто требует возрождения империи и избрания Грядущего Государя.

    Возвращаясь к теме нашего исследования, в заключение этой главы спросим себя: «Что стало бы с Россией, в случае утверждения в ней института выборных царей?» Ответ лежит на поверхности: «Россия, в этом случае, стала бы неким подобием Польши, или Священной Римской империи Германской нации». А в худшем случае, она уподобилась бы Великому Новгороду, с его институтом управляемого олигархами посадничества, или же Венеции, с его институтом (управляемого такими же олигархами) выборных дожей. Что стало бы тогда с Россией?.. Иван Солоневич дал в книге «Народная монархия» однозначный ответ: «Такая Россия уже не могла быть самодержавной. Но превратилась бы в некую, состоящую из уделов и земель конфедерацию». От себя добавим: такая Россия уже не являлась бы Удерживающим – Третьим Римом. А потому, Господь не случайно допустил осуществиться дворцовому перевороту от 21 февраля 1613 года, чтобы не допустить утверждения практики выборных земских царей.
    Господь видел, что катастрофа Смутного времени абсолютно никого не вразумила. Ибо, ни священноначалие, ни аристократия, ни народ, никто не предложил обратиться к Господу с молитвой о даровании Царя. Никто не призвал ко всенародному (сопровождаемому сугубым постом) молению о Новом Самодержце. Никто не обязал уйти в затвор монахов и старцев, для этой же молитвы. Никто не надеялся на Бога, но надеялись, уже в который раз, на самих себя. Находящийся в оглушении и ослеплении народ, продолжал все далее и далее отступать от принципа богоустановленности царской власти, до самой последней его степени. Это апостасийное движение мы видим не только в истории Русской Смуты начала XVII века, но и в истории Смуты греческой рубежа XII-XIII веков. Отсюда, и византийский урок, как и урок Русского Смутного времени, должны послужить нам во вразумление. 
    Аналогия же Великой русской Смуты со смутой в Византии, является едва ли не прямой. Ибо, также как Второй Рим стал на полвека колонией латинян и частично (на одну четверть и – полчетверти) Нового Карфагена – Венеции, так и Россия, стала такой же колонией (пусть ненадолго) Речи Посполитой. И также, вследствие петровских реформ, Россия, пусть ненадолго, стала колонией Англии и Голландии, а после 1917 года она вновь попала в зависимость (лет на 10-12) от международного капитала. Является Россия и сейчас колонией («Deep State») «Глубинного государства». Отметим, что именно оно «Глубинное государство» и пытается внедрить сейчас императорский проект, когда царем мог бы стать, либо представитель Дома Романовых, либо Рюриковичей, либо какой-то иной избранный на Земском Соборе претендент. То есть, вновь, со всей однозначностью предлагается практика Земских соборов 1598-го, 1606-го и 1613 годов, когда цари избирались всенародным голосованием. Вспомним, что всякий раз, на этих соборах именно народ и оказывался в дураках. Утверждать это нам позволяют такие факты: Бориса Годунова привел к власти патр. Иов, Василия Шуйского – сочувствующие ему кремлевские кланы, а Михаила Романова проплаченные партией предателей казаки. Не надо быть пророком, что нечто подобное произойдет и в настоящее время. А потому, если мы желаем возрождения Самодержавия, если желаем воскресения Святой Руси, то должны с порога отбросить всякие попытки выбора царей, будь то из Рода Романовых, или Рюриковичей, или же какого-то иного рода, но всецело обратить упование на Господа, чтобы дал нам благословленнаго Им Самодержца, Нового Давида, при котором униженная и оскорбленная Россия снова возсияет.


    Глава 6: «Адриатический Карфаген – хазарское влияние»

    В книге Татьяны Грачевой «Невидимая Хазария» довольно подробно описана история возникновения Хазарского каганата, его государственного устройства, и исповедуемой в нем религии. В контексте нашего исследования приведем одну из глав этой книги: «После падения Хазарии, которую Л. Гумилев назвал «злым гением Древней Руси», многие из хазар-иудеев эмигрировали в Европу и их стали ассоциировать с евреями–ашкеназами. Это доказывается многими учеными и подтверждается энциклопедическими источниками.
    Современная Еврейская энциклопедия пишет о существовании ряда источников, свидетельствующих о хазарском происхождении евреев–ашкеназов, доказательства чего впервые были представлены в начале ХХ века австрийским историком М. Гумпловичем и еврейско-польским историком И. Шипером. Затем подробное обоснование этого утверждения появляется у израильского профессора Абрахама Поляка, а также в книге Артура Кестлера «Тринадцатое колено», где доказывается, что все ашкеназы – потомки обратившихся в иудаизм хазар.
    В. Шнейдер нашел первое упоминание о начале пути евреев к месту обитания славян в речах пророка Иеремии. Там евреи, ушедшие со скифами (ашкузами), получили имя – ашкеназы, а место их поселения указано как север тогдашней ойкумены – теперешний Северный Кавказ. В основании теории Поляка лежит идея о массовой миграции хазар-иудеев на запад после распада Хазарского каганата.
    «Многие документы, – пишет Еврейская энциклопедия, – подтверждают, что с начала Х века хазарские евреи селились в центрах международной транзитной торговли».
    Роберт и Элинор Слатер в своей книге «Великие моменты еврейской истории», опубликованной в 1999 году в США пишут: «Потомки хазар достигли Восточной и Центральной Европы. Имеются существенные доказательства, что некоторые из них обосновались в славянских странах, где приняли участие в создании крупных еврейских центров Восточной Европы… Более того, некоторые группы, которые мигрировали из Восточной в Центральную Европу, назывались хазарами…» Еще одна книга – Мартина Жилберта «5000 лет еврейской истории» (Нью-Йорк. 2002), которая повествует о том, что после уничтожения Хазарии часть хазарских евреев отправилась в Грецию и Средиземноморье, но многие осели в южной России, а другая группа евреев, более  многочисленная, поселилась вдоль Рейна.
    Леон Поляков в книге «История антисемитизма» (Филадельфия. 2003) пишет: «Первые евреи, которые проникли на территорию между Одером и Днепром, пришли из еврейского государства хазар».
    И еще одна цитата из опубликованной в Париже в 2005 году книги Марека Хальтера «Хазарская империя»: «Лично я, так же, как и Артур Кестлер, полагаю, что часть хазар интегрировалась в Русское царство, но большинство их бежало в Центральную Европу».
    Далее еще несколько цитат. Еврейская энциклопедия (1906): «Многие члены хазарской царской семьи эмигрировали в Испанию».
    Общая еврейская энциклопедия (1945): «Считается, что потомки хазарских евреев мигрировали в Киев и другие части России».
    Энциклопедия юдаика (1973): «Есть значительный объем доказательств, свидетельствующих о продолжающемся пребывании в Европе потомков хазар». «Наиболее вероятный сценарий: еврейские центры Польши, России, Восточной Европы (и соответственно Америки) были созданы евреями из Хазарии».
    Эндрю Винклер, сам еврей по национальности, в своем интервью, данном в марте 2008 года, говорит: «Евреи не могут считаться расой, потому что современное еврейство имеет три этнически разные группы: «Ашкеназы, сефарды и восточные евреи. Самая большая этническая группа (90%) — европейские евреи или ашкеназы, являются потомками этнических тюрков-хазар. Вторая по численности группа составляет 8%.
    Это афро-иберийские сефарды, которые также не являются семитами. Они – потомки племени северо-африканских берберов, которые приняли иудаизм в третьем веке н.э. и ТОЛЬКО 2% (выделено – А.С.) современных евреев являются восточными евреями, которые имеют действительно израильское, семитское происхождение.
    Иными словами, современные евреи генетически отличаются друг от друга, поэтому фактор расы не может быть применен в отношении определения еврейства. Иначе, с таким же успехом можно было бы назвать расой католиков».
    В США в поддержку идеи хазарского происхождения евреев в России выступил Кевин Брук в своей работе «Происходят ли русские евреи от хазар?» (2000).
    Потомки хазар мигрировали также в Америку, о чем свидетельствуют многие источники. Об этом пишет Дан Роттенберг в своей книге «В поисках наших предков: путеводитель по еврейской генеалогии» (1971).
    Артур Кестлер, сам еврей-ашкеназ, в своей книге «Тринадцатое колено» исходит из того, что подлинные двенадцать еврейских колен дополнились еще одним – хазарским, которое этнически не связано с евреями-семитами.
    Он доказывает, что миллионы ашкеназийских евреев в Восточной и Центральной Европе — это потомки хазар.
    В Энциклопедии Американа написано, что «в конце 1960-х годов евреи-ашкеназы насчитывали около 11 миллионов человек, что составляет 84% мирового еврейского населения».
    Кестлер доказывает, что «современное еврейское население имеет хазарское происхождение. Их предки прибыли не с Иордана, а с Волги. Не из Ханаана, а с Кавказа». «Основной поток еврейской миграции шел не из Средиземноморья… а двигался неуклонно в западном направлении с Кавказа, с Украины в Польшу и далее в Центральную Европу».
    В какой бы стране ни оказывались хазары, им удавалось занять важные государственные, экономические, финансовые и общественные посты. Они становились чеканщиками монет, контролировали доходы, поступающие в королевскую казну, и соляную монополию (в то время соль нередко использовалась вместо денег). Они занимались сбором налогов и ростовщичеством, то есть были банкирами. По сути, они становились собственниками и контролерами значительной части богатства тех стран, где они оказывались.
    Сесилия Рот, автор статьи «Евреи» в Британской энциклопедии (1973), отмечает, что в период средневековья вся торговля в Западной Европе была «преимущественно в еврейских руках, не исключая работорговлю, и… «еврей» и «торговец» использовались как два взаимозаменяемых понятия».
    Как отмечает Кестлер, многочисленные исторические данные привели историков к выводу о том, что «большинство мирового еврейства может быть хазарского, а не семитского происхождения».
    Абрахам Поляк, профессор Тель-Авивского университета, специалист по еврейской истории средних веков, в своей книге «Хазария – история Еврейского царства в Европе» (Тель Авив. 1951) отмечает, что выходцы из Хазарии, те, кто остался на месте, те, кто эмигрировал в Соединенные Штаты и другие страны, и те, кто поехал в Израиль, составляют сейчас подавляющее большинство мирового еврейства».
    Австрийский историк Хуго Кучера, автор книги «Хазары» (Вена. 1910), на которого ссылается Кестлер, утверждает, что восточно-европейское еврейство не частично, а полностью имеет хазарские корни.
    Бенджамен Фридман, сам еврей по национальности, в своей работе «Правда о хазарах» утверждает, что «так называемые мнимые евреи Восточной Европы никогда не были семитами, не являются семитами сейчас и не могут рассматриваться как евреи в будущем». Далее он задает вопрос: «Может быть, вы сможете объяснить мне причину того, почему история возникновения хазар и Хазарского каганата так тщательно скрывается от мира в течение многих веков? Какая таинственная мистическая сила оказалась способной на протяжении жизни бесчисленных поколений и по всему миру не допускать того, чтобы история хазар и Хазарского каганата попала в учебники истории и в школьные программы по этому предмету. История хазар и Хазарского каганата, безусловно, подтверждается неопровержимыми историческими фактами».
    Эта история и ее связь с корнями и ранней историей так называемых мнимых евреев Восточной Европы была одной из самых тщательно охраняемых исторических тайн до тех пор, пока не появились публикации в ответ на мое исследование по этой проблеме».
    Отметим, что Бенджамен Фридман занимал высокие должности в американском правительстве в период с начала и до середины ХХ века и имел свободный доступ к президентам и государственным деятелям вплоть до времени администрации Кеннеди.
    Фридман опирался на многие документы и факты, недоступные простым исследователям. Он вспоминает, что в 1948 году в Пентагоне он выступал перед большой аудиторией высокопоставленных офицеров американских вооруженных сил, и в частности военной разведки. Его речь была посвящена взрывоопасной ситуации в Восточной Европе и на Ближнем Востоке. И в связи с этим он коснулся истории хазар и Хазарского каганата.
    После выступления Фридмана, к нему подошел взволнованный подполковник и сказал, что он возглавлял исторический факультет в одном из крупнейших и известнейших высших учебных заведений США. Там он преподавал историю в течение 16 лет, но никогда на протяжении всей своей карьеры историка он даже не слышал слово «хазары». Этот факт является, по мнению Фридмана, еще одним доказательством того, насколько успешным был этот тайный мистический заговор, направленный на то, «чтобы скрыть от мира и от христиан историю Хазарии и корни так называемых евреев Восточной Европы».
    И еще одно доказательство того, что евреи Восточной Европы не имеют западных корней – это их язык, это идиш. Языком хазар был идиш – смесь иврита, немецкого и славянских языков. Немецкие компоненты пришли из Восточной Германии после падения каганата и миграции хазар в Европу. Германия привлекла тогда хазар как более продвинутая цивилизация. Вместе с тем идиш, который относят к синтетическим языкам, отличается от древнего иврита настолько, что можно говорить о двух разных языках. Как пишет Фридман, примерно 90% так называемых евреев, живущих в 42 странах мира, в разных поколениях являются эмигрантами из Восточной Европы и говорят на идиш.
    Кестлер, опираясь на многочисленные убедительные доказательства, приходит к выводу, что «большинство евреев, проживающих в Европе, Северной и Южной Америке, имеют свои корни на Волге и Кавказе и совсем не являются семитами».
    Генетически они связаны с племенами тюрков, гуннов, уйгур, а не с семенем Авраама, Исаака и Иакова. И по этой причине они не имеют никакого отношения к Библейской Палестине.
Но что же стало с настоящими евреями, семитами? Из истории известно, что большинство их поселений в Западной Европе были разорены крестоносцами, а жившие там еврейские общины уничтожены или рассеяны.
    Таким образом, к 1300 году на большей части Западной Европы практически не осталось еврейского населения.
    Эта длинная и трагическая история евреев-семитов привела к тому, как пишет Уолд Бук Энциклопедия (2001), что «сейчас практически невозможно определить этнического еврея... Еврейская идентичность — это смесь религиозных, исторических и этнических факторов. Те, кто может действительно претендовать на генеалогическую связь с Авраамом и истинное семитское происхождение, прекратили свое существование как заметная раса, будучи вытеснены белыми хазарами Закавказья, ни один из предков которых, как выразился Бенджамен Фридман, никогда не ступал на землю Палестины. Это создает серьезные проблемы с возвращением евреев на их так называемую «родную землю», вызывая вопрос: «как может кто-то вернуться в место, где он никогда не был?» После Хазарии, наряду с евреями-семитами (сефардами, жившими преимущественно в Испании) появились хазарские евреи-ашкеназы, численность которых в конце 1960-х годов, согласно  Кестлеру, составляла 12 миллионов. В то время как евреев-семитов насчитывалось ВСЕГО (выделено – А.С.) 500 000 человек.
    Это, также заключает Кестлер, логически делает эпитет «антисемитизм» «лишенным всякого смысла».
    Кстати, термин «антисемитизм» привыкли относить исключительно к евреям, хотя есть и другие семитские народы. Например, арабы, как свидетельствуют исследования, гораздо более семиты генетически, чем современные евреи.
    Кестлер делает вывод о том, что иудаизм, принятый хазарами, «трансформировал их в псевдонацию, не обладающую необходимыми признаками и привилегиями национального статуса, которая слабо связана c системой неких традиционных представлений, основанных на расовых и исторических допущениях, которые оказываются иллюзорными». «Таким образом, идея о национальной еврейской идентичности является иллюзией, созданной историей, которая не существует».
    В сентябре 2001 года в журнале «Огонек» (№ 36) было опубликовано интервью с Фаиной Гримберг, которая доказала, как написано в публикации, «с фактами в руках» идею, что «единый еврейский народ не более чем миф».
    Некоторые из этих фактов она приводит в своем интервью. Так, в частности, она говорит: «Чезаре Ломброзо, известный ученый XIX века, еврей-итальянец, выходец из Испании, в одной из своих работ писал, что евреи Российской империи (в частности, он имел в виду территории современной Литвы и Белоруссии) какие-то не такие. Он, как вы, придерживался теории единого «блуждающего народа», но в данном случае удивлялся чисто по-человечески. Они какие-то не такие. На евреев не похожи... То есть для Чезаре Ломброзо, представителя совсем другой общности, эти люди казались непонятными и чуждыми, прежде всего по их психическому складу».
    Итак, после падения Хазарии, хазары, переселившись в другие страны, не переставали лелеять мечту о своем государстве, что получило выражение в ХII веке в мессианском движении, которое ставило своей целью насильственный захват Палестины.
    Энциклопедия Американа пишет, что «именно среди евреев-ашкеназов возникла идея политического сионизма, исключительно благодаря которой было основано государство Израиль»[88].
    Как видим, Т.В. Грачева, ссылаясь на авторов еврейского происхождения, ясно указывает на вектор расселения хазар в Западной Европе. Онтологически, первый поток проходил через страны европейского Средиземноморья – Крым, Византию, Венецию, Италию, вплоть до Испании. При этом, ничто не мешало переселенцам создавать анклавы и в странах средиземноморского побережья Африки. Ничто не мешала им создавать колонии и на островах средиземноморской ойкумены.
    Второй поток переселенцев, согласно исследованиям указанных Т.В. Грачевой авторов, направился через Киевскую Русь в польские земли, а оттуда, во владения Священной Римской империи Германской нации.
    В отношении происхождения еврейских народностей, развернутый ответ дал Юрий Бегунов в книге «Тайные силы в истории России»[89]. Кроме указанных Татьяной Грачевой хазар, ашкеназов и сефардов, Ю.К. Бегунов вычленяет такие субэтносы, как крымчаки и караимы в Таврии и Приазовье, в Средней Азии яхуди – бухарские евреи, на Волыни славяноязычные кенааниты, в Африке фалаши – негры эфиопы, а на Кавказе джуху и эбраэли, говоривших на иврито-грузинском наречии. В отношении сказанного здесь можно добавить кайфынских евреев в Китае, а также потомков Авраама от наложниц, поселившихся в Хиве, Хорезме и Самарканде. Сам же еврейский (т.е. семитский) этнос представлен в большинстве случаев потомками Дана. Следует вспомнить, что именно возглавившие Хазарский каганат данитяне и обратили тюркоязычных хазар в иудаизм.
    О расселении же хазар (после разгрома каганата) в Волго-Камских пределах (Волжская Булгария и Пермь Великая), а также в Средней Азии, в Согдийской провинции Арабского халифата (территория нынешнего Узбекистана), мы уже писали ранее. Сейчас, в этом исследовании нас интересует влияние ушедших на запад хазар, в деле развития экономической и политический жизни Венеции и Генуи. Так как именно факт капсуляции пришельцев в экономику и политику торговых республик позволяет понять, почему уже в первой половине XI века, установившаяся в Венеции тенденция, к хотя и выборной, но тяготяющей к династичности монархии (династии Партечипацио, Кандиано, и Орсеоло), сменилась на диархию, где избираемые Большим советом дожи подвергались неусыпному контролю Кваренции (Совет Сорока), а позднее, и вовсе Совети Десяти.
    Учитывая хазарский фактор, становится понятным, почему в противность Венеции, где принцип диархии являлся государственно-аристократическим (позднее – государственно-олигархическим), то в Генуе был ярко выраженный пример (буквально по карфагенскому образцу) олигархическо-государственной диархии. И если в Венеции финансовая система (в том числе и частные банки) находились под контролем государства, то в Генуе (опять-таки по карфагенскому образцу) государство находилось под контролем частных банков. Не это ли самое стало причиной, что после создания в 1914 году Федеральной Резервной системы, Соединенные Штаты Америки перешли на генуэзский (а точнее – карфагенский) формат управления. С этих позиций можно смело утверждать, что в Соединенных Штатах, после Первой мировой войны, в Европе после Второй мировой, а в России после развала Советского Союза, установилась та же самая олигархо-государственная диархия, по образу и подобии Хазарии, а если говорить о первоистоке – финикийских государствах-полисах и их колонии Карфагене.
    Без учета влияния хазарского фактора трудно объяснить столь решительный поворот вектора развития торговли на страны англо-саксонского мира. Собственно, этот разворот и привел к появлению итальянских торговых факторий в Нидерландах, Англии, германских странах, вплоть до Великого Новгорода, с последующим созданием на их основе, в середине XIV века, Ганзейского торгового союза.
    О влиянии хазарской элиты на мировую политику пишет также Валерий Шамбаров в книге «Начало России и Вторая Хазария», на что мы уже указывали в первой главе этой монографии: «Имеется мнение, что так называемыми венецианскими купцами и банкирами были хазарские ростовщики и купцы, которые бежали в Венецию после того, как Хазария потерпела поражение от Руси.
    О связях венецианских купцов и ростовщиков с хазарами говорит, например, название титула чиновника в Венеции, управлявшего городами на Черном море. Он звучал так: “консул Хазарии”. Но и это не все. В Генуе, например, черноморскими территориями осуществлял управление коллегиальный орган, который носил название “Оффициум оф Хазарие”.
    Можно сказать, что как венецианские, так и генуэзские купцы имели огромное влияние в Золотой Орде. Если какой-то хан не соблюдал своим поведением интересы Венеции или Генуи, то он бывал физически устранен. В списке таких ханов смело могут значиться: Сартак, Тохта, Джанибек. На их место приводили других претендентов. И они вели дело так, как нужно было Венеции или Генуе. Мамай финансировался купцами и ростовщиками из Италии. После того как он не смог довести дело до конца, от него избавились, как от неугодной фигуры. Они заняли сторону Тохтамыша. Постепенно хазарские венецианцы и генуэзцы привели Золотую Орду к развалу.
    При этом, татары в результате своих набегов брали в плен множество народа, а корабли венецианцев и генуэзцев доставляли их в Европу, Египет, на Ближний Восток, продавая там в рабство»[90].
    Об этом же говорит и сам Валерий Шамбаров, в беседе с корреспондентом сайта «Народный собор». В доказательство нашей позиции, приведем некоторые выдержки из этого интервью:
    Корр: Сейчас в историю внедрились совершенно противоречивые оценки Золотой Орды. Существуют мнения, что татарского ига вообще не существовало, а был плодотворный симбиоз. Ордынские ханы представляются почти русскими царями, опекунами и защитниками Руси.
    В. Шамбаров: Увы, это не так. Период более-менее взаимовыгодного сосуществования был весьма кратковременным: во времена св. Александра Невского, Батыя и его сына Сартака. Вообще татаро-монголы во всех странах перенимали более высокую культуру завоеванных народов – так было в Китае, Персии, Средней Азии. Однако в Золотой Орде завоеватели попали не под русское, а под иное влияние. В ее состав входили Хорезм, Северный Кавказ, Причерноморье – а там в свое время угнездились уцелевшие купцы и ростовщики из Хазарии, уничтоженной в Х в. Святославом Игоревичем. Город Сарай (вторая столица Орды, Сарай-Берке) был построен в тех же местах, где стояла столица Хазарии Итиль, на том же перекрестке оживленных путей международной торговли. И огромный вес в нем набрала иудейско-хорезмийская группировка купцов. В русских летописях они часто упоминаются вместе, «бесермены и жиды».
    Корр: Таким образом, Орда стала обновленным вариантом Хазарского каганата?
    В. Ш.: Совершенно верно. Сами понимаете, взаимовыгодный симбиоз в данном случае был невозможен. Орда, как и Хазария, была заинтересована выжимать Русь посильнее и пожирнее, на этом грели руки откупщики, баскаки, мурзы, купцы. Орда стала главным поставщиком рабов в страны Азии, Африки, Европы. «Великий гуманист» Петрарка восторгался – как хорошо, что в Италии стало много дешевых русских невольников, «повсюду слышна скифская речь». Продавали их через венецианские и генуэзские колонии на Черном море. Но итальянцы там осуществляли лишь руководство. Купечество было местное. В Венеции чиновник, управлявший черноморскими городами, носил титул «консул Хазарии», в Генуэзской республике для этого был создан особый орган, «Оффициум Хазарие». К сожалению, «хазарский фактор» не учитывается и обходится историками.
    Корр: А он сказывался?
    В. Ш.: Еще как! Сказывался и на судьбах Орды, и на судьбах Руси. Ханы, не удовлетворявшие купеческую группировку, очень быстро лишались престола и жизни. Так было с Сартаком, Тохтой, Джанибеком. Взамен выдвигались те, кто проводил политику, угодную купцам и ростовщикам. Именно они стояли за Мамаем, нацеливали его к походу на Русь, финансировали. В ордынских смутах купцы понесли огромные убытки, чтобы компенсировать их, требовалось заново прижать нашу страну, требовалось побольше «живого товара», места откупщиков в русских городах, монополии на русские меха, воск и другие богатства. А когда Мамай проиграл, прежние покровители сами же убили его, переориентировались на победителя, Тохтамыша. Та же купеческая группировка спровоцировала войны Тохтамыша с властителем Средней Азии Тимуром Тамерланом. Хорезм ненавидел его, стремился сбросить его владычество и вернуться под власть Орды. Даже после того, как Тохтамыш несколько раз был разбит, теневые заправилы Сарая подталкивали его к новым нападениям – следовало сорвать планы Тамерлана, отвлечь от Ближнего Востока и Египта, где располагались главные мировые работорговые рынки. Что ж, хан выполнил заказ, но в результате Орда подверглась нашествию и полному разгрому. В общем, полезного сотрудничества Руси с татарскими ханами так и не сложилось. А ханская дружба и сотрудничество с «хазарами» привели Золотую Орду к гибели.[91]
    В связи с приведенными здесь данными, отметим, что наше утверждение о влиянии хазарского фактора на политику «Адриатического Карфагена» (без которого Венеция не решилась бы пойти ва-банк) нельзя назвать безпочвенным. Думать так нас заставляет и понимание того, что для уничтожения главной Православной столицы мира недостаточно было только одной, сопряженной с корыстным расчетом воли. Здесь надо было иметь непримиримую ненависть к самому Православию. И если сами участники штурма Константинополя вряд-ли имели такую ненависть, то ее имели идеологические вдохновители IV Крестового похода.
    Думать так нас также заставляет взгляд на события, начавшиеся после переселения хазар в Западную Европу, после которого и появилась идея об освобождении Гроба Господня, с одновременным появлением в Европе (прежде всего на Балканах) псевдохристианских культов богумилов и катаров, то волей-неволей это тоже можно связать с хазарским фактором. С позиций же современности мы можем утверждать, что (это подтверждают и книги Юрия Воробьевского), освобождение Иерусалима было необходимо небольшой группе лиц, как правило еврейской (или хазарской) национальности, для отыскания на месте разрушенного Второго Храма спрятанных там сокровищ. С этих позиций также можно указать на главную причину неудач всех остальных крестовых походов. Ибо, эта причина состоит в том, что в них не были заинтересованы главные вдохновители Первого похода на Святую Землю. Сокровища Второго Храма были вывезены еще в начале XII века. Рыцари целого ряда орденов (самые известные – иоанниты-госпитальеры и тамплиеры) получили посвящение от живших в Иерусалиме магов, а потому Святая Земля их больше не интересовала. Оставался только вожделенный плод в виде Константинополя, который и был разрушен весной 1204 года.
   
    Если говорить о научных исследованиях, то интерес ученых к Хазарии возник не в наши дни. Еще в XIX веке была написана книга «Сказания еврейских писателей о хазарах и хазарском царстве» А.Я. Гаркави. Уже в советское время, в 1932 году, издательство Академии наук СССР выпустило монографию П.К. Коковцева «Еврейско-хазарская переписка в Х веке». Тогда же вышла книга М.И. Артамонова «Очерки древнейшей истории хазар», а в 1962 году была издана другая его книга «История хазар». В 1973 году вышла книга ученицы Артамонова С.А. Плетневой «Хазария». И десятью годами позже, теперь уже под редакцией Плетневой, была издана книга М.Г. Магомедова «Образование Хазарского каганата».
    Как видим, ко второй половине ХХ века вопросы хазарской истории были в немалой степени исследованы. В связи с чем, перечисление работ указанных авторов здесь необходимо для того, чтобы понять интерес Льва Николаевича Гумилева к этой теме. Сам Лев Гумилев считал себя учеником Михаила Илларионовича Артамонова, с которым ездил в экспедиции, и которого постоянно упоминал в своей книге «Открытие Хазарии». Постараемся же, на основании работ Л.Н. Гумилева обосновать наш взгляд, в отношении расселения хазар в Х-ХI веках, как в странах Западной Европы, так, и на территориях среднеазиатских государств.
    Одной из причин гибели Хазарского каганата, по мнению М.И. Артамонова,[92] на работы которого опирается Л.Н. Гумилев, стало изменение ландшафтных условий в дельте Волги. Уровень Каспийского моря в Х столетии значительно поднялся, отчего дельта Волги оказалась затопленной. Именно это обстоятельство позволило князю Святославу и его союзникам из племени гузов разгромить блокированный водой Итиль. Лев Гумилев, в статье «Хазария и Каспий», пишет об этом так: «К середине Х века абсолютная отметка уровня Каспия, по нашим данным, была около минус 28,5 м. Это значит, что хазары потеряли около двух третей своей территории, а следовательно, и своего богатства. Выйти же в соседние степи хазары не могли, ибо там бродили воинственные гузы, союзники киевского князя Святослава, начавшие в 965 г. войну с Хазарией. Разгром полузатопленной страны был неизбежен. Русские, победив, ушли, но гузы некоторое время оккупировали Хазарию, о чем говорят фрагменты их керамики, разбросанные в небольших количествах на буграх центральной дельты. Остатки хазар обратились за помощью в Хорезм и получили ее ценой обращения в ислам. В этом оказалось их спасение. Когда море поднялось до абсолютной отметки минус 20 метров и залило остатки хазарских поселений в дельте, а Волга половодьями уничтожила их в пойме, потомки хазар нашли прибежище в столице полумира, Сарае, и растворились в этническом конгломерате Золотой Орды. Мусульманская вера позволила им механически стать татарами, как в XIII–XIV веках назывались верноподданные мусульмане великого хана улуса Джучиева»[93].
    О том же пишет Гумилев и в книге «Открытие Хазарии»: «Хазария оказалась в осаде. С севера, по высыхающим степям, двигались кочевники, гонимые голодом и жаждой. Они шли мелкими группами, неуловимыми для латников наемной гвардии хазарских правителей. Их отряды были слишком слабы, для того чтобы брать города или вторгаться в населенную дельту, однако они блокировали хазар и фактически стали господами степей.
    С юга неуклонно наступала морская вода. Она медленно заливала плоский берег - «Прикаспийские Нидерланды», - губила посевы и сады, нагонами разрушала деревни. К середине X в. уже две трети хазарской территории оказалось под водой и жители принуждены были тесниться на склонах бэровских бугров центральной дельты, где они расположены в непосредственной близости друг от друга.
    Волга стала многоводной, и русские ладьи с мелкой осадкой начали пробиваться через протоки дельты в Каспийское море. Хазарские правители безуспешно пытались этому воспрепятствовать. Один из русских отрядов был предательски вырезан в 913 г., второй, видимо державшийся настороже, спокойно прошел туда и обратно через сердце Хазарии в 943-944 гг., и, наконец, киевский князь Святослав Игоревич в 965 г. одним походом опрокинул обессиленное государство. Уцелевшие от разгрома хазары обратились за военной помощью в Хорезм и получили ее ценой обращения в ислам, но мощи былой они вернуть не могли, потому что море и засуха продолжали давить их с двух сторон.
    Когда же в конце XIII в. уже вся их страна была покрыта морем, остатки народа растворились в этническом многообразии Золотой Орды и превратились в астраханских татар. На этом история Хазарии закончилась»[94].
    Как видим, после разгрома Каганата, хазары спасались бегством в окрестных землях, в одном случае, в Северном Поволжье, а в другом, в Хорезме, главном торговом центре Средней Азии. При этом, как указывает автор, ради получения гражданства в этих странах, исповедовавшие иудаизм хазары принимали ислам. Указание это очень важное, потому что аналогичным образом перемена религии в среде хазарской знати могла происходить и в случае переселения ее в Европу. Ко всему прочему, нельзя сбрасывать со счетов принадлежность живущих на западном побережье Каспия хазар к христианству. Так как, если волжские хазары в основном исповедовали иудаизм, то хазары терские, населявшие территории нынешнего Дагестана и севера Азейбарджана, в большинстве своем были христианами.
    О хазарах-христианах Гумилев пишет в своей работе «Сказание о хазарской дани», говоря о них как о смешанной нации – потомков сарматов, болгар, хазар и аланов. Которые, и дали начало народу, именовавшемуся в древности «бродниками», а c XII-XIII века казаками: «Но, может быть, это высказывание относится к хазарам-христианам, окрещенным в 860 г. св. Кириллом и упоминаемым в «Повести временных лет»? Их потомки живут до сих пор около развалин древнего Семендера, и назывались — «гребенские казаки». Часть их распространилась в IX веке на Нижний Дон, принесла туда культуру кавказского винограда, и в XII–XIII веках стала известна под названием «бродники»[95].
    Об истории же появления евреев в Прикаспии и на Кавказе, Л.Н. Гумилев, в уже цитируемой статье «Сказание о хазарской дани», пишет следующее: «На самом деле было вот что. В начале VI века в Иране вельможа Маздак, арестовав шаха Кавада, попытался провести уравнение имущества, включая жен. Эта революция сверху вызвала отчаянное сопротивление и всколыхнула все группы населения, в том числе евреев, которых в Иране было больше, чем где-либо.   
    Вавилонская община разделилась на противников и сторонников маздакидов. Первые вынуждены были бежать в Византию, а вторые оказались в числе гонимых после 530 г., когда Маздак был повешен. Уцелевшие маздакиты бежали на Кавказ, и тогда на широкой равнине между Сулаком и Тереком появилась группа иудеев, соблюдавших субботу и обрезание, но забывших все прочие законы. Они мирно соседствовали с хазарами и ходили вместе с ними в походы. В VIII веке один из храбрых евреев, Булан, за совершенные им подвиги достиг должности военачальника и восстановил еврейские обряды. В переводе сочинения Иехуды бен Барзилая, еврейского автора XI века, это сообщение переведено так: «Хазары стали прозелитами и имели царей прозелитов (иудаизма)». Однако С. Шишман указывает, что слово ger в Библии означает чужеземца, инкорпорированного другим народом и получившего права члена племени, которое его приютило. Значение «прозелит» это слово приобрело позже. Судя по общему ходу событий, древнее значение в данном случае предпочтительнее, ибо Булан принял не раббинизм, а караизм.      
    Симбиоз евреев с хазарами создал благоприятные условия для иммиграции в Хазарию византийских евреев раббинистов во время гонений на них при Ираклии в 628–629 гг., за расправы их над греками во время персидской оккупации Сирии и Египта, и при Льве II Исавре в 723 г., за сотрудничество с арабами, вторгавшимися в Малую Азию. В Хазарии евреи нашли приют и разбогатели, участвуя в транзитной торговле, ибо Итиль лежал на пути из Китая в Прованс. Обе группы евреев часто вступали в браки с хазарами. Вот тут-то и скрывается причина дальнейшего. Хазары, как все евразийские племена, вели счет родства по отцу, а евреи – по матери. Поэтому сын хазарина и еврейки сохранял все права хазарского рода и мог быть принят в общину, а сын еврея и хазарки был чужим и для тех и для других. Вторые составили маленькую общину крымских караимов, антропологические черты коих совмещают тюркский и ближневосточный типы, а первые создали хазарскую иудейскую общину, включившую в себя тюркскую династию и в 20-х гг. IX века захватившую власть в Хазарии»[96].
    О том, что столицей Терской части Хазарии являлся гор. Семендер, в котором и жили обращенные в христианство хазары (на самом деле – сармато-алано-хазарский конгломерат наций), Гумилев пишет в в 8-й главе книги «Открытие Хазарии»: «По сведениям арабских географов (Мукадасси, Масуди), Семендер был самым большим городом Хазарии. Он был обширнее Итиля, чему легко поверить, потому что Итиль был сжат рекой и песками заволжской пустыни, а Семендер лежал в благословенной долине с чудным климатом и изобилием плодов земных. Сады и виноградники Семендера были известны по всему Ближнему Востоку, как и позже, когда кизлярское вино пили все небогатые офицеры Российской империи. Но и в этом огромном по тем временам городе не было кирпичных зданий. Жилищами служили палатки и деревянные дома с горбатыми кровлями. Последнее очень удивляло арабов и персов, привыкших к плоским крышам, но ведь это была эпоха увлажнения степей, дожди шли часто, и было необходимо обеспечить внутри помещения хотя бы некоторую сухость.
    Ученых, пытавшихся на основании письменных источников установить место Семендера, больше всего сбивало с толку указание, что он расположен на берегу озера или моря. Поэтому искать его внутри страны никто не пробовал. Вспомним, однако, что озер в этом районе нет, а Каспийское море стояло на 5 метров ниже, чем теперь, и, следовательно, берег его был очень далек от страны Серир (в горном Дагестане), а от Серира до Семендера было всего 2 фарсаха. Каким бы длинным ни был фарсах в этой местности, но до Каспия он не дотягивал. Очевидно, здесь имело место совсем другое: арабские войска, вторгшись в Хазарию в VIII в., натолкнулись, подобно нам, на разлив Терека. Долго оставаться на месте и разбираться в явлениях природы они не могли. Им было просто некогда. Поэтому они отметили то, что видели, а географы переписали сообщения очевидцев без критики. Винить их в этом нельзя. Пиетическое отношение к источнику пережило Масуди и Мукадасси. Люди больше склонны доверять тому, что они прочли, нежели проверять собственными глазами и сопоставлять увиденное и прочитанное. Крепость в городе была построена как оплот против вторжений из Закавказья. Об этом говорит и ее расположение и название – Самандер – Саманные ворота. Стены цитадели построены из саманного кирпича.
    И последнее, от берега Терека до бурунов на протяжении 4 км тянется глубокий ров, окаймленный высокими валами. Он лежит между цитаделью Семендера и станицей Шелковской, находящейся в 4 км восточнее Семендера. Кому и для чего было нужно такое сооружение? Ни казакам, которые не укрепляли свои станицы, надеясь на лихость и смелость своих удальцов. Ни русским солдатам – их бывало в этих местах так немного, что оборонять такую длинную линию они были не в состоянии. Ни татарам или ногайцам, для которых долина Терека была окраиной, а степи и пески этот вал не прикрывает. Остаются хазары. Если здесь был большой город, то его нужно было защитить стеной, а людей было достаточно, чтобы занять оборону вдоль вала. Врага ожидали с запада, против него была выдвинута цитадель, но ее было легко обойти. Но вал задержал бы нападавших, и гарнизон цитадели мог делать вылазки им в тыл. Если так, то все понятно, если же усомниться, то других объяснений подыскать невозможно. Итак, открытый нами город – Семендер, который ждет планомерных археологических раскопок»[97].
    О том, что в Семендере (и на территории Терской долины) жили обращенные в христианство хазары, Лев Гумилев пишет в следующей 9-й главе своей книги: «Но что же стало с хазарами? Ведь большой народ не мог исчезнуть без следа. Надо искать снова и на этот раз в книгах, летописях, хрониках, которые были уже не раз прочтены, но не дали ответа на вопрос. В том то и дело, что наше восприятие прочитанного во многом зависит от нас самих: от нашей общей и специальной подготовки, от системы ассоциаций, от целей, поставленных при начале чтения и даже от состояния здоровья. Я взялся снова за прочитанные книги, потому что теперь знал, что я хочу найти.
    Теперь я обратил внимание на тот раздел этнографии, который родился в советской науке и носит специальное название – этногенез. Задача этногенеза в том, чтобы ответить на вопрос, как возник и как исчез народ и куда девалось его потомство? Для двух составных частей хазарского народа это было просто. Евреи, избегшие мечей дружинников Святослава, покинули страну, мусульмане подружились сначала с Хорезмом, а потом с ханами Золотой Орды и растворились среди волжских татар. Язычники либо приняли ислам, либо крестились в греческую веру. А вот куда девались многочисленные христиане, которых на родине хазарского народа – в долине Терека – было больше всего? В летописях они упоминаются неоднократно. В 1016 г. они принимали участие в подавлении восстания византийского вельможи Георгия Цуло. В 1023 г. они помогли тмутараканскому князю Мстиславу выиграть битву при Листвене, в 1079 г. они схватили в Тмутаракани князя-изгоя Олега Святославича и выдали его грекам.
    По всему видно, что хазар было много, и их общение с русами было оживленным и тесным.
Следовательно, мы должны искать их потомков даже в том случае, если бы они сменили имя, как часто бывает не только с отдельными людьми, но и с целыми народами. Но для начала вернемся на минуту в славный город Семендер.
    Первоначально Семендер был столицей Хазарии, но нападения арабов вынудили хазарского хана в 723 г. перенести свое местопребывание на берег Волги. Однако Семендер не потерял своего значения. В X в. он по-прежнему был процветающим земледельческим и торговым городом, отличаясь от Итиля только тем, что большая часть хазарского населения Семендера исповедовала христианскую веру.
    Конечно, там были евреи и мусульмане, но они составляли господствующий класс, а народ тянулся к византийской культуре, так же как соседние с хазарами болгары и славяне. Первые были разбиты хазарами и рассеяны вплоть до Италии, а последние в IX-X вв. находились на подъеме. Начиная с VIII в. славянское племя северян распространяется к востоку от Днепра до самого Дона. Славянский язык в IX-XI вв. становится международным для всей причерноморской степи. Ал-Бекри (арабский географ XI в.) утверждает, что главнейшие из племен севера говорят по-славянски, потому что смешались со славянами, и в числе таковых называет печенегов, русов и хазар.
    Да и в самом деле, чего было ссориться между собою славянским пахарям и охотникам на пушного зверя и хазарским виноградарям и рыболовам. Жестокая война 965 г. вспыхнула между правительством Хазарии и воинственной дружиной киевского князя Святослава. Копья и сабли мусульманских наемников не спасли Итиль от длинных русских мечей. Семендер был в числе городов, взятых и оставленных Святославом, но городу из палаток не страшен пожар, и после войны хазары продолжали жить по-прежнему. Вот все, что нам может дать прямой путь – изучение источников. Следы хазарского народа потеряны, и, чтобы снова найти их, надо встать на окольный путь исторической дедукции, т.е. идти от общего (знание эпохи) к частному (судьба хазар).[98]
    Также, является замечательным факт опровержения Гумилевым «бегло-холопской» и «бегло-разбойничьей» теорий возникновения казачества. В своих книгах и статьях, он неоднократно указывает на народ, который в XII-XIII веках называли «бродниками», и к которым папа Григорий IX посылал миссионеров. Также и венгерский король Бела, в своих письмах (1254 г.) называл таких своих врагов – «Rutheni, Comani, Brodnici, Bulgaria». Казаками же бродников стали называть с подачи татар, к которым они поступали на службу.
    Таким образом, о «бродниках» мы узнаём следующее: «В 1117 г. русское население покинуло Белую Вежу, крепость, расположенную на том месте, где ныне плещутся волны Цимлянского моря. Здесь природные условия облегчили половцам победу. Белая Вежа стояла в займище, на широком лугу, большая часть которого заливалась половодьями Дона. Здесь половецкая конница могла действовать беспрепятственно. Но в лесах долины Дона уцелело и сохранилось местное население, получившее в XII в. прозвище – «бродники».
    Бродники говорили на русском языке и исповедовали православную веру, но современные им летописцы никогда не смешивали бродников и русских. Они считали, что это два разных народа. К сожалению, о происхождении бродников в источниках прямых сведений нет»[99].
    Согласно историческим сведениям, Хазария, после продолжительных войн, охватывавших территорию от Китая до Византии, стала мощной державой лишь к началу VIII века. Через сто лет власть в каганате захватила иудейская община. Последствия же этой узурпации власти были таковы: «Порядок, наведенный хазарами на всем пространстве степей от Черного моря до Аральского, естественно, способствовал развитию караванной торговли. Караваны с восточными товарами шли через Хорезм, Мангышлак и, переправившись через узкий проток между уральской западиной и Каспийским морем, двигались либо на север, по дороге, описанной нами выше, либо на запад, через богатый город Итиль. Транзитная торговля в те времена была наиболее выгодной, так как купцы-посредники были монополистами, и, естественно, они старались обеспечить свое положение политическими мероприятиями. В начале IX в. один из беков, Обадия, совершил государственный переворот. Он лишил кагана фактической власти, оставив его формальным главой государства, и, сохранив себе титул «бек» лишь для внутреннего употребления, в сношениях с иностранцами именовался царем (малик).
    На защиту старого порядка выступили племенные вожди хазар, беки и тарханы, и жестокая гражданская война с религиозным оттенком долгое время полыхала в степях между Волгой и Доном. Победил тот, у кого были деньги, т.е. сторонники нового порядка. Сначала хазарские цари подкупали себе союзников среди кочевых племен: мадьяров, гузов и печенегов, натравливая их друг на друга, а потом, в X в., перешли к использованию наемников: русов и славян для войны против мусульман и арсиев, горцев из Дейлема и Мазандерана, выговоривших себе право не сражаться против единоверцев, для подавления язычников и христиан. Так создалось правительство, не отражавшее интересов народа, а рассматривавшее его как один из источников дохода»[100].
    Таким образом, видим, что иудеизированная элита Хазарии находилась у власти немногим более ста лет, но не была поддержана народом: «Народ и окрестные племена почитали не еврейского царя-узурпатора, а лишенного власти тюркского кагана, содержавшегося под cтражей и выпускавшегося к народу по большим праздникам. Для народа этот царственный пленник был символом величия, а за хитрых купцов, набивавших золотом седельные сумы, жители степей и речных долин складывать головы не собирались. От Хазарии отложились камские болгары, заключили союз с князем Игорем печенеги, сделались врагами Хазарского правительства гузы и только горцы Мазендерана, честно отрабатывавшие плату за службу, охраняли казну хазарского царя.
    Результаты господства купцов и их ставленников сказались в 965 г. Киевский князь Святослав Игоревич разбил наемную армию хазарского царя и взял все крупные хазарские города. Союзники русского князя, гузы, прошли через Хазарию и подавили последнее сопротивление хазар, которое вряд ли было ожесточенным. Торговый центр – Итиль – пал перед доблестью молодых народов, находившихся на заре своего подъема»[101].
    Таким образом, основываясь на исследованиях Льва Гумилева и Т.А. Грачевой, мы приходим к важному выводу. После разгрома Хазарского каганата князем Святославом начался исход хазар, причем не только последователей иудаизма, но и христиан, во все стороны света. Хазарам христианам из Семендера (а также и последователям иудаизма) было удобнее уйти к исповедовавшим христианство грузинам и армянам. Причем, часть из них могла уйти в Византию и Италию. Хазары Итиля, как сказано выше, ушли либо в Хорезм и Хиву, либо в Северное Поволжье, к булгарам, татарам, а также в Пермь Великую. Жители находящегося на Дону Саркела (Белой Вежи) ушли в Крым, и далее, в Византию, Болгарию, и Италию. Часть из них поселилась в германских государствах и Польше.
    И, если ради получения равноправия, исповедавшие иудаизм хазары становились мусульманами, то почему этого не могло случиться в отношении христианства. Тем более, как уже было упомянуто, что многие населявшие западно-каспийские земли хазары являлись христианами. Все это позволяет нам говорить о возможности инкапсуляции представителей хазарских элит, не только в торговые кланы среднеазиатских государств, а также стран Волго-Камского региона, но и в торговые кланы Венеции, Генуи и других итальянских государств-полисов.
    Доказательством тому служит тот факт (о чем уже говорилось выше), что с XI-XII века, со странной одинаковостью, начиная Крымом и заканчивая Испанией, «хозяева денег» стали проводить целенаправленную работу по изменению финансовой и торговой политики. Итогом этих изменений было создание, сначала частных, а потом и государственных банков. Со всей неизбежностью, именно банки вытеснили демократическую в своей основе «комменду» («колеганцу»), когда каждый гражданин торговой республики мог внести свой пай в предприятие, с возможностью получения соответствующей вкладу прибыли. Банки не только прекратили эту практику, но поставив в зависимость от себя своих клиентов, накинули на них уздечки ссуд и кредитов. Сами же банкиры могли получать прибыли буквально из воздуха, посредством валютных торгов, а также внедрения такого финансового инструмента, как вексель.
    В плане политическом, относительно Венеции, изменения коснулись и законодательной сферы. Уже в первой половине XI века (всего через 50-70 лет после разгрома Хазарии), решением Большого совета был установлен запрет на избрание в дожи близкого родственника предыдущего правителя. Таким образом, власть перешла сначала в руки торговой аристократии, а затем в руки финансовой олигархии. Вместе с тем, власть «хозяев денег» стала простираться и на царственных особ, поскольку истощенную войнами казну можно было восполнить только путем займа у банкиров. Именно эта зависимость открывала банкирам доступ в правительственные структуры, с неизбежным в этих случаях шпионажем (не об этом ли говорит книга «Эсфирь» Библии), с широко разветвленной сетью двойных и тройных агентов.
    Ко всему, инкорпорирование в торговые кланы Венеции эмигрировавших из Хазарии купцов привело к изменению венецианской политики. Суть этой политики состояла в извечном западном «натиске на Восток». Выходцы из Хазарии, после их утверждения в итальянских торговых центрах, стали возвращаться в свои уделы. Первый шаг к такому возвращению был сделан в 1082 году, когда император Алексей I Комнин даровал «Золотую буллу» купцам из Венеции. Заметим, что этот «хрисовул» был выдан в ущерб греческим торговцам. По причине чего возникает вопрос: «не ради ли этих милостей венецианцы приняли участие в морской войне против Роберта Гвискара?» И не потому ли, веком позже, Венеция приняла решение по разгрому Константинополя, когда император Мануил лишил их права безпошлинной торговли?   
    Способствовать утверждению такого решения могла политика обострения отношений с Западом, при императоре Андронике Комнине, вылившаяся в стихийные латинские погромы. Венецианцы, пизанцы и генузцы потерпели тогда огромные убытки. Восполнить же их в короткий срок можно было только путем ограбления несметных сокровищ главной Православной столицы мира.
    И пожалуй, самое важное: развитие международных связей для итальянских торговых республик, привело к колонизации территорий не только принадлежащих ранее хананейскому Карфагену, но и территорий Балтийской ойкумены, а в Новое время – Америки, Африки, Индии, Китая, Австралии, и других. С поэтапной и неуклонной заменой теллурократического (с его гарантией суверенитета и опорой на духовные и нравственные нормы) Римского права, на право талассократическое – право без границ (причем, в худшем, генуэзском варианте), основой которого является «религия денег». В связи с чем, вновь вспоминается гениальное четверостишие А.С. Пушкина, приведенная в качестве эпиграфа в начале этой монографии: «Все моё, – сказало злато; всё моё, – сказал булат. Всё куплю, – сказало злато; всё возьму, – сказал булат».
    – «Всё моё!» – это и есть главный постулат Великой (а теперь уже Всемирной) Хазарии, которая, как о том и пишет Т.В. Грачева, после оставления прикаспийских территорий, по-прошествии одиннадцати столетий, почти полностью воплотило это – «всё моё» в реальность.   


    Глава 7: «Наследники Карфагена»

    Как уже было сказано в начале предыдущей главы: «После падения Хазарии, которую Лев Гумилев назвал «злым гением Древней Руси», многие из хазар-иудеев эмигировали в Европу и их стали ассоциировать с евреями-ашкеназами. Это доказывается многими учеными и подтверждается энциклопедическими источниками»[102].
    Подвергая классификации размытое понятие – хазары, Т.В. Грачева связывает их (говоря о руководившей хазарами элите) с коленом Дановым. Например, в главе «Колено Даново в земле Магог» книги «Невидимая Хазария», Т. Грачева называет легенду о России, как о Гоге и Магоге, намеренно сфальсифицироанной. Поскольку, «рош» по-еврейски означает «глава», а «князь рош» означает – «главный князь». Из чего Т. Грачева делает вывод: «Получается, что Гог – это «главный князь», который является предводителем народов Мешеха и Фувала в земле Магог, которая находится в северной части Кавказа, у Каспийского моря, то есть на территории бывшей Хазарии. Поэтому под Гогом можно понимать колено Даново, которое было «главным князем» в Хазарии»[103].
    В главе «Одержимость реваншем» этой же книги, Т. Грачева более подробно раскрывает сущность понятий Гог и Магог: «В средневековых рукописях Гог и Магог изображались с песьими головами, то есть в виде химеры, о которой писал Л. Гумилев, химеры, в недрах которой в зоне контакта несовместимых суперэтносов формируются антисистемы, представляющие собой социальные образования негативного типа, общность людей с негативным мироощущением.
Хазарская антисистема – это не только социальное образование, но прежде всего образование духовное. Это общность, утратившая этничность, но сохранившая и постоянно воспроизводящая антисистемный дух Данов в его конкретной реализации на разных исторических этапах. Дух богоборческий и антихристов. Хазарская антисистема всегда объединяла всех носителей этого духа. Она, перестав существовать в стародавние времена как государственное образование, перешла в духовную форму, сохранилась как духовное образование, стала невидимым глобальным антигосударством, ожидающим часа своей политической материализации в предконечные времена. Эта невидимая духовная Хазария как прообраз глобального антигосударства антихриста всегда боролась за получение возможности политической материализации. Эта невидимая Хазария (треугольник вершиной вниз) осуществлялась и осуществляется как внетерриториальный и наднациональный проект, направленный на борьбу против священной государственности (треугольник вершиной вверх) как главного препятствия политической материализации. Эта невидимая Хазария как антипод традиционной государственности всегда имела и продолжает иметь все ее внешние атрибуты. В ней есть власть – мировое правительство, объединяющее идолопоклонников, одержимых духом Дановым. В ней есть экономика, объединенная в транснациональные сети, которые поглощают, подчиняют себе и уничтожают государственную экономику. В такие же сети объединена и информация, позволяющая заражать духом Дановым все человечество.
    Вообще, невидимая Хазария – это сетевое, глобальное образование, противостоящее системной иерархичности государственнического начала и непрерывно ведущее против нее войну.
В невидимой Хазарии присутствуют все три пространства, присущие священной государственности, только заряженные антисистемно, противоположно ей – на разрушение и смерть.
    Невидимая Хазария имеет свой демографический потенциал, свое население, так сказать. Это люди – носители духа Данова, духа богоборческого, духа ожидающего антихриста и готовящего его приход, люди, отпавшие от веры или не принявшие ее и сделавшие себя таким образом гражданами невидимой Хазарии.
    Это люди, которые организационно, по принципу своего богоборческого родства, объединяются в сети и отпадают от государственности. Они живут в традиционной государственности, но не являются там своими, они инстинктивно и неуклонно борются против нее, ненавидят ее, образуя «пятую колонну». Попадая во власть в традиционной государственности, они, будучи духовно расположены к этому, с готовностью подчиняют себя власти мирового правительства, этого коллективного царя (бека), имевшего реальную власть в Хазарском каганате. Этот принцип двоевластия, присущий сети принцип полицентризма, реализуется сейчас на глобальном уровне.
Народившаяся русская государственность уничтожила видимую Хазарию, поэтому невидимая Хазария делает все, чтобы уничтожить традиционную государственность, и прежде всего священную русскую государственность. Невидимая Хазария делает все, чтобы превратить мир в племена, с которых она собирала дань и которых она превращала в рабов, торгуя ими. Ее цель в борьбе с традиционной государственностью – отбросить мир в догосударственную родоплеменную сетевую архаику.
    У невидимой Хазарии есть свои вооруженные силы, ядро которых образуют наемники из частных военных компаний, которые вместе с армиями вассальных народов воюют за ее политическую материализацию – за установление нового мирового порядка.
    Невидимая Хазария никогда не оставляла мысль о реванше. Победа Святослава имела великий символический характер. Русская государственность встала и осталась грозной преградой, сдерживающей силой на пути «мироправителей тьмы», носителей духа Данова, захвативших власть в видимой и затем невидимой Хазарии. Святослав одолел видимую, политическую Хазарию, а его сын Владимир, укрепивший на Руси православную веру, бросил вызов и одержал победу над невидимой, антихристовой Хазарией.
    Поэтому для невидимой Хазарии наша священная государственность – это не просто препятствие на пути реализации глобального проекта. Это – символ неотвратимости возмездия. Это – твердыня политическая в ее имперском, монархическом воплощении. И это – твердыня духовная в высоте и мощи православного духа, который скрепляет, делает священной и непобедимой нашу государственность»[104].

    О том, что представители хазарской элиты, после разгрома Хазарии, переселились, в том числе, в страны средиземноморского региона, мы писали в предыдущих главах этой монографии. Джон Колеман, называя в книге «Комитет 300» фамилии некоторых представителей «Черной аристократии» Венеции и Генуи, косвенно это подтверждает.
    При этом, Д. Колеман указывает, что, по большому счету, нынешние мироправители находятся у всех на виду. В начале первой главы своей книги, на поставленный им вопрос: «кто же эти заговорщики, которые служат всемогущему Комитету 300?», исследователь дает развернутый ответ на последующих страницах своего исследования. Следует сразу отметить, что список организаций, находящихся под контролем Комитета 300 воистину огромен. Для одного их перечисления понадобились бы десятки страниц. Ибо, в состав это всемирной корпорации входят не только иллюминаты, масоны, «Римский клуб», «Круглый стол», «Тавистокский институт», «Совет по международным отношениям», «Трехсторонняя комиссия», «Бильдербергский клуб», но и такие разведовательные центры, как ЦРУ, ФБР, «Моссад», «МИ-6». Более того, в сферу влияния Комитета 300 входит королевский двор Англии, с его институтом КИМД, и все остальные европейские монархии. Со всей обязательностью, под управлением Комитата 300 (хотя может быть и наоборот) находится Федеральная резервная система США, а также все  корпорации частых банков, и (где прямо, а где косвенно) системы государственных банков. В числе которых, государственный банк Швейцарии не является исключением. Входят в эту систему и такие забытые уже рыцарские ордена, как иоанниты-госпитальеры, тамплиеры, рыцари Мальтийского креста, тевтонский орден. Возглавляет же эти пронафталиненные организации британский орден «Подвязки».
    Ко всему, щупальца Комитета 300 опутывают также и религиозные организации. В первую очередь, такой организацией является Всемирный Совет церквей. О связях Ватикана с мировым масонством уже написаны горы литературы. Все современные псевдохристианские движения также находятся под контролем этого Комитета. О степени же слияния иерархии Ватикана с Комитетом 300 Колеман пишет следующее: «Папа Иоанн Павел I был убит тихо, так как он был близок к Комитету 300 через масонов в ватиканской иерархии. Его последователь, Папа Иоанн Павел II был подвергнут публичному унижению, сделанному как предупреждение, с целью прекратить нежелательную деятельность, что он и выполнил. Как мы увидим, некоторые ватиканские лидеры сегодня заседают в Комитете 300».
    Разумеется, большинство политиков мира также находятся под их влиянием. А в случае, если эти политики начинают много о себе думать, им, либо устраивают импичмент, либо физически устраняют, причем нередко показательно, при большом скоплении народа. О том, что исполнителями заказов по устранению несогласных занимается некое «бюро убийств» из нейтральной Швейцарии, Д. Колеман тоже пишет в своей книге: «Второе «бюро убийств» находится в Швейцарии, до недавнего времени оно управлялось одной темной личностью, причем фотографий этого человека после 1941 года не существует. Операции этого бюро финансировались и, по-видимому, финансируются и теперь семьей Ольтрамар (Oltramaire) – швейцарскими «Черными аристократами», владельцами «Ломбард Одьер банка Женевы» (Lombard Odier Bank of Geneva), оперативной организации Комитета 300».
    Входят в систему Комитета 300 как потомки банкиров Венеции и Генуи, так и другие представители итальянской «черной аристократии». Отметим, что по иерархии, эти потомки находятся выше всем известных Рокфеллеров и Ротшильдов. В связи с чем, появляется необходимость внимательного взгляда на указанных Колеманом представителей итальянской «черной знати» и банковской аристократии.
    К примеру, еще в начале своей книги Джон Колеман указывает на некоего дипломата по имени Ричард Ньютон Гарднер, «который, хотя он очень рано стал членом Комитета 300, был послан в Рим со специальной миссией. Гарднер женился на представительнице одной из старейших семей венецианской «Черной аристократии», обеспечив тем самым аристократии Венеции прямой доступ в Белый Дом»[105]. Согласно «Циклопедии», Ричард Н. Гарднер (1927-2019 гг.) являлся послом США в Италии с 1977 по 1981 годы. В отношении супруги указано только одно ее имя – Даниэль.
    Еще одним представителем романского мира в Комитете 300 являлется основатель и первый президент «Римского клуба» Аурелио Печчеи (1908-1984 гг.). Свою позицию, о необходимости создания глобального управления, Печчеи изложил в книге «Перед бездной». Как пишет Колеман: «Печчеи в основном согласен с Бжезинским, но добавил, что в будущем мир будет ввергнут в хаос, если он не будет управляться единым мировым правительством». При этом, Печчеи настаивал на том, что Советскому Союзу следует предложить конвергенцию с НАТО, с целью создания равного партнерства с США в «Новом мировом порядке».
    Отметим, что концепции идеологов «Нового мирового порядка», будь то Бжезинский, Печчеи, Олдос Хаксли, или же отвергнувший эти идеи Джордж Оруэлл, не оригинальны. Так как для воплощения этих идей предусматривается всемирный тотальный контроль. А в качестве первых шагов по осуществлению этих замыслов – создание системы всемирного шпионажа. Как тут не вспомним Геную и Венецию периода позднего Средневековья, с их опутавшей всю Европу системой двойных и тройных агентов.
    Конечно, всемирный шпионаж, открывающий возможность для управления независимыми государствами, не может достигнуть конечной цели, если одновременно с тем не будет создана и всемирная финансовая система. Путь к созданию такой системы открылся в 1913 году, с учреждением Федеральной Резервной системы США (ФРС), подготовка к созданию которой продолжалась в течение всего XIX  столетия. Сейчас можно с уверенностью говорить, что, и Мировые войны ХХ века, и развал Советского Союза, были необходимы для того, чтобы сделать доллар США (кстати, не привязанный к золоту) главной мировой валютой.
    При этом, задолго до создания единой мировой валюты, главным шагом по овладению миром (когда Нидерланды и Англия стали последователями колониальной политике торговых Генуи и Венеции) явилось создание Английской Ост-Индской компании. Характерно, что эта торговая компания была учреждена указом Елизаветы I в самый последний день XVI века – 31 декабря 1600 года. Таким образом, уже на другой день следующего XVII столетия (ох, уж эта страсть масонов к таким числам, как 13 и 17) началась новая эра в истории Великобритании. Кстати, вспомним, что и Федеральная Резервная систем США была создана в самый последний день (31 декабря) 1913 года. Как видим, здесь опять употребляются принципы нумерологии. Тем более, что число 13 дает зеркальное отражение числа 31. В 1707 году компания стала именоваться как Британская (снова, это число – 17). И именно на ее основе, уже в 1727 году (по другим данным, во второй половине XIX века) была создана могущественная группа из представителей «черной аристократии» и магнатов банковского капитала.
    Можно задать вопрос: «Что плохого в существовании Торговой Ост-Индской компании?» Джон Колеман дает ответ: «Именно под эгидой этой компании совершалось легальное распространение наркотиков как в Европе, так и в странах Индокитая». Официально это называлось «торговлей чаем и кофе». За прошедшие столетия эти наркотрафики никуда не исчезли, но только перешли под контроль Комитета 300.
    Как, по этому поводу пишет Д. Колеман: «Один из каналов поставки героина в Европу проходит через княжество Монако. Героин прибывает с Корсики на паромах, которые летом совершают огромное количество рейсов между Корсикой и Монте Карло. Ни грузы, ни пассажиры при этом абсолютно не подвергаются проверке. Поскольку между Францией и Монако нет охраняемой границы, наркотики, особенно героин или частично переработанный опиум, потоком идут через открытую границу Монако в лаборатории во Франции. Если прибывает уже чистый героин, он напрямую направляется распространителям».
    Отметим, что Корсика и Монако здесь присутствуют не случайно, поскольку в торговле наркотиками участвуют итальянские магнаты с древней родословной. Пример тому, семья Гримальди. И снова цитируем Колемана: «Семья Гримальди занимается контрабандой наркотиков уже в течение  нескольких столетий. Вот один эпизод из недавней истории семьи: князя Ранье обуяла жадность, он стал брать с контрабанды наркотиков слишком большие комиссионные и не остановился после трех серьезных предупреждений. За что его жена княгиня Грейс была убита в автокатастрофе».
    Согласно историческим сведениям, династия Гримальди ведет свое начало с 1162 года от консула Генуи Гримальдо Канелла. Отметим, что в XVI-XVII веках семь представителей семейства Гримальди являлись дожами Генуи. Более того, начиная с 1297 года представители семьи Гримальди становились сеньорами княжества Монако. С 1419 года Монако окончательно перешло под управление этой семьи. Наверняка мыслящий читатель уже ответил на вопрос: почему именно Монако стало перевалочной базой по перевозке наркотиков в Европу.
    Но, если в прежние времена торговля наркотиками являлась одной из статей дохода «черной аристократии», то в настоящее время, после написания Генри Киссинджером книги «Искусственный интеллект и новая эра человечества», наркотики (наряду с компьютерными технологиями) стали одним из средств по созданию нового образа человека. Одновременно с тем, наркотики по-прежнему составляют львиную долю доходов, как «черной аристократии», так и мировой банковской системы. По утверждению Колемана: «без опиумной торговли Британия давно бы превратилась в банкрота».
    Не отстает от Генуи и Венеция, поскольку, как пишет Д. Колеман, она является одним из посредников для операций с теневым капиталом: «Особый интерес представляет Banca del la Svizzeria Italiana (BSI), поскольку он занимается инвестициями «летучих капиталов» в США – главным образом в долларах и облигациях США – расположенный в изоляции в «нейтральном» Лугано, центре «летучего капитала» для венецианской «Черной аристократии». Лугано расположен ни в Италии, ни в Швейцарии, и является теневой зоной для операций с теневым «летучим капиталом».
    Насколько серьезна включенность «черной аристократии» (в том числе и Венеции) в деятельность Комитета 300, можно судить из такого высказывания Д. Колемана: «Ключевую роль в советах директоров этих двух страховых гигантов играют следующие члены Комитета 300: семья Джустиниани (Giustiniani) из «Черной аристократии» Рима и Венеции, которая ведет свою родословную от императора Юстиниана; сэр Джоселин Хамро из Hambros (Merchant) Bank; Пьерпаоло Лузатти Фекиз (Pierpaolo Luzzatti Fequiz), чья родословная насчитывает шесть веков и восходит к самым древним Лузатти, «Черной аристократии» Венеции, и Умберто Ортолани (Umberto Ortolani) из древней семьи «Черной аристократии» той же фамилии.
    Другие члены Комитета 300 из старых семей «Черной аристократии» Венеции и члены правлений Assicurazioni Generali и Riunione Adriatica di Sicurta: семья Дориа (Doria) – финансисты испанских Габсбургов, Эли де Ротшильд (Elie de Rothschild), барон Август фон Финк (August von Finck – второй самый богатый человек в Германии, ныне покойный), Франко Орсини Бонакасси (Franco Orsini Bonacassi) из древних Орсини «Черной аристократии», которые ведут свою родословную от древнего римского сенатора той же фамилии, семья Альба (Alba), родословная которой уходит к великому герцогу де Альба, и барон Пьер Ламбер (Pierre Lambert), кузен семьи бельгийских Ротшильдов».
    О династии Джустиниани нужно сказать следующее. Как говорит предание этой фамилии, свое происхождение они ведут от императора Юстина II, племянника Юстиниана Великого, женой которого являлась племянница императрицы Феодоры Элия София. Благодаря столь высокому родословному статусу, представители этой фамилии  неоднократно становились как светскими правителями Венеции и Генуи, но также занимали высшие духовные должности.
    Если говорить о Генуе, то представители дома Джустиниани восемь раз становились дожами этой торговой республики. Франческо Джустиниани управлял Генуей с 1393 по 1394 годы. Дальнейшая последовательность была такова: Джанандреа Джустиниани (1539-1541); Паоло Джустиниани Монелья (1569-1571); Джованни Агостино Кампи Джустиниани (1591-1593); Алессандро Лонго Джустиниани (1611-1613); Лука Джустиниани (1713-1715); Бризио Джустиниани (1775-1777).
    В отношении Венеции представитель Джустиниани только один раз был избран дожем (Маркантонио, 107-й дож Венеции, правил с 1684 по 1688 годы), но зато им удалось достигнуть высших должностей в церковной иерархии. К примеру, сам Маркантонио проводил больше времени в монастыре Сан-Джорджо-Маджоре (построен на деньги Джустиниани во второй половине XVI века), чем во дворце венецианских дожей.
    Поскольку, одна из ветвей рода Джустиниани являлась едва не целиком священнической, то, не случайно, что один из представителей этой фамилии был избран патриархом Венеции. Им стал Лоренцо Джустиниани (годы жизни 1381-1456). Также и другой представитель Джустиниани – Даниэле, епископ Бергамо (1664-1697) был выдающимся церковным деятелем своего времени. После падения Константинополя в 1204 году, представители Джустиниани занимали видное положение в Латинской империи. Например, Панталеоне Джустиниани даже стал латинским патриархом.
    Одним из главных факторов развития капитала торговых семей Италии стало падение главной православной столицы мира. Для итальянских купцов открылись тогда новые возможности по колонизации средиземноморской и черноморской ойкумены. Не приходиться удивляться тому, что они поспешили этими возможностями воспользоваться. Более всего в этом плане потрудились правительства Генуи и Венеции. Ибо, они предоставили своим гражданам возможность, по созданию колоний на островах, принадлежавших ранее Византийской империи. Разумеется, эта колонизация встретила сопротивление со стороны живщих на островах греков, но восстания были жестоко подавлены колонизаторами.
    К примеру, Джустиниани завоевали в середине XIV века острова Фокея и Хиос. Причем, представители этого рода только возглавляли корпорацию из двенадцати генуэзских нобилей, но когда военная операция завершилась победой, все нобили сменили свои фамилии на «Джустиниани». Следует напомнить, что смена фамилий мужчинами (либо в случае брака, либо усыновления) характерна, в первую очередь, для эмигрантов из Хазарии, а также для представителей колена Данова, и в целом для тех, кого ошибочно называют евреями. Именно таким путем, переселившиеся в Англию потомки Ротшильдов становились титулованными графами и лордами. Отсюда, не случайно, что и выходцев с острова Хиос называли греческими евреями, к которым справедливо применяли слова Апостола Павла, сказанные им о жителях Крита: «Критяне всегда лжецы, злые звери, утробы ленивые» (Тит. 1; 12). Напомним, что митр. Гаазский Паисий Лигарид, сыгравший злую роль в деле низложения патр. Никона, и являвшийся тайным кардиналом, был уроженцем именно острова Хиос. Отсюда, можно с уверенностью сказать, что переформатирование династии Джустиниани, в сторону ее сатанизации, произошло именно в результате такого «усыновления». Или же «кодекса учтивости», говоря на языке раннего и высокого средневековья.
    Подтверждает, высказанную Т. Грачевой и Л. Гумилевым, теорию хазарского переселения и история семьи Гримани, появившихся в Венеции в конце X столетия, сразу после разгрома хазар князем Святославом. Согласно официальным (во многом спорным) источникам, первые Гримани появились в Венеции еще в начале Х века. Им был некто Сервадио, сын которого Феодосий был принят в Большой Совет в 940 году. Но, большего доверия внушают сведения о принятии Гримани в Большой Совет Венеции только в конце XIII века.[106]
    Первым дожем из этой семьи стал Антонио Гримани. До того, как в 1521 году его избрали дожем, Гримани являлся военачальником. Правда, военной славы себе он так и не снискал. И даже, после разгрома венецианского флота в Первой битве при Лепанто, в августе 1499 года, он был лишен звания капитана флота, и подвергнут аресту. Лишь только через десять лет А. Гримани получил помилование. В возрасте 86 лет он был (первым из рода) избран, в дожи Венеции, как самый успешный коммерсант. Правление его не было отмечено ничем замечательным. Тем более что через два года Антонио Гримани скончался.
    Из этого дома были избраны еще два дожа: Марино Гримани (с 1595 по 1605 гг.), и Пьетро Гримани (с 1741 по 1752 гг.). Также из этой семьи были избраны три патриарха Аквилеи:  Доменико Гримани (1461-1523), Джованни VI Гримани (1506-1593) и Марино Гримани (с 1517 по 1529 гг.).
    Как и все итальянские аристократы, Гримани являлись меценатами и покровителями искусств. Например, одним только Гримани в Венеции принадлежали четыре театра. Также, в 1523 году Доменико Гримани основал Национальный археологический музей Венеции. Дворцы «Палаццо Гримани», Палаццо «Гримани ди Санта Мария Формоза», и Палаццо «Гримани ди Сан Лука», до сей поры являются украшением Венеции.
    Характерно, что подобно всем своим итальянским соотечественникам, Гримани стремились получить княжеские титулы. Делали они это, либо путем приобретения земельных поместий, в результате чего получали от Большого Совета звание дворянина, либо через брачные союзы с исконными аристократами. Отсюда неудивительно, что к XVIII веку Гримани оставили торговое поприще, получая доходы от землевладения и от своих театров. Напомним, что в XVII-XVIII веках Венеция являлась Меккой для театралов, художников и музыкантов. Последним дожем Венеции был Людовико Манин, подписавший в 1797 году отречение в пользу Наполеона. Характерно, что его жену звали Елизаветта Гримани.
    О том, что Гримани, как и многие торговые семьи Италии, являлись пришлимы, а потому и поддерживали старые связи в землях Черного моря, косвенно указывает статья «История Венецианских олигархов Гримани»: «Венецианская элита рассеялась по миру и освоилась на юге Российской империи. Объем торговли венецианцев через порт Таганрог в 1793 году составлял 67,4 тысячи рублей. Среди итальянских коммерсантов был Анастасий Гримани, владелец первого в городе водочного завода.
    «Иностранный дворянин» Мануил Гримани в 1797 году был финансистом в магистрате Одессы. Из-за конфликта с бургомистром был уволен, но смог обжаловать это в Санкт-Петербурге и вернуть себе должность.
    В конце XIX века в Мариуполе, через который экспортируется зерно, открывается представительство Италии. Братья же Иван (Джованни) и Федор (Теодоро) Гримани остались в городе навсегда»[107].
    Оставшиеся в России потомки Гримани принимали участие в Первой и Второй мировой войнах. Известно, что некоторые приняли священный сан. Сын Теодора Гримани Яков воевал в составе Российского легиона во Франции в Первую мировую войну. Нас же этот материал интересует по той лишь причине, что Крым и юг Украины с древних времен являлся торговой вотчиной хазарских купцов, наладивших деловые контакты не только с Константинополем, Генуей и Венецией, но, и установивших, благодаря им, торговые фактории по всему средиземноморью.
   
    Но, позволим себе вернуться к разговору о «черной аристократии» романского мира. Как указывает Джон Колеман в своих книгах, кроме Джустиниани, в Комитет 300 входят (либо входили) представители домов Дориа, Альба, Орсини, Медичи, Паллавичини, Массимо. Персонально, это будут – лорд Майкл Агнелли, Джиованни Агнелли, принцесса Беатриса Савойская, Франко Бонакасси Орсини, Чичерини В., граф Витторио Чини, сэр Зулуэта Филипп де'Аремберг, маркиз Де Аремберг Шарль Луи Делано, граф Ди Спадафорас Гутьерес, Франсуа Дюшан, Фрер Лазарь Фрескобальди, Ламберто и Майкл Фрайбурги, Джастин Джустиниани, Лузатти Пьерпаоло, Франсуа Миттеран, Джузеппе Мадзини, Умберто Ортолани, Ауреллио Печчеи, кардинал Микаэл Пеллергено.
    В число влиятельных банкиров Италии, кроме указанных выше имен, и так или иначе связанных с Комитетом 300, входят представители семей Альтиери, Бальби, Боргезе, Борромео, Гонди, Киджи, Корсини, Натоли, Одескальки, Пацци, Роспильози, Симонетти, Строцци, Торлония, Фрескобальди, Барди, Перуцци, Портинари, Сассети, Борджиа, Морозини. Большая часть из названных семей соединены между собой родственными и корпоративными связями. Более того, такими связями они были соединены не только между собой, но также с Ватиканом и королевскими домами Европы. Более всего в этом преуспели представители домов Паллавичини, Массимо, Медичи и Джустиниани. Кстати, являвшихся главными акционерами созданного в 1407 году генуэзского банка Сен-Джорджо.
    Кроме представителей финансовой и политической элиты англо-саксонского и романского мира, в Комитете 300 особое место занимают выходцы из королевских домов Европы. В их числе, уже упомянутая нами принцесса Беатриса Савойская. К их числу принадлежал король Норвегии Хокон VII. Первое место среди монарших особ занимала в этом списке королева Англии Елизавета II. В ее ближнее окружение входили: королева Дании Маргрета II, королева Нидерландов Юлиана, и ее дочь – королева Нидерландов Беатрикс. Членами Комитета 300 также являлись: принц Филипп герцог Эдинбургский, великий герцог Отто фон Габсбург, и представители дома Гогенцоллернов.
    Прежде чем сказать о роли домов Паллавичини, Массимо и Медичи, в создании того что сейчас называется «Глубинным государством», следует представить краткое исследование о развитии банковского капитала в Генузской республике. Потому что, «именно Генуя, первая в 1257 или 1252 году начинает, используя опыт Сицилии, где чеканили монету тари, чеканить золотую монету – дженовин. А следом, во Флоренции появляется всесильный золотой флорин, в честь которого складывались памфлеты»[108].
    Генуя здесь действительно опередила своего главного соперника Венецию, ибо, хотя Венеция и являлась пионером банковского капитала, но печатать свою монету – венецианский дукат (цехин), они начали только в 1284 году, когда дожем был Джованни Дандоло. О монетах тари, следует сказать следующее. Первым их начал печатать в середине Х века герцог Гизульф, по образцу динаров Фатимидского халифата. После же завоевания Сицилии и Южной Италии норманнами, Роберт и Роджер Гвискары продолжили эту традицию.
    Как уже было сказано в предыдущих главах, именно в городах-государствах северной Италии были созданы предпосылки протокапиталистических отношений в экономике. Именно на этот факт указывал В.И. Рутенбург в книге «Италия и Европа накануне Нового времени»: «В Италии, где капиталистическое производство развилось раньше всего, раньше всего разложились и крепостные отношения. Даже несмотря на крайне неблагоприятную внутреннюю и внешнюю обстановку, раннекапиталистические отношения, сложившиеся в Италии в XIV веке, не исчезли в XVI-XVII веках, свидетельством чему было появление новых мануфактурных предприятий, без которых Италия не пришла бы в XVIII-XIX веках к машинной фабрике, к капитализму»[109].
    На что указывал также и Фернан Бродель в книге «Динамика капитализма»: «К се¬верным странам лишь перешло то место, которое до них долгое время блистательно занимали старые цент¬ры средиземноморского капитализма. Они ничего не изобрели ни в технике, ни в ведении дел. Амстердам копирует Венецию, как Лондон вскоре будет копиро¬вать Амстердам, и как затем Нью-Йорк будет копиро¬вать Лондон. Каждый раз при этом сказывается сме¬щение центра тяжести мировой экономики, происхо¬дящее по экономическим причинам, не затрагиваю¬щим собственную и тайную природу капитализма. Это окончательное перемещение центра в самом конце XVI века из Средиземноморья к северным морям озна¬чает победу новых стран над старыми. Оно означает также важное изменение масштабов. Благодаря ново¬му возвышению Атлантики происходит расширение экономики в целом, обменов, денежных запасов; и в этом случае так же быстро развивающаяся рыночная экономика, выполняя решения, принятые в Амстерда¬ме, понесет на своей спине выросшее строение капитализма»[110].
    Аналогичные процессы, хотя и с возвратом к феодальной форме хозяйствования, происходили и в других странах Европы. Прежде всего, в Англии, Нидерландах, Германии и Франции. Катализатором развития буржуазных отношений в этих странах стала протестантская революция, с ее новыми учениями о Церкви. Вопрос материального благосостояния в протестантизме стал рассматриваться, уже не с евангельских, но с ветхозаветных позиций. И если в католичестве главной добротелью считалась «вольная нищета» (главная парадигма францисканских монахов), то, напротив, в протестантизме, мерилом богоугодного ведения хозяйства стало восприниматься именно богатство.
    На эту тенденцию, зародившуюся еще у итальянских торговцев, и ставшей (как бы по наследству) главенствующей в среде протестантских предпринимателей, указывал Жан Делюмо в книге «Цивилизация Возрождения»: «Множество историков, и в том числе Вебер, Трельч, Тауни, Робертсон, Фанфани и др., пытались не без основания прояснить вопрос о содержании капитализма, исследуя его не только с эко¬номической, но и с социологической точки зрения. Итак, они обнаружили у крупных итальянских купцов Треченто и Кватро¬ченто особый менталитет, который следовало бы рассматривать как капиталистический, если слова что-то значат. Для этого мен¬талитета, основательно противостоящего францисканскому духу, характерно понятие прибыли: прибыль понималась как деньги, деньги как самоцель, увеличение богатства как цели земной жиз¬ни, а бедность рассматривалась как помеха этому процессу: «Не встречайся часто с бедняками, – можно прочесть во флорен¬тийской книге, озаглавленной „Советы по вопросам торговли”, – так как тебе нечего ждать от них». Данте в начале века также бичует «завистливый, надменный, жадный народ», влюбленный во флорин, «этот цветок, который сбивает с дороги овец и ягнят».
    Чуть позже флорентийский купец наставлял молодого человека, который готовится вести дела: «Твой помощник, твоя защита, твоя честь, твоя выгода – это деньги», – деньги, которые не должны дремать в сундуках. Другой флорентиец советует серь¬езно: «Если вы имеете деньги, не будьте бездеятельны; не храни¬те их у себя дома без применения, так как стоит действовать, даже если из этих действий и не извлекаем выгоды; это лучше, чем оставаться пассивным, так же не имея выгоды». Не является ли это уже той проповедью деятельности, которую мы встречаем впоследствии у пуритан? Человек с инициативой, но наделенный холодным разумом, итальянский купец Треченто верит в опыт, в организацию, в метод и в ту смесь расчета и рассудка, которую внедряет в эту эпоху понятие ragione. «Было бы огромной ошиб¬кой, – утверждает автор „Советов” – вести торговлю эмпири¬чески; торговля – дело расчета (si vtiole fare per ragione)». Этот менталитет подтолкнул торговую революцию в Европе, которая поставила Европу во главе мира и заставила изобретать новые технологии для деловой жизни»[111].
    О том, что «протестантская этика» выросла целиком из торговой этики итальянских купцов, можно судить и по замечанию А.Д. Роловой, в ее книге «Итальянский купец и его торгово-банковская деятельность в XIII-XIV веках»: «Торговые книги обычно начинаются словами “Во имя Бога и прибыли”. В этом весь купец. Он регулярно исповедовался, но был готов смеяться над священниками и монахами. Он регулярно посещал богослужения, хотя в случае необходимости работал в праздничные дни. Он щедро жертвовал деньги монастырям, помогал сиротам, строил капеллы и церкви. Компании имели в своих книгах особый “счет господа Бога” и при дележе прибыли выделяли Богу, как любому компаньону, его часть. В Боге купец действительно усматривал компаньона, который защитит его как от опасностей этого мира, так и от мук ада за грехи, совершенные в этом мире»[112].
    Нелишне вспомнить, что XIV век для Европы стал веком создания единого торгового пространства. Именно тогда был создан Ганзейский союз, соединивший не только страны средиземноморья, но и всю балтийскую ойкумену. Отсюда, не случейно, как пишет Рутенбург: «В Германии XIV-XV вв., в горнорудной промышленности появляются промежуточные формы раннекапиталистических отношений, а в текстильной перерождение цеха приводит к примитивным формам раннекапиталистической промышленности. В Англии, Нидерландах, Франции купеческий капитал играет революционную роль и приводит к капиталистическому укладу, который, развиваясь, способствовал процессу, приведшему эти страны к буржуазным революциям»[113].
    О том, что именно Италия стала катализатором раннекапиталистических отношений в Европе, Рутенбург неоднократно указывал и в других главах своей книги: «Мануфактурное производство в итальянских государствах XVI-XVII вв. имело предшественником ранние мануфактуры, зародившиеся в развитых центрах Италии XIV-XV вв. Под ранним капитализмом понимается зарождение и развитие мануфактурного производства в условиях в целом еще феодальной Европы, которое затем распространяется все шире в ходе первоначального накопления. Итальянский образец этого явления обычно рассматривался как уникальный. Однако К.
Маркс предполагал возможность появления ранних мануфактур не только в итальянских городах, но и в других европейских центрах, ведущих крупную внешнюю торговлю, городах-эмпориях Фландрии, Голландии, Испании и Балкан, т.е. в условиях, при которых торговля способствует перерождению цеха в мануфактуру. Таким образом, уникальность и спорадичность этого явления не случайны и говорят лишь о том, что оно не стало и не могло еще стать достаточно распространенным. […] Одним из наиболее ранних примеров разложения цеха и зарождения мануфактурного производства является английский город. В таком текстильном центре Англии, как Йорк, разложение цеха происходит в XIV в. Корпорации, связанные с производством сукна, все больше подчиняются вновь образованному цеху, объединявшему скупщиков»[114].
    Аналогичные процессы происходили не только в Англии, но и в Нидерландах, буржуазной Мекке эпохи Возрождения: «Особый интерес представляет процесс появления раннего капитализма в Нидерландах, где город играл большую роль в экономическом развитии страны. В середине XV в. в Лейдене происходит процесс разорения ремесленников, с одной стороны, и превращение суконщика-предпринимателя в центральную фигуру сукноделия – с другой. Эти новоявленные предприниматели подчинили себе мелких и средних суконщиков, добились удвоения  нормы выработки, расширили применение наемного труда, как в стенах города, так и в окрестных селах. Суконщик иногда выступал здесь в качестве капиталистического мануфактуриста, дело доходило до создания ранних форм мануфактуры, во всяком случае имело место сочетание примитивных раннекапиталистических отношений с корпоративным ремеслом»[115].
    Этот же аспект, в книге «Цивилизация Возрождения», осветил и Жан Делюмо, показывая на конкретных примерах процесс перемещения капитала из Генуи в Антверпен. В середине XVI века именно нидерландский Антверпен стал главным банковским центром Европы.
    На эту же тенденцию, когда купечество (в XI-XII вв.) достигло высших позиций, и тем определило развитие раннекапиталистических отношений в XIV-XVI веках, указывает и Марк Блок в книге «Апология истории»: «Эволюция экономики влекла за собой настоящую переоценку социальных ценностей. Всегда существовали ремесленники и купцы. Последние даже могли в отдельных случаях играть кое-где важную роль. Но как группы, ни те, ни другие не имели никакого значения.
    С конца XI в. класс ремесленников и класс купцов, став гораздо многочисленней и необходимей для жизни всего общества, начали прочно утверждаться в городском быту. Прежде всего – класс купеческий. Ибо в средневековой экономике с великой весны этих решающих лет всегда господствовал не производитель, а торговец. Но юридическая арматура предыдущего периода, основанная на экономической системе, в которой торговые люди занимали весьма скромное место, была создана не для них. Их практические требования и духовный склад, естественно, должны были внести в нее новый фермент. Рожденный в весьма редко сотканном обществе, где торговля мало что значила и деньги были редкостью, европейский феодализм глубоко изменился, когда ячейки человеческой сети уплотнились, а обращение товаров и звонкой монеты стало более интенсивным»[116].
    О том, что именно Генуя стала катализатором экспансии финансового капитала, пишет и А.Д. Ролова, в работе «Основные черты экономического развития Италии в XVI-XVII веках»: «К XVI веку Генуя приобретает международное значение и является одним из крупных итальянских городов-государств наряду с Венецией, Тосканским герцогством, Неаполитанским королевством, Миланом и Папским государством. Уже в XV веке Генуя вырывается из рамок Средиземноморья, овладевает пиренейскими рынками и Атлантикой, с выгодой используя географические открытия. Генуэзцы становятся банкирами Испании, они проводят деловые операции в Севилье, Лиссабоне, на Канарских островах. Купцы из Генуи, а также Флоренции, Рима, городов Ломбардии занимают общеевропейские, а затем и мировые позиции. Речь идет не только о накоплении капиталов, но и о существенном влиянии на весь процесс заокеанской колониальной экспансии западноевропейских стран»[117].
    На этот же аспект указывает и Антонио Негри в книге «История Генуи»: «Для экономического развития итальянских городов важное значение имели характер и направленность торговли. Они значительно изменились со времени ранних этапов городской жизни до позднего Средневековья и эпохи Возрождения. Венеция была и осталась торговой державой восточной ориентации, закрепив свои позиции на Леванте и на Черном море. Генуя в основном перешла от торговли восточной к западной, что привело ее к новым методам ведения операций, свойственным Западной Европе, в отличие от Венеции, в целом сохранившей старые методы. Связи Генуи с западноевропейскими странами идут вглубь веков: уже в XII в. она овладевает торговыми путями в Иберию, на Майорку; в XIII веке укрепляет свои связи с Англией, Кастилией, Францией. Генуэзцы создают флот в Испании, арсенал в Эг-Морте, возглавляют флоты Испании и Франции, в XIV в. достигают Азорских островов, в XV в. осваивают пути в Африку. Сокращение деловой активности Республики св. Георгия на Леванте и потеря некоторых колоний стимулировали ее продвижение на Запад. В XV веке Генуя занимала первое место в Европе по количеству судов, за ней следовала Венеция, а затем Флоренция. Это не могло не способствовать успешному освоению Генуей рынков Англии и Фландрии, на которые она поставляла квасцы и другие товары»[118].
    О влиянии Генуи на развитие экономических связей Северной Европы, в самом начале становления Ганзейского союза в XII-XIII веках, когда были установлены прочные торговые связи между нидерландской Фландрией и Англией, пишет и Фернан Бродель в 3-м томе книги «Время мира»: «В 1277 г. генуэзские суда пришли в Брюгге; эта регулярная морская связь между Средиземным и Северным морями обо¬значила решающее вторжение южан. Тем более что генуэзцы были всего лишь передовым отрядом: венецианские галеры, почти что замыкая шествие, придут в 1314 г. Для Брюгге речь шла одновременно и о его захвате, и об его взлете. О захвате, т.е. о конфискации южанами процесса развития, который Брюгге едва ли мог вести в одиночку; но также и о взлете, ибо прибытие моряков, кораблей и купцов из Средиземноморья представляло многообразный вклад богатствами, капиталами и техникой в ведение торговых и финансовых дел. Богатые итальянские купцы обосновывались в городе, они непосредствен¬но доставляли туда самые ценные богатства того времени – левантинские пряности и перец, которые обменивали на про¬мышленные изделия Фландрии. С этого времени Брюгге оказался в центре слияния крупных потоков: не только из Средиземноморья, но в неменьшей степени из Португалии, Франции, Англии, прирейнской Германии плюс Ганза»[119].
    Одновременно с развитием банковского капитала и возвышением торгового «Ганзейского союза», в Европе происходит размывание сословных перегородок. Выразилось это, с одной стороны – в слиянии религиозной и политической иерархий, а с другой, в слиянии феодальной и буржуазной торговой знати. Именно на этот аспект указывает Ф. Бродель в книге «Динамика капитализма»: «В каждом развитом обществе имеется несколько иерархий, несколько своего рода лестниц, позволяю¬щих подняться с первого этажа, где прозябает основ¬ная масса народа – Grundvolk, по выражению Вернера Зомбарта: религиозная иерархия, иерархия политиче¬ская, военная, различные денежные иерархии. Между теми и другими, в зависимости от времени и места, наблюдаются противостояния, компромиссы или сою¬зы, иногда даже слияние. В XIII веке в Риме религи¬озная и политическая иерархии сливаются, но вокруг города возникает опасный класс владетельных сеньо¬ров, которым принадлежат обширные земли и неис¬числимые стада, – и это в то время как банкиры Ку¬рии – выходцы из Сиены – начинают занимать вы¬сокое положение в местной иерархии. Во Флоренции конца XIV века старинная феодальная знать полно¬стью сливается с новой крупной торговой буржуазией, образуя денежную элиту, к которой по логике вещей переходит и политическая власть»[120].
    Собственно, это слияние и привело к тому, что во Флоренции и Генуе, представители торговых кланов Медичи и Дориа стали сначала крупными землевладельцами, а затем и представителями высшей феодальной знати. И, если Дориа достигли статуса маркизов (Андреа Дориа даже получил от Карла V титул принца Мельфи), то Медичи, став Великими герцогами Тосканскими, даже вошли в королевские дома Франции и Австрии. По большому счету, торговцы и банкиры Северной Италии, путем приобретения земельных участков, так или иначе приобретали статус землевладельческой аристократии.
    О развитии же «Ганзейского союза купцов», получившей благодаря Генуе и Венеции всеевропейский размах, Ф. Бродель пишет далее в той же книге «Время мира»: «И все же Ганза не имела своим предшественни¬ком никакой подлинно международной экономики. Медленно, полюбовно, благодаря обмену, соглашениям с государями, при случае также и насильственным путем, двойное морское про¬странство, Балтийское море – Северное море, было захвачено и организовано немецкими городами, купцами, воинами или крестьянами.
    Но не следует представлять себе какие-то города, тесно связанные между собою с самого начала. Слово «Ганза» (гот¬ское Hansa, группа купцов) появляется поздно, будучи впер¬вые написано должным образом в английской королевской грамоте 1267 г. Поначалу речь шла о некоей «туманности» купцов плюс некая туманность кораблей – от Зёйдер-Зе до Финляндии, от Швеции до Норвегии. Центральная ось торго¬вых операций шла от Лондона и Брюгге до Риги и Ревеля (Таллинна), где открывался путь на Новгород, или на Витебск, или на Смоленск. Обмены осуществлялись между еще слабо развитыми странами Прибалтики, поставщиками сырья и продовольственных продуктов, и Северным морем, где Запад уже организовал свои перевалочные пункты и [осознал] свои по¬требности. Мир-экономика, возникший на базе Европы и Сре¬диземного моря, принимал в Брюгге крупные суда Ганзы – прочно построенные коггены с обшивкой внахлестку, появляю¬щиеся с конца XIII в. (они послужат образцом для средиземноморских нефов - «naves»). Позднее появятся урки (hourques), другой тип больших плоскодонных судов, способных перевозить тяжелые грузы соли и требующие много места бо¬чонки с вином, лес, пиловочник, зерно засыпанное в трюмы.
    Господство ганзейских городов на море было очевидным, если даже оно и не было полным: в самом деле, вплоть до 1280 г. их корабли избегали ходить опасными датскими проливами, а когда Umlandfahrt (плавание вокруг Дании по этим проли¬вам) сделалось обычным, route d ’isthme (дорога через перешеек), соединявшая Любек с Гамбургом – в действительности отрез¬ки рек и канал, движение по которым было очень медлен¬ным, – по-прежнему будет использоваться.
Эта дорога через перешеек привела к преобладанию Любе¬ка: товары с Балтики в Северное море обязательно проходили через него. В 1227 г. Любек получил привилегию, сделавшую его имперским [вольным] городом, единственным городом этой категории к востоку от Эльбы. Еще одно преимущество: близость города к люнебургским соляным копям, рано оказав¬шимся под контролем его купцов. Преобладание Любека, наметившееся с 1227 г. (с победой над датчанами при Борнхёведе), делается очевидным с пожалованием ганзейцам привиле¬гий во Фландрии в 1252 – 1253 гг., за доброе столетие до пер¬вого общего ганзатага (сейма), депутаты которого соберутся в Любеке в 1356 г., создав наконец Ганзу городов. Но задолго до этой даты Любек был «символом ганзейского Союза... при¬знаваемым всеми за столицу купеческой конфедерации... Его герб –имперский орел – сделался в XV в. гербом всей конфе¬дерации в целом»[121].
    Продвижению Генуи на запад, после создания банка Святого Георгия в 1407 году, способствовала также торговая ярмарка в Лионе, санкционированная Карлом VII в 1420 году. После запрета Людовика XI в 1462 году, для участия в этой ярмарке иностранных купцов, итальянские торговцы переместили свою деятельность на ярмарки Женевы. Следующим шагом в продвижении итальянского капитала в страны Европы стала ярмарка в Безансоне. Об этих ярмарках Жан Делюмо сделал такое замечание: «Что касается наиболее крупных ярмарок XVI века – ярмарок Лиона, Антверпена, Кастилии, Безансона, – то они были ярмарками платежей, а не товаров»[122].
    О «Безансоне», центре финансовых сделок, получившем название от находящегося на востоке Франции города, можно сказать следующее: «Разрыв с Лионом толкнул итальянские города на поиски новых путей и форм организации финансовых операций. Среди разных проектов удачной оказалась попытка основать центр денежного рынка в Безансоне, имперском городе во Франш-Конте, расположенном весьма выгодно для Италии – на расстоянии 400 км от Генуи и недалеко от Лиона, за 180 км. В 1535 г. в результате официальной переписки правителей Генуи с магистратом Безансона было заключено соглашение, которому, однако, не пришлось осуществиться. Этот город не стал центром финансовых сделок, но дал им имя.
    Финансовый рынок стал кочующей «ярмаркой без места», но это не мешало его действенности. Он собирался в Пьяченце, Нови, Риволи, Триденте, Шамбери, Полиньи, Понтарлье, иногда в Безансоне, но всегда именовался Безансоном (Bisenzone). Истинным хозяином «Безансона» была Генуя: «Мы – властелины денежных рынков и диктуем им законы», – писал генуэзский сенат своему послу. Эта гегемония Генуи опиралась на мощную финансовую базу банка Сан-Джорджо, который в свою очередь получал поток испанского золота, идущего из-за океана.
    Достаточно могучие партнеры Генуи – Тосканское герцогство, Венеция, Милан были не в состоянии побороть генуэзский диктат и только в качестве протеста при несогласии могли покидать очередную сессию «Безансона», но вынуждены были возвращаться на следующие. Это объяснялось характером его деятельности: «Безансон» был не совещательным, а законодательным органом финансового мира – международной фондовой биржей (fiera di cambio). Ее возглавляли консул и два советника, которых назначал сенат Генуи, им подчинялась ассамблея (от 20 до 60 человек) банкиров, вносивших залог по 4 тыс. золотых, и купцов, с которых брали залог в размере 2 тыс. золотых.
    На сессии ассамблеи устанавливался курс денег, совершались денежные переводы, подписывались финансовые соглашения. Объем сделок доходил в XVI веке до 40 миллионов золотых, в XVII веке от 250 до 500 тысяч.  С биржей были связаны, а значит, и подчинялись ее решению 18 крупных итальянских городов (Анкона, Бари, Болонья, Бергамо, Больцано, Венеция, Генуя, Лечче, Ливорно, Лукка, Мантуя, Мессина, Милан, Неаполь, Палермо, Прато, Рим, Флоренция), не говоря о более мелких городах. Также, в состав «Безансона» входили семь городов Испании (в том числе Барселона, Мадрид, Севилья), три немецких города (Аугсбург, Нюрнберг, Франкфурт-на-Майне), один французский (Лион), один английский (Лондон), один португальский (Лиссабон), один нидерландский (Амстердам), один австрийский (Вена).
    Таким образом, итальянская фондовая биржа была общеевропейским организмом, находившимся под руководством Генуи. Так Генуя из города-коммуны превратилась в Геную международного масштаба»[123].
    На роль Генуи, внесшей существенный вклад в дело развития финансового капитала, Фернан Бродель указывал также в книге «Динамика капитализма»: «В следующем веке (в XVI в. – прим. А.С.), когда запущенный механизм усложняется уже в силу того, что он вновь обрел утра¬ченную скорость (XIII век и XIV век до нашествия “черной смерти” были периодом явного ускорения), а также в силу расширения экономики атлантического ареала, движущие факторы развития перемещаются на уровень международных ярмарок – в Антверпене, Берген-оп-Зоме, Франкфурте, Медине дель Кампо, Лионе, ставшем на краткое время центром всего Запа¬да; а позже, в течение, по меньшей мере 40 лет (с 1579 по 1621 гг.) господства генуэзцев, неоспоримо контроли¬ровавших международные денежные потоки, – на уровень так называемых безансонских ярмарок с их весьма мудреным механизмом, где объектом сделок были лишь деньги, кредиты и платежные средства. Раймонд де Рувер, в силу врожденной осторожности мало склонный к обощениям, без колебаний заявлял, что на XVI век приходится апогей крупных ярмарок. Расцвет этого столь активного века связан в конечном счете с бурным развитием верхнего этажа рыночной экономики, ее суперструктуры, и в результате – экс¬пансией этой суперструктуры, набухшей от тогдашне¬го притока драгоценных металлов из Америки, и в еще большей степени – с установлением системы нескон¬чаемого обмена, породившей быстрое обращение боль¬шой массы кредитов и ценных бумаг. Это хрупкое тво¬рение генуэзских банкиров разрушится в 20-е годы XVII века – под действием тысяч причин»[124].
    О том же, что именно «Безансон» проложил дорогу к перемещению финансового центра из Генуи в Антверпен (а оттуда, в Амстердам и Лондон), и тем самым сделав Нидерланды всеевропейской финансовой биржей, писал также В.И. Рутенбург: «Можно ли считать «Безансон» – международную фондовую биржу, созданную итальянцами, – прогрессивным и перспективным финансовым учреждением нового времени? Прежде всего следует отметить, что это новое учреждение пользовалось ранне-капиталистической счетно-бухгалтерской техникой XIII-XV вв., которая была тогда самой передовой в Европе. К тому же в XVI в. практикуется депозит на долгий срок и появляется тенденция к снижению процента: с 7-8 годовых в XIV в. до 3,8 в XVI в., 2-4,4 в начале XVII в., что приближает «Безансон» к условиям капиталистической финансовой практики, как и совмещение в одном центре всех видов финансовых операций. Финансовая биржа не только проводила свойственные ей денежные операции, но и фактически контролировала главные потоки товарной продукции (шерсть, красители, квасцы), овладевала центрами их производства и добычи, влияла таким образом на развитие и укрепление внутренних региональных рынков Италии. Все это характеризует «Безансон» как типичное учреждение кануна нового времени, способствующее развитию капиталистических отношений в Италии и углублению феодального регресса в Испании, как учреждение раннекапиталистической Европы, создающее почву для широкого развития капитализма.
    Генеральной линией развития бирж и банков будет путь развития национальных центров, таких как Антверпен. Будучи одним из важнейших экономических узлов нидерландского внутреннего рынка, он стал мировым центром торговли и кредита, постоянным рынком с товарной и фондовой биржей. Несмотря на активную роль генуэзцев на Антверпенском рынке, он был ближе к условиям капиталистического развития Европы и даже способствовал деловым контактам между Англией и другими европейскими странами, централизации капиталов и развитию своей собственной мануфактурной промышленности. Уже в XVI в. характер и роль антверпенской биржи изучались учеными-экономистами (Лессиус), которым была знакома техника и профессиональные секреты использования финансовой и товарной (прежде всего зерновой, рассматриваемой Молина) практики. Наиболее интересным для определения характера деятельности Антверпена было выявление этими экономистами ростовщических черт. Антверпен – это тоже лишь один из этапов экономических явлений, свойственных кануну нового времени; более современными станут банки Амстердама и Лондона. Путь от Антверпена и Амстердама к Лондону – это, как установил Маркс, – путь подчинения капитала торгового промышленному»[125].
    О переводе вектора развития капитала от Амстердама к Лондону пишет далее и Фернан Бродель в «Динамике капитализма». При этом, как указывает автор, достижение Англией главенства в мировой политике и экономике было отнюдь не простым. Амстердам долго сопротивлялся английской экспансии на материк. Примирение же состоялось после «Славной революции» в 1688 году, когда королем Англии стал Вильгельм III, представитель Оранской династии Нидерландов: «С другой стороны, островное положение помогло Англии отделиться от внешнего мира и не допустить вторжения в страну иностранного капитала. Так, в 1558 году, благодаря Томасу Грэшему и созданию про¬образа Лондонской биржи (Stock Exchange). Англия обезопасила себя перед лицом экономической мощи Антверпена, а в 1597 закрытие Стального двора (Stahlhof) и отмена привилегий его постояльцев поло¬жили конец влиянию ганзейцев. Против Амстердама был направлен первый Навигационный акт, изданный в 1651 году. В то время Амстердам контролировал ос¬новную часть европейской торговли. Однако у Англии имелось средство давления на Амстердам: дело в том, что голландские парусные суда, в силу господствую¬щего направления ветров, постоянно нуждались в за¬ходах в английские порты. Именно этим объясняется та терпимость, с которой Голландия отнеслась к про¬текционистским мерам Англии – подобных мер она не потерпела бы со стороны никакой другой державы. Как бы то ни было, Англия сумела защитить свой на¬циональный рынок и нарождающуюся промышлен¬ность лучше, чем любая другая страна Европы. Побе¬да Англии над Францией, долго готовившаяся и рано начавшая принимать реальные очертания (на мой взгляд, начиная с Утрехтского мирного договора 1713 года), делается очевидной в 1786 году (договор Идена) и становится триумфом в 1815 году»[126].
    О том, что именно Лондон, в результате перемещения капитала из континентальной Европы в Британию, стал у истоков всех промышленных революций, Бродель пишет в другой своей книге: «Всего насчитывается четыре классические промышленные революции, которые чередуются и наслаиваются одна на другую: революция, став¬шая результатом изобретения паровой машины; революция, вызван¬ная открытием электричества; революция, связанная с появлением двигателя внутреннего сгорания; революция, обусловленная возникно¬вением атомной энергетики.
    Наша проблема состоит в том, чтобы увидеть – и, если можно, в де¬талях – начало процесса чередования этих революций. Это означает обратиться к опыту передовой в данном смысле Англии, к периоду ее истории, ограниченному 1780–1890 гг»[127].
    Учитывая развитие технологий в конце ХХ-го начале XXI века следует указать уже на пятую революцию – компьютерную. И вместе с ней, на шестую – генноинженерную. Которые и дают в соединении седьмую революцию – трансгуманистическую. У истоков же трех последних революций стоит все та же Англия с ее сателлитом Соединенными Штатами Америки.
    И, именно по этой причине, как пишет далее Бродель: «Возвышение Лондона перевернуло страницу в эко¬номической истории Европы и всего мира, ибо уста¬новление экономического господства Англии, распро¬странившегося также и на сферу политики, означало конец многовекового периода экономик, отводивших ведущее место городам, периода миров-экономик, не¬ способных, несмотря на размах и аппетиты европей¬ского капитализма, удерживать под своим влиянием весь остальной мир. Англии же удалось не только вы-теснить Амстердам и повторить его успех, но и пре¬взойти его. Это завоевание мира было трудным, чреватым ин¬цидентами и драматическими эпизодами, однако анг¬лийское господство сохранилось, преодолев все препятствия»[128].
    Вместе с тем, Ф. Бродель указывает в своих исследованиях и на отрицательный аспект развития капитализма в Великобритании. По причине бурной индустриализации Англия перестала быть аграрной страной. Собственно, такая судьба постигла затем и все остальные страны Европы и Северной Америки. А во второй половине XIX века эта же судьба постигла и Россию. Отметим, что для Англии окончательный перевод экономического вектора от деревни к городу произошел не в XVII-XVIII веках, как указывает Бродель, но в начале XVI-го. В тот самый период истории, когда к управлению государством пришел, в буквальном смысле загнавший страну в индустриальный концлагерь, король-реформатор Генрих VIII: «На фоне трудного и хаотического роста экономики в слаборазвитых зонах современного мира, о которых я только что говорил, самым удивительным – не правда ли? – является то, что бум английской машин¬ной революции, ставшей первым опытом массового производства, принял в конце XVIII, в XIX веке, и да¬лее, форму фантастического роста национальной эко-номики – и при этом нигде и ни разу двигатель этого развития не заклинило, нигде и ни разу не возни¬кали узкие места. Английская деревня обезлюдела, но сохранила свой производственный потенциал; новые промышленники нашли необходимую им квалифици-рованную рабочую силу; внутренний рынок продол¬жал развиваться, несмотря на растущие цены; продол¬жалось и развитие техники, предлагавшей в нужный момент свои услуги; внешние рынки один за другим открывались перед английскими товарами. И даже снижение прибылей, например, резкое падение рента¬бельности хлопчатобумажного производства после первого бума, не вызвало кризиса; накопленные огромные капиталы были вложены в новое дело и на смену хлопчатобумажной промышленности пришла же¬лезная дорога. В целом, все секторы английской экономики ока¬зались на высоте этого внезапного всплеска производ¬ственной активности, не было никаких задержек, ни¬каких перебоев»[129].
    Тем не менее, относясь положительно к фазе начального периода капитализма, благодаря которому и начался технологический прогресс, Бродель указывает на отрицательные его аспекты в современный период: «Конечно, масштаб и пропорции современного ка¬питализма фантастическим образом изменились. Он стал вровень со столь же фантастически возросшими обменами на базовом уровне и полученными в свое распоряжение средствами. Однако я не думаю, чтобы mutatis mutandis [С необходимыми поправками (лат.)] природа капитализма полностью при этом изменилась.
    В подтверждение этого мнения я могу привести три доказательства:
    – Капитализм по-прежнему основывается на ис¬пользовании международных ресурсов и возможностей, он существует в мировом масштабе, по крайней мере, он стремится заполнить весь мир. И главная его нынешняя забота состоит в восстановлении этого уни-версализма.
    – Он всегда с необыкновенной настойчивостью опирается на монополии де-факто, несмотря на ярост¬ное противодействие, с которым он при этом сталкива¬ется. Организация, как ныне выражаются, по-прежне¬му приводит рынок в действие. Однако было бы ошиб¬кой видеть в этом по-настоящему новое явление.
    – Более того, вопреки тому, что обычно говорит¬ся, капитализм не распространяется на всю экономику, на все занятое трудом общество; он никогда не за¬ключает ни того, ни другого в свою, как утверждают, замкнутую и совершенную систему. Тройное членение, о котором я вам говорил, на материальную жизнь, рыночную экономику и капиталистическую экономику (последнюю со значительными дополнени¬ями), сохраняет удивительную разрешающую способность и объяснительную силу. Чтобы в этом убедиться, достаточно взглянуть изнутри на некоторые характерные виды деятельности, существующие в настоящее время на каждом из упомянутых этажей. На самом нижнем, даже в Европе вы найдете еще множество примеров самодостаточности, услуг, не учитываемых официальной статистикой, массу ремесленных мастерских. На среднем этаже возьмем пример производите¬ля готового платья – производство и сбыт продукции подчинены строгому и даже жесткому закону конку¬ренции; минутная невнимательность или слабость с его стороны означают для него крах. Что касается по¬следнего, верхнего этажа, то я мог бы привести вам, помимо многого другого, пример двух известных мне крупных фирм – французской и немецкой, – якобы конкурирующих между собой и вытеснивших всех других конкурентов с европейского рынка. При этом совершенно безразлично, в какую из них поступят за¬казы, поскольку произошло слияние их интересов – неважно каким способом.
    Я подтверждаю, таким образом, свое мнение, к ко¬торому лично я пришел далеко не сразу: капитализм вырастает преимущественно на вершинных видах эко¬номической деятельности или, во всяком случае, тяго¬теет к таким вершинам. Как следствие этого, такой капитализм “высокого полета” парит над двойным низлежащим слоем – материальной жизнью и связной рыночной экономикой, являясь зоной высоких прибы¬лей»[130].
    Вывод же из вышесказанного Бродель делает такой: «Я поместил его, таким образом, в высшую об¬ласть. Вы можете упрекнуть меня в этом, но не один я придерживаюсь такого мнения»[131].
    Таким образом, нам удалось на страницах этой монографии установить вектор развития – от Первого Карфагена ко Второму. Где Вторым Карфагеном является не конкретное государство и не конкретная цивилизация, но корпорация государств (преимущественно из торговых городов Италии) находящихся под эгидой финансовой биржи «Безансона». Именно «Безансон» стал символом Второго Карфагена, с его кредо «во имя Бога и прибыли», и с его стремлением распространения этого принципа по всему миру.
    По большому счету, Второй Карфаген становился к XVI веку глобальным, а потому, не приходится удивляться, что ради реализации своих планов, ради увеличения прибыли, ему потребовались океанические просторы. Ради этих планов, Второму Карфагену пришлось частично отказаться от старых связей с Испанией, Португалией и Францией, и перенести центр своей деятельности, сначала в нидерландские Антверпен и Амстердам, а затем после совершившейся в 1688 году «Славной революции» (приведшей к власти короля Вильгельма III, представителя Оранской династии, и потомственного кальвиниста) в Лондон.
    Выбор в пользу Нидерландов и Англии был обусловлен не только их принадлежностью к Атлантике, открывавшей путь во все части света, но также и принадлежностью к протестантской религии. Как говорилось выше, благодаря протестантизму были сняты ограничения католической церкви, запрещавших ростовщичество, процентные ссуды, и получение сверхприбылей на перепродаже товаров. Поэтому, перемещение финансового центра из «Безансона» в Нидерланды, а затем в Англию, не является случайностью. Именно передача эстафеты от «Безансона» в Антверпен и Лондон проложило путь к созданию Третьего (теперь уже глобального) Карфагена, победное строительство которого завершается на наших глазах.
    С эсхатологической точки зрения, в вопросах действенного развития «тайны беззакония», перемещение центров каинового начала в экономике (по определению В.Ю. Катасонова и Е.А. Авдеенко) из идеократического в вопросах религии романского мира, в технократический англо-германский мир, открыло путь к развитию не только капиталистических отношений в экономике, но, более того, к почти полному демонатажу богоустановленного порядка на земле.
   м В настоящее время такими городами являются Лондон, Нью-Йорк, Базель, Сингапур, Гонконг, и др. С XIV по XVII века эмпориями являлись Брюгге, Антверпен, Амстердам и города Ганзейского союза. С XI по XV столетия эту роль выполняли Венеция, Генуя, Флоренция, и другие города-государства Северной Италии. До 965 года эмпорией являлся весь Хазарский каганат. А до него, Древний Карфаген и Древняя Финикия. Суть же новых экономических отношений заключается как раз в этом, чтобы утвердившиеся в Финикии экономические и правовые принципы сделать общемировыми. На самом деле, эти принципы никакие не новые, но хорошо забытые старые. Отсюда не надо удивляться тому, что кураторами этих новых отношений, а точнее «Нового мирового порядка», окажутся выходцы не только из средневековых Генуи и Венеции, и не только из Хазарии, но также выходцы из Первого Карфагена и финикийских олигархических государств.
    В доказательство же того, что корни Карфагена нынешнего произрастают из Карфагена Первого, а также и того, что все нынешние магнаты являются потомки держателей акций «Безансона», а равно финансовых бирж городов-эмпорий Антверпена и Лондона, постараемся сделать на примерах династий Медичи, Массимо, Паллавичино и других.
 
    «Медичи»

    О том, что развитию банковского капитала в немалой степени содействовал папский престол, Жан Делюмо пишет книге «Цивилизация Возрождения»: «Пос¬ле того как тамплиеры и их могущественная финансовая сеть были ликвидированы, папство более, чем прежде, испытывало потребность в итальянских банкирах. Они собирали деньги для Святого престола в виде резервов, денег, которые ожидались, аинатов, трофеев, десятины, субсидий для Крестовых походов, динариев святого Петра, прав канцелярии и доходов от эксплуа-тации государственного имущества, а также централизовали фонды, управляли ими, оплачивали долги пап, направляли поступавшие чеки на счет папской палаты и авансировали деньги курии. Таким образом, «крупные операции папства благоприят¬ствовали, вопреки каноническим учениям, денежной торговле» (Ж. Ле Бра) и церковь внесла свой вклад «в зарождение совре¬менного капитализма». Чтобы служить Святому престолу, «тор¬говые фирмы» превратились в «международные банки»[132].
    О том, что в числе кредиторов Ватикана были пращуры и ныне здравствующих банкиров (в числе их – Барди, Перуцци, Спинола, Паллавичини и Медичи), Делюмо также указывает на страницах своей книги: «Высшая точка развития этих больших тосканских домов отно¬сится к 1330 г. После шумных банкротств 1343-1346 гг. и периода неуверенности и волнений (великая чума, беспорядки во Фло¬ренции) флорентийская финансовая деятельность берет новый старт. Эпоха Кватроченто стала временем Гварди, Строцци и, глав¬ным образом, Медичи. До XVI в. (исключение – эпизод с дея¬тельностью Жака Кера, которому не суждено было повториться) крупная международная торговля и банковское дело были сосре¬доточены в руках жителей Тосканы. Но с XVII в. новые персона¬жи затмевают деловых людей Флоренции и занимают выгодное положение на рынке; это выходцы из Южной Германии (Фуггеры, Вельзеры, Хёхштеттеры), испанцы (Мальвенда, Руис), нако¬нец, генуэзцы (Паллавичини, Спинола, Саули), которые с 1570 по 1630 г. становятся главными кредиторами Филиппа II и арбитра¬ми валютных курсов в Европе.
    В компаниях эпохи Возрождения преобладали два основ¬ных организационных типа: централизованная структура с отде¬лениями и децентрализованная структура с филиалами. К первым относились компании Барди и Перуцци в XIV в., ко вторым – Медичи в XV в. Наиболее значительные флорентийские компа¬нии XIV столетия объединяли до 25 ассоциаций с равными права¬ми и обязанностями и в момент возникновения не были частью какого-либо другого общества»[133].
    О роли итальянских банкиров (в частности – Медичи), в деле развития международного капитала, также писал Раймонд де Рувер в книге: «Возвышение и упадок банка Медичи»: «Деньги Святого престола либо способствовали восстановлению торгового баланса, либо, наоборот, нарушали его. Кредиты на местах предоставляли ростовщики и менялы, но международное банковское дело, то есть операции с переводными векселями, главным образом сосредоточилось в руках итальянских торговых банкиров.
    Такая гегемония итальянцев во многом объясняется лучшей организацией делопроизводства. Более того, итальянцы заложили основы для большинства современных учреждений предпринимательского сектора. Они не только создали товарищество, но и разработали средства управления компаниями, имевшими филиалы в зарубежных странах. Помеху в виде больших расстояний они преодолевали с помощью дистанционного управления. Хотя первые акционерные общества возникли лишь в начале XVII в., банк Медичи в определенном смысле можно считать прообразом холдинговой компании»[134].
    О таких прообразах холдинговых компаний, главными держателями акций в которых были Медичи, Раймонд де Рувер пишет следующее: «В соответствии с уставом корпорации глава каждой компании должен был задекларировать имена всех партнеров или сыновей, которые помогали ему вести дела в банке. Правда, такое требование не распространялось на партнеров, которые управляли филиалами банка за пределами Флоренции. Точность таких сведений подтверждается анализом списка зачисления в корпорацию. Так, в 1470 г. в списке упоминается банк «Пьерфранческо и Джулиано де Медичи и K°» с перечислением партнеров: Лоренцо де Медичи, Лодовико Мази, Франческо Нори и Франческо Ингирами. В списке не упомянут Франческо Сассетти, который, хотя и был главным управляющим Банком Медичи в целом, не являлся партнером флорентийского банка. Не включен в список и Джованни Торнабуони, стоявший во главе Римского филиала, и другие управляющие филиалами Банка Медичи. Свидетельство столь исчерпывающее, что развивать данное положение далее нет необходимости»[135].
    При этом, Медичи, в отличие от других торговых компаний, применили принцип децентрализации, о чем писала А.Д. Ролова в своих исследованиях: «Медичи же создавали целую сеть компаний, каждая из которых была самостоятельной юридической единицей со своим капиталом, своей бухгалтерией, своей администрацией и отвечала сама за себя. Эти ветви вели торгово-банковские дела друг с другом на той же основе, что и с чужими компаниями. Материнская же компания, которой принадлежало более 50% капитала, контролировала вспомогательные компании. Раймонд де Рувер считает этот тип организации предшественником современных компаний, владеющих контрольным пакетом акций других компаний (holding company). В целом можно говорить о большем дроблении, большей подвижности капитала. Компания Медичи применяла также принцип ограниченной ответственности (societa in accomandita). В XVI в. аккомандита стала широко распространенной формой компаний»[136].
    Жан Делюмо указывал в этой связи, что именно методика децентрализации сделала Медичи неуязвимыми при судебных разбирательствах: «В противоположность компаниям Перуцци и Барди фирма Медичи в XV столетии в юридическом плане не образовывала компании, но представляла собой объединение теоретически не¬зависимых компаний, каждая из которых обладала особым ragione – своим особым наименованием, своими собственны¬ми книгами и своим автономным капиталом. Различные ветви относились друг к другу так, как к иностранным домам, и руко¬водители различных филиалов были не наемными факторами, которых можно было менять, а чаще всего набирались из числа немажоритарных акционеров (minori). Они не получали постоянного оклада, но им полагалась самая высокая доля прибылей в процентах к их вкладу. Их можно было отстранить, только до¬срочно прерывая их финансовое участие в филиале. Медичи использовали эту возможность, насколько можно судить по доку¬ментам, относящимся к компаниям в Брюгге (1455 г.) и Лондоне (1466 г.), руководители филиала назывались управляющими, а чле¬ны семьи Медичи – главными участниками {maggiori). Эти два понятия достаточно ясно указывают и на независимость, кото¬рой пользовались руководители филиала, и на то, что семья, ру¬ководящая компанией, между тем желала сохранять контроль над принятием самых важных решений. Речь шла, таким образом, о настоящем холдинге, который Раймонд де Рувер справедливо сравни¬вал со «Стандарт Ойл». В этом отношении показателен процесс, который происходил в Брюгге в 1455 г. Миланец Руффини, про¬живавший в этом фламандском городе, подал жалобу на филиал Медичи в Брюгге на то, что ему поставили в плохом состоянии девять тюков шерсти, приобретенных в их филиале в Лондоне. Томмазо Портинари, говорящий от имени отделения в Брюгге, заметил суду, что тюки с шерстью никогда не проходили по фи¬лиалу в Брюгге, и что Руффини должен был получить их в фили¬але в Лондоне. Миланец ответил, что «отделения в Лондоне и Брюгге принадлежат одной и той же компании и она имеет об¬щего владельца». Но Портинари под клятвой утверждал, что они являются двумя разными обществами. Суд признал его правоту и предложил истцу обратиться в суд против филиала в Лондоне. «Решение было таким же, – отмечает Раймонд де Рувер, – как если бы американец возбуждал процесс против „Стандарт Ойл оф Нью Джерси” из-за получения некачественного товара, проданного „Стандарт Ойл оф Нью Йорк”, под предлогом, что семья Рокфел¬леров контролирует оба эти общества». Но, как и Рокфеллеры, Медичи действительно имели более половины долей в каждом из предприятий фирмы, эти предприятия обязательно не вклю¬чали имя Медичи в их торговой фирме»[137].
    О причинах, почему капиталистические отношения в Нидерландах и Англии стали развиваться с б;льшим успехом, чем во Франции, Испании и Германии, Бродель высказывается в книге «Динамика капитализма»: «Капита¬лизм для своего развития требует определенной ста¬бильности общественного устройства, а также опреде¬ленного нейтралитета или слабости, или потворства государства. И даже на Западе встречаются различные степени такого попустительства: во многом в силу со¬циальных и уходящих в прошлое причин, Франция всегда была страной менее благоприятной для капита¬лизма, чем, скажем, Англия»[138].
    Отметим, что, и Медичи, и Фугеры, и Паллавичини, являлись банкирами государей Европы, по причине чего терпели порой немалые убытки. Короли и герцоги нередко оказывались неплатежеспособными. С подобной проблемой – неплатежеспособностью византийских императоров, сталкивались в свое время магнаты Венеции, что привело, в конечном итоге, к плачевным для Констанополя последствиям. В рамках же нашего исследования логично задаться вопросом: «Кем являлись Медичи? И, каким образом, вчерашние торговцы превратились в герцогов Флорентийских и великих герцогов Тосканских? Причем, настолько влиятельных, что четверо представителей этого дома стали римскими понтификами (Лев Х, Пий IV, Климент VII, и Лев XI), а две представительницы этой династии (Екатерина и Мария) стали королевами Франции».
    Как говорит о Медичи «Википедия», происхождение их является более мифологичным, чем историческим. Данные об их происхождении крайне противоречивы. С одной стороны, их пращуром был некий медик (medico) при дворе Карла Великого, и поначалу являвшийся аптекарем. По другой версии, их род происходил от военных вождей франков. Третья версия указывает на некоего рыцаря Аверардо из войска Карла Великого, правнук которого, Медико ди Патроне, служил управляющим замка Кафаджало, и при этом обладал уникальными тавматургическими (магическими, колдовскими) способностями. Лишь в начале XIII века семья Медичи переселилась из Кафаджало во Флоренцю, где занялось ростовщичеством и торговлей, на почве чего быстро разбогатела.
    Согласимся, что происхождение Медичи было очень странным и неклассическим. Аптекари, чародеи, управляющие, ростовщики и торговцы. Отметим, что люди с указанными профессиями, в древних Элладе и Риме занимали нижние ступени в сословной лестнице, и не имели права избираться в Народное собрание и Сенат. Если говорить о чародеях, то колдовство считались серьезным преступлением даже в языческие времена. Во времена христианские, профессия ростовщика считалась презираемой, а потому, ростовщичеством могли заниматься лишь представители другой религии, например иудаизма. Отсюда, впору задаться вопросом: не являлись ли Медичи потомками евреев-выкрестов? Или же, потомками торговцев из разгромленной Святославом Хазарии? А если говорить о первоистоке, то потомками торговцев из разгромленного римлянами Карфагена?
    Достигнув определенного имущественного ценза, Медичи пошли в политику. К примеру, в конце XIII – начале XIV веков, трое представителей семьи Медичи были избираемы на пост гонфалоньера справедливости (главы городского управления), а всего, до конца XIV века, в синьорию Флоренции было избрано не менее 53 представителей дома Медичи. Интересным может быть факт, что за полвека до учреждения банка Святого Георгия в Генуе, банк Медичи не только стал крупнейшим во Флоренции, но и впервые в истории города открыл филиалы в Риме, Венеции, Генуе, Милане, Пизе, Авиньоне, Брюгге и Лондоне.
    После этого начался неуклонный рост влияния Медичи. Например, один из представителей семьи, Джованни ди Биччи, возглавил римский филиал банка Вьери ди Камбио, а в 1409 году был официально назначен банкиром папского двора. Именно его сын, Козимо Медичи (по прозвищу – «Старый»), воспользовавшись народным недовольством против знати, захватил в октябре 1434 года власть во Флоренции. Козимо Медичи получил прозвание «Отца отечества». Неудивительно, что до конца XV столетия Флоренцией управляли  исключительно потомки Козимо.
    О первых шагах возвышения банка Медичи, которое связывают с именем Джованни ди Биччи, Раймонд Рувер пишет следующее: «До последнего времени историки уделяли недостаточно внимания их дальнему родственннику, мессеру Вьери ди Камбио (или Камбьоццо) де Медичи (1323–1395 гг.), который после 1370 г. стал одним из ведущих флорентийских банкиров. Роль этого человека чрезвычайно важна: сейчас уже нет сомнений в том, что Банк Медичи, основанный Джованни ди Биччи, отпочковался от банкирского дома мессера Вьери. И Джованни, и его старший брат Франческо служили в банке своего родственника. Они начали служить учениками, потом были повышены в факторы, а затем доросли до партнеров.
    Мессер Вьери ди Камбио де Медичи не принадлежал, подобно своим дальним родственникам, к ветви Кафаджоло или Аверардо. Он принадлежал к другой ветви семьи, родоначальником которой считается Липпо ди Кьяриссимо. Еще одним представителем этой ветви был Сальвестро ди мессер Аламанно, двоюродный брат Вьери, который сыграл заметную роль в восстании чомпи (1378 г.). Вьери стал одним из первых Медичи, получивших рыцарское звание»[139].
    О дальнейшей эволюции дома Медичи можно сказать следующее. В конце XV века, в годы правления Пьеро ди Лоренцо, Медичи были отрешены от власти. Флоренция попала под влияние короля Франции Карла VIII. И лишь только в 1512 году Медичи вновь встали во главе республики. Переход Медичи из сословия торговцев в герцогское достоинство совершился после 1513 года, когда брат Пьеро ди Лоренцо, кардинал Джованни был возведен на папский престол под именем Льва Х-го. Именно папа Лев дал во владение своему племяннику Лоренцо Медичи герцогство Урбинское, а также устроил брак с родственницей французского королевского дома Мадлен де ла Тур д'Овернь. От этого брака родилась дочь Катарина (Екатерина Медичи), ставшей впоследствии женой короля Франции Генриха II.
    Таким образом, власть во Флоренции перешла к Алессандро Медичи, побочному сыну Лоренцо герцога Урбинского. После женитьбы Алессандро на Маргарите Австрийской (герцогине Пармской), побочной дочери Карла V, ему была дарована наследственная монархическая власть с титулом герцога. С воцарением Алессандро Медичи республика во Флоренции закончила свое существование. Возродить прежние времена не помог даже заговор против Алессандро. Напротив, пришедший ему на смену герцог Флорентийский Козимо I Медичи (1519-1574), показал себя жестоким деспотом. Позиции его в особенности утвердились после короноции папой Римским Пием V, потому что ему был дарован титул великий герцог Тосканский. На некогда свободную республику спустилась ночь абсолютизма.
    Несмотря на то, что Медичи остались в истории как меценаты многих выдающихся художников и архитекторов эпохи Возрождения, тем не менее, этот краткий экскурс позволяет понять, каким образом потомки аптекарей, ростовщиков и менял, не брезговавших порой колдовством, и имеющих весьма темное происхождение, добились высших степеней в сферах, как церковной, так и светской власти. Четыре представителя дома Медичи стали римскими папами. Через герцога Алессандро Медичи породнились с домом Габсбургов, через Екатерину вошли в дом Валуа, а через Марию породнились с Бурбонами.
    Впрочем, процесс одворянивания торговцов касался не только одних Медичи или Паллавичини. В Венеции, в период эпохи Возрождения, даже для пополанов был открыт путь для приобретения поместий на «терра ферма», благодаря чему они становились феодалами. Нередко, случалось что эти «новые дворяне» оставляли занятия торговлей, и начинали жить на средства от своих поместий, получая при этом звания рыцарей, баронов, герцогов, а в Англии лордов. Именно об этом писала в своих исследованиях А.Д. Ролова: «Немало было и купцов, которые во что бы то ни стало хотели войти в ряды рыцарей, участвовали в турнирах, заказывали себе длинные генеалогические таблицы. Были купцы, которые понятия чести, гордости и славы ставили превыше всего»[140].
    Если же говорить о дне сегодняшнем, когда давно ушли в прошлое, и Священная Римская империя, и королевство Франции, и Великое герцогство Тосканское, когда мир изменился до неузнаваемости, то при этом никуда не ушли ни Медичи, ни другие итальянские магнаты, никуда не ушли их связи с королевскими домами Европы, а также с элитой мирового финансового капитала. Магнаты Венеции, Генуи, Флоренции (и подобные им) только мимикрировали под окружающую среду, лишь только приняли иные оболочки, оставаясь внутри теми же торговцами и ростовщиками. Оставаясь теми же духовными, а может быть и физическими (по плоти и крови) наследниками Карфагена.

    Возвращаясь к исследованиям С.П. Карпова, которые указывают на время возвышения Генуи, в плане создания рынков в средиземноморском и черноморском регионах, обнаружим, что это был рубеж XII-XIII веков. В то время, когда олигархи Флоренции боролись за возрождение единовластия, а Венеция вела борьбу с Константинополем (что и привело к гибели православной столицы в 1204 г.), Генуя наращивала свое присутствие не только в регионах Средиземного и Черного морей, но также в Испании, Франции, Германии, Нидерландах и Англии.
    Как было указано ранее, центр финансовых операций и торговых сделок уверенно перемещался в Геную, что отразилось на общей картине (на что и указывает С.П. Карпов) также и в черноморском регионе: «Но, конечно, само венецианское поселение, даже с учетом натурализованных, не было большим. Сразу после османского завоевания именно¬ венецианская фактория пострадала более всего: в соста¬ве населения Трапезунда, по данным османского кадастра около 1486 г., в городе было около 9 венецианцев, в то время как в составе жителей генуэзского квартала был 201 человек, а к 1523 г. – даже 248 «франков»[141].
    Отметим, что Генуе, в отличие от Венеции, удалось добиться фискальной безконтрольности во взаимоотношениях с мусульманскими странами. По этой причине, генуэзские купцы были освобождены от уплаты коммеркиев туркам.
    Видимо, как пишет С.П. Карпов, именно по этой причине: «Торговля в Южном Причерноморье не стала монопо¬лией для венецианского патрициата, хотя его роль наи¬более значительна. В Трапезунде мы встречаем 75 пред¬ставителей нобилитета и 57 – плебейства. В целом же по региону это соотношение составляет 112/74. Нобили таким образом, преобладают, а среди них выделяются в первую очередь семейства Барбариго, Контарини, Джустиниани, Малипьеро, Микьель, Морозини и Санудо»[142].
    Кроме указанных фамилий торговых магнатов, С.П. Карпов указывает и на других представителей итальянского купечества. В число их входили Папачизо, Барди, уже упоминавшиеся нами Медичи, а также Виони, Бадоэр, Квирини, Луцатто. Туччи, Адорно, Чентурионе, Чигала, Джентиле, Гизульфо, Грилло, Гримальди, Итальяно, Дука, Леркари, Ломеллини, Сальваиго, Скварчафико. Спинола, Узодимаре, Дориа и Нигро (занимавшие посты генуэзских консулов в Трапезунде), Пиккамильо, Пинелло, Паллавичини, Маруффо, Дзаккариа (мощнейший клан, располагавший своим флотом), Каффараино, и др. Отметим, что некоторые из представителей перечисленных родов ныне являются постоянными членами Комитета 300 (а ранее являлись членами Ост-Индской торговой компании), то есть теми, кто оказывал и оказывает серьезное влияние на мировую политику. Заметим, что перечень указанных магнатов представляет лишь вершину айсберга, являясь отсветом общей картины развития потаенного Карфагена в недрах христианского мира.
    Разумеется, финансовые и торговые магнаты занимались не только политикой и умножением богатств, они также поддерживали современных им философов, художников, композиторов, поэтов, архитекторов, профессоров университетов. И тем оказали влияние на развитие культуры и философии в нужном для них направлении. Существует мнение, что интерес к античности в Европе пробудил средневековый орден тамплиеров. На их деньги были наняты сотни переписчиков книг, десятки профессоров в университетах, создавалось общественное мнение в высших кругах. И даже, если это действительно так, то эстафету разгромленных в 1312 году тамплиеров с успехом перехватил нобилитет Флоренции, Генуи, Венеции и других городов-государств Северной Италии.
    Без поддержки итальянских магнатов, многие известные поэты, художники, философы и литераторы, начиная от раннего Ренессанса и вплоть до эпохи Просвещения, не смогли бы себя реализовать. В их числе, Франческо Петрарка, Паоло и Лоренцо Венециано, Фабриано, Пизанелло, Якопо, Джентиле и Джованни Беллини, Витторе Карпаччо. Без участия меценатов, мир, скорее всего, не узнал бы во всей полноте творчества Леонардо да Винчи, Микеланджело Буонаротти, Иеронима Босха, Вильяма Шекспира и Мигеля Сервантеса, а также философов-гуманистов и утопистов Мишеля Монтеня, Никколо Макиавелли (занимавшего должность секретаря второй канцелярии Флоренции), Томмазо Кампанеллы, Томаса Мора, Альбрехта Дюрера, Фрэнсиса Бэкона, Джерарда Уинстенли, а в более позднее время – Жана Мелье, Анри Сен-Симона, Франсуа Фурье. Не говоря уже о сотнях профессоров, преподававших в созданных на деньги тех же меценатов университетах. И которые, так или иначе, внедряли в общественное сознание идеи реформации, внедряли критическое отношение к католичеству, и в целом, к христианству. Без влияния идей гуманизма не появились бы такие религиозные реформаторы, как Джироламо Савонарола, Джон Уиклиф, Ян Гус, и в конечном итоге – Мартин Лютер, Жан Кальвин и Ульрих Цвингли. Как говорят в таких случаях: «Кто платит деньги, тот и заказывает музыку». Поэтому, если тамплиеры действительно подняли знамя реформации, и взяли курс на подготовку эпохи Возрождения, то итальянские банкиры подхватили это знамя, и довели дело до логического конца.
    Как по этому поводу и писала А.Д. Ролова: «Античная литература и философия в значительной мере повлияли на формирование мышления и взглядов флорентийцев. Купцы поощряли деятельность гуманистов, общались с ними, нередко сами становились гуманистами. Купеческая среда и среда гуманистов были тесно переплетены между собой»[143].
    Если говорить о влиятельных фамилиях Генуи до XII века, когда ни о Медичи, ни о Паллавичини, никто ничего не знал, семейство Дориа входила в число четырех (Фиески, Спинола, Гримальди) знатных генуэзских домов. Отметим, что их потомки, также как потомки Медичи, Джустиниани и Паллавичини, доныне влияют на международную политику, а также входят (или входили) в состав Комитета 300.

    «Дориа»
 
    О происхождении семьи Дориа (или - д'Ориа) можно сказать следующее. Как говорит о том Большая Российская энциклопедия: род Дориа «из¬вес¬тен с XII века. Мар¬ти¬но (представитель семьи Дориа, член ордена бенедиктинцев – прим. А.С.) в 1125 году ос¬но¬вал в Ге¬нуе храм Сан-Ма¬тео (на месте одноименной часовни – прим. А.С.), став¬ший фа¬миль¬ным хра¬мом Дориа и их усыпальницей. В XIII – нач. XIV вв. Дориа покровительствовали бе¬не¬дик-тин¬ско¬му монастырю Сан-Фрут¬туо¬зо-ди-Ка¬по¬ди¬мон¬те. Бла¬го¬да¬ря за¬клю¬че¬нию ря¬да выгод-ных бра¬ков Дориа стали облада¬те¬ля¬ми об¬шир¬ных зе¬мель¬ных вла¬де¬ний на о. Сар¬ди¬ния и вошли в тес¬ное род¬ст¬во с влиятель¬ны¬ми ме¬ст¬ны¬ми се¬мей¬ст¬ва¬ми. В борь¬бе меж¬ду пап¬ст¬вом и им¬пе¬ра¬то¬ра¬ми они не¬из¬мен¬но высту¬па¬ли на сто¬ро¬не по¬след¬них. Род Дориа дал целую плея¬ду извест¬ных фло¬то¬вод¬цев и государственных деяте¬лей. К примеру, Обер¬то ру¬ко¬водил в 1266 г. экс¬пе¬ди¬ци¬ей гену¬эз¬цев по захва¬ту на¬ходив¬ше¬го¬ся под властью Ве¬не¬ции о. Крит, а также ко-ман¬до¬вал ге¬ну¬эз¬ским флотом в двух генуэзско-ве¬не¬ци¬ан¬ских вой¬нах. 6 августа 1284 г., в морском сра¬же¬нии при Мелории (в нём участво¬ва¬ли свыше 250 чле¬нов се¬мьи Дориа) ими был раз¬гро¬млен флот Пи¬зы; и в по¬сле¬дую¬щие годы, вме¬сте с пред¬ста¬ви¬те¬лем ро¬да Спино¬ла, они были не¬ог¬ра¬ни¬чен¬ными вла¬сти¬те¬лями Ге¬нуи. 8 сентября 1298 года, Лам¬ба Дориа, в битве при Кур¬цо¬ле нанес по¬ра¬же¬ние пре¬вос¬хо¬дя¬щим си¬лам венециан¬ско¬го фло¬та. В 1311 г. Дориа способство¬ва¬ли пе¬ре¬да¬че Ге¬нуи под власть Ген¬ри¬ха VII Люксем¬бург¬ско¬го, за что бы¬ли пожалованы ро¬до¬вым гер¬бом (чер¬ный орёл на се¬реб¬ря¬ном по¬ле). Бывший ко¬ман¬дую¬щий сицилийским фло¬том Раффаэле, с 1331 г. за¬ни¬мал пост «ка¬пи¬та¬на на¬ро¬да» Ге¬нуи. Фи¬лип¬по, в 1350 г.  ру¬ко¬во¬дил морской экс¬пе¬ди¬ци¬ей ге¬ну¬эз¬цев, в хо¬де ко¬то¬рой был опустошён ряд на¬хо-див¬ших¬ся под вла¬стью Ве¬не¬ции при¬бреж¬ных го¬ро¬дов, а за¬тем вре¬мен¬но захвачен Три¬по¬ли. В по¬сле¬дую¬щие го¬ды Фи¬лип¬по ус¬пеш¬но ру¬ко¬во¬дил дей¬ст¬вия¬ми ге¬ну¬эз¬ско¬го фло¬та про¬тив морских сил Ара¬го¬на. Под ко¬мандованием Лу¬ча¬но ге¬ну¬эз¬ский флот за¬хва¬тил в 1379 г. ве¬не-ци¬ан¬ские го¬ро¬да За¬дар и Пула. Вы¬со¬кие долж¬но¬сти в ге¬ну¬эз¬ском фло¬те в конца XIV – нач. XV вв. за¬ни¬ма¬ли так¬же Пьет¬ро и Антонио. Че¬ва Дориа сыг¬рал ве¬ду¬щую роль в по¬дав¬ле¬нии внутренних бес¬по¬ряд¬ков в Ге¬нуе и в её переходе в 1396 г. под власть Фран¬ции. По¬сле из¬гна-ния фран¬цу¬зов в 1409 г. вме¬сте с представителем ро¬да Фие¬ски он воз¬гла¬вил борь¬бу про¬тив по¬пы¬ток Ми¬ла¬на подчинить Ге¬ную. Анд¬реа (1466–1560 гг.), ста¬вив¬ший сво¬ей це¬лью от¬сто¬ять независимость Ге¬нуи и пер¬во¬на¬чаль¬но рассчи¬ты¬вав¬ший на со¬дей¬ст¬вие Фран¬ции, в 1522–25, и 1527–28 гг. слу¬жил французскому ко¬ро¬лю Фран¬ци¬ску I, за¬тем пе¬ре¬шёл на служ¬бу к императору Кар¬лу V. В 1528 г. с помо¬щью ис¬па¬но-импер¬ских войск он ос¬во¬бодил Ге¬ную от вновь захвативших её французских войск, добил¬ся от императо¬ра вос¬ста¬нов¬ле¬ния Ге¬ну¬эз¬ской республики и стал её фак¬тическим правителем. Одер¬жал ряд круп¬ных морских по¬бед, в 1535 г. успеш¬но ко¬ман¬до¬вал испанской экспе¬ди¬ци¬ей в Тунис. В 1547 г. Ан¬д¬реа жес¬то¬ко по¬да¬вил за¬го¬вор Фие¬ски, убив¬ших его племянника Джан¬нет¬ти¬но. Сын послед¬не¬го, Джо¬ван¬ни Ан¬д¬реа с 1556 г. коман¬до¬вал ге¬ну¬эз¬ским фло¬том, дей¬ст¬во¬вав¬шим на стороне Ис¬па¬нии, в 1560 г. ру¬ко-во¬дил оса¬дой Три¬по¬ли. В 1564 г. на¬нёс по¬ра¬же¬ние турецкому флоту близ о. Кор¬си¬ка, в 1571 г. при¬ни¬мал уча¬стие в сра¬же¬нии при Ле¬пан¬то. C начала XIV в. род Дориа раз¬де¬лил¬ся на несколько вет¬вей, не¬ко¬то¬рые из них су¬ще¬ст¬ву¬ют до¬ны¬не».
    Как указывали в своих книгах, Жак Ле Гофф («Цивилизация средневекового Запада»), Кристиан Бек («История Венеции»), и Джон Норвич («История Венецианской республики»), а также Фернан Бродель, отношения между Венецией и Генуей всегда были очень сложными. И если поначалу Венеция господствовала в центральном и восточном средиземноморье, то со второй половины XIII века ситуация стала меняться.
    Утрата венецианской гегемонии на море была обусловлена возрождением Ромейской империи в прежних (до 1204 г.) границах. Отметим, что помощь в отвоевании Константинополя в 1261 году, Михаилу VIII оказали именно генуэзцы. Благодаря Генуе, Венеция, владевшая (по договору 1204 г.) обширными территориями в Латинской империи, эти территории полностью утратила. Далее началась утрата венецианского влияния и на островах. В морских сражениях 1266-го, 1284-го и 1298 годов (именно тогда в генуэзский плен попал путешественник Марко Поло) Венеция терпела поражение от генуэзского флота. Впрочем, в 1266 году венецианцы были еще достаточно сильны, поскольку в битве при Сицилии им удалось нанести поражение генуэзскому флоту. Но генуэзцев это не остановило. После нескольких (с переменным успехом) морских побед Генуя перенесла военные действия на дальние колонии Венеции. Например, в 1379 году генуэзцы захватили города Задар и Пула. Те самые, аннексированные в 1203 году, при поддержке двигавшихся к Константинополю рыцарей, города. А годом ранее, в 1378 году, флот под командованием Пьетро Дориа захватил находящиеся в непосредственных владениях Венеции города Каорле, Градо и Кьоджу. Разумеется, Венеция не оставалась в долгу, уничтожая малые флотилии, как Генуи, так и Константинополя, и захватывая генуэзские фактории в Черном море. Прекратились венецианско-генузские войны только в 1431 году, после сражения на реке По в Кремоне, где венецианский флот, кстати, потерпел поражение.
    После этих войн, когда в Генуе уже был создан банк Сен-Джорджо (1407 г.), и особенно после гибели империи Ромеев (1453 г.), которую сдали туркам и венецианцы и генуэзцы, началось сотрудничество двух морских республик. Сотрудничество это завершилось созданием финансовых ярмарок в Пьяченце, Лионе, и Безансоне, где «Безансон» стал главным центром европейского капитала, до перехода этого центра, в XVII веке, в Антверпен, а в следующем столетии в Лондон.
    Отметим, что история войн между Генуей и Венецией повторилась позже во взаимоотношениях между Нидерландами и Англией. Здесь, Нидерланды являлись образом (теперь уже мировой) Генуи, а Англия образом Венеции. Паритет между этими морскими государствами установился только в конце XVII века, когда Англией стал править Вильгельм III, представитель Оранской династии Нидерландов. С той поры расклад сил установился таким образом: Англия, оставаясь по-прежнему мировой Венецией, катализировала процесс рождения новой (и также мировой) Генуи, в лице Соединенных Штатов Америки. Если говорить о Старом мире, то в отношении контроля над капиталом (по формуле Фернана Броделя: «В Венеции все делалось ради государства, а в Генуе – все для капитала»), роль Генуи по-прежнему выполняют Нидерланды, а роль Венеции – Швейцария.
    Таким образом, видим, что если в мировой политике действует полярность тоталитарно-либеральная, то в сферах банковского капитала действует полярность венециано-генуэзская. При этом, всему миру внушается мысль, о якобы невозможности создания, как других форм политического устройства государств, так и других форм экономического развития. На самом же деле, эти две формы только дополняют друг друга, и сильным мира сего это давно известно. На что, кстати, и указывал Дуглас Рид в книге «Спор о Сионе».
    Как говорят официальные источники, наиболее вероятными родоначальниками семьи Дориа были землевладельцы из Лигурии или Прованса. В 1134 году Ансальдо Дориа был избран главой совета Генуи, участвовал в дипломатических и военных миссиях. Его сын Симоне был членом совета республики с 1175 по 1188 годы, а затем стал адмиралом в крестовых походах. Его потомок Оберта Дориа (+1295 г.) являлся адмиралом и героем республики. Совместно с Оберто Спинолой правил Генуей диктаторскими методами. Это послужило причиной того, что после народного восстания в первой половине XIV века, в 1339 году в Генуе был установлен институт дожей. После этого восстания, ни Дориа, ни Спинола, не избирались в правители Генуэзской республики в течение двухсот лет.
    Восстановление влияния семьи Дориа связано с именем Андреа Дориа (1466-1560 гг.), выходцем из обнищавшей семьи, прошедшего путь от простого солдата до адмирала и генерала. Благодаря его энергии, Генуя, которая находилась под влиянием, сначала Франции, потом Милана, затем Священной Римской империи, восстановила независимость в 1528 году. Восстановить же республику Андреа Дориа удалось под патронажем императора Священной Римской империи Германской нации. При этом, согласно конституции, в Генуе устанавливалось правление патрициата, где власть дожей серьезно ограничивалась. И если в Венеции дожей избирали пожизненно, то в Генуе правитель избирался сроком на два года. Тем не менее, сам Дориа получил многие привилегии, а также титул Освободителя и «Отца Отечества».
    Другим выдающимся представителем семьи Дориа был Джованни Андреа, герцог Турси, внучатый племянник «Отца Отечествва». Джованни Андреа, в битве при Лепанто в 1571 году, руководил генуэзской флотилией «Священной лиги», в которую входили Венеция, Испания, Генуя, галеры папы Римского, и другие итальянские государства. Благодаря этой битве был развеян миф о непобедимости турецкого флота. Должно отметить, что в этом сражении принимал участие, тогда еще молодой Мигель Сервантес, который командовал взводом испанских солдат на галере «Маркиза».
    Впоследствии некоторые потомки Дориа переехали в Рим, где породнились с семействами Ланди и Памфили (родственники папы Иннокентия Х), перейдя таким образом в разряд «черной знати». Должно отметить, что принадлежность к «черной знати», по понятиям позднего Средневековья и эпохи Возрождения, означала принадлежность к партии поддерживающей римских понтификов (гвельфы), к партии аристократов соединенных родственными узами, а не служителей дьявола, как это стало со времени создания Ост-Индской компании и Комитета 300.

    «Паллавичини» 

    Другая банкирская семья – Паллавичини, которая, как Медичи, Барди, Перуцци, Бальби, Фуггеры, Хёхштейны, и другие, являлись кредиторами государей, начиная с XVI века приложили немало усилий по переводу капиталов из «Безансона» в Нидерланды, а затем в Лондон.
    Важной причиной по перемещению капитала в страны Атлантики стало открытие морских путей в Индию и Новый свет. О чем и рассказывает, пользуясь художественными приемами, Джон Норвич, в книге «История Венецианской республики»: «Но не одни лишь турки были причиной несчастий Вене¬ции и причитаний Приули. Другое государство, христиан¬ское и совсем не агрессивное, долгое время причиняло рес¬публике больший вред, чем все победы алчных султанов. 9 сентября 1499 года, как раз в то время, когда к Риальто добрались ужасные новости от Сапиенцы, Васко да Гама причалил в Лиссабоне, окончив свое путешествие в Индию вокруг мыса Доброй Надежды.
    Да Гама не первым обогнул этот мыс. Эта заслуга при¬надлежит его соотечественнику Бартоломеу Диашу, совер¬шившему легендарное плавание тринадцатью годами рань¬ше. Однако Да Гама первым из европейцев добрался до Ин¬дии морским путем. Тем самым он нанес сокрушительный удар венецианской торговле. Средиземноморский торго¬вый путь на Восток утратил свое значение. Никогда уже восточные купцы не будут перегружать свои шелка и пряности в Суэце или на Ормузе, чтобы товары, прибывшие в Персидский залив, перевезти через перешеек или горы Пер¬сии и Малой Азии, а затем снова погрузить на корабли в Александрии или Константинополе, Смирне или Антиохии. Никогда уже не доверят они своих товаров медленным и ненадежным караванам верблюдов, каждый год бредущим через Центральную Азию в Китай. Теперь один корабль мог доставить товар от порта отправки до порта назначения. Хуже того, теперь купцам, торговавшим с Англией и Север¬ной Европой, вообще не нужно было Средиземноморье. Международной расчетной палатой теперь стал Лиссабон. Он располагался на целых 2000 морских миль ближе к Лон-дону и ганзейским городам, чем Венеция, путь к нему был безопаснее от пиратов, а товары, которые шли через него, были дешевле, потому что их не облагали налогами всевоз¬можные восточные правители, через земли которых про¬ходили торговые пути. В одночасье Венеция превратилась в застойный пруд»[144].
    В подобный «застойный пруд» могла превратиться и Генуя, поэтому вопрос о перемещении капитала и торговых маршрутов в страны Атлантики, являлся совсем не праздным. Другое дело, что в XVI и XVII столетиях, со стороны, главным образом Генуи, был сделан выбор в пользу Амстердама и Лондона, и не в пользу Испании и Португалии. В числе банкиров, переместивших капиталы в Нидерланды и на Туманный Альбион, была и семья Паллавичини.
    Родословная семьи Паллавичини, которые ныне контролируют через свой Базельский Банк Международных Расчетов (ЦБ для всех центробанков мира, МВФ и ФРС США) все международные финансовые взаиморасчеты, происходит от некоего Оберто II, имевшему происхождение от синьориального дворянского рода Обертингов (известен с Х века), жившего на севере Италии. Имение Оберто II получил от императора Фридриха Барбароссы, на службе которого находился. То есть, до второй половины XII века Паллавичини еще не являлись феодалами. Ибо, получили имение в качестве награды за службу императору.
    Впрочем, род Оберто Паллавичини не являлся единственным, так как несколько родов происходят от некоего Гвидо (+1217), имевшего несколько феодальных имений в уделах Пармы и Пьяченцы. Другая ветвь Паллавичини происходят от Гая (Гвидо) и его брата Рубино, сыновей Гульельмо Паллавичини, которые получили уделы в Латинской империи, основанной после IV Крестового похода в 1204 году. К примеру, Гвидо являлся первым маркграфом (маркизом) гор. Бодоньи (Бодоницы), ныне Менденицы. Но, еще до возвращения греками Константинополя, по причине войн с Эпирским царством, утратили свои позиции.
    Представители семьи Паллавичини имели владения в Милане, Парме, Генуе, Пьяченце, Кремоне, Павии, Брешиа, и других городах. В XV веке семья Паллавичини разделилась на несколько ветвей с центрами в Буссето, Кортемаджоре, Цибелло, Полезино и Табьяно. Одна из ветвей породнилась с Савойским домом, тем более, что с 1416 года маркграфство Савойское стало именоваться герцогством, а с 1720 года Сардино-Пьемонтским королевством. Что, вне всякого сомнения, повысило и статус семьи Паллавичини. Другая ветвь Паллавичини имела доверенные отношения с испанским королевским двором, третья с двором австрийских императоров.
    О роли Паллавичини, в деле создания банка Святого Георгия в Генуе, а также валютного рынка в «Безансоне», было сказано ранее. Наиболее известным банкиром того времени являлся Агостино Паллавичино. Именно «Безансон» открыл банкирам путь для перемещения капитала в Нидерланды, а оттуда в Лондон. Поэтому, не случайно, что Горацио Паллавичино (вложившего огромную сумму в поддержку Британского флота, в результате чего испанская «Непобедимая армада» потерпела поражение в 1588 году) перебрался в Англию, где стал, ни много ни мало, казначеем Елизаветы I, а также породнился с семьей Кромвеля. Отчего, невольно возникает вопрос: не с подачи ли семьи Паллавичини Оливер Кромвель поднял в Англии знамя революции?
    Если говорить о более позднем времени, то Эмилио Паллавичини стал одним из основателей современного банковского бизнеса в Италии. В 1870 году, вместе с семьей Бальби он создал банк «Кредито Итальяно». Именно этот банк стал предтечей созданного в ХХ веке банка «ЮниКредит», в сферу деятельности которого входят Италия, Германия, Австрия, и другие страны Центральной и Восточной Европы. Но, на этом Паллавичини не остановились. В настоящее время, представители их семьи входят в руководство GWM Group, а также консорциума BNP Paribas, Credit Agricole, Societe Generale, и Groupe BPCЕ, составляющего «большую четверку» финансового рынка страны. Более того, семья Паллавичини контролирует через принадлежащий им Базельский Банк Международных Расчетов, весь (!) международный финансовый мир взаиморасчетов. Вот, уж действительно. Куда там до них Ротшильдам, Морганам и прочим Варбургам.
    Фернан Бродель, о вопросах перемещения капитала, в котором принимали участие и Паллавичини, писал следующее: «Задолго до XX века вывоз капитала был повседневной реальностью – для Флоренции начиная с XIII века, для Аугсбурга, Антверпена и Генуи – с XVI. В XVIII веке капиталы путешествуют по Европе и по всему миру. Надо ли повторять, что все те методы, приемы, улов¬ки, к которым прибегает капитал, не родились между 1900 и 1914 годами. Все они давно известны капита¬лизму, а его сила и характерная особенность в том и состоит, чтобы переходить от одной хитрости к другой, от одной формы воздействия к другой, десятикратно перестраивая свои порядки в зависимости от обстоятельств и конъюнктуры, оставаясь при этом в доста¬точной мере приверженным своей сути, тождествен¬ным самому себе»[145].
    При этом следует добавить, что главная суть движения и вывоза капитала, конечно же не является фактом объективной реальности, но связана с деятельностью определенных людей. И, клан Паллавичини, в вопросах этой деятельности, входит в десятку основных магнатов, держащих руку на пульте управления не только экономических, но и политических процессов.
    Отсюда, не нужно удивляться тому, что Эльвина Паллавичини, лидер «черной знати», в конце ХХ века активно вмешивалась в политику. А Джанкарло Паллавичини являлся советником Михаила Горбачева по экономическим вопросам Советского Союза. Заметим, что система ваучеров была изобретена не Чубайсом (он являлся только исполнителем воли хозяев), но самим Джанкарло Паллавичини. Неудивительно, что Союз рухнул после этой дикой приватизации как колосс на глиняных ногах. Но, Паллавичини не успокоились на достигнутом. Потому что нынешняя королева Англии, супруга короля Карла III (в прошлом – принца Чарлза), Камилла Паркер-Боулз, является родной тетей графа Чарльза Винсента Сомерсет Паллавичини. Зададим себе вопрос: семья Паллавичини лишь только породнилась с Виндзорами, или может быть встала на их место?.. На место правителей нынешнего глобального мира.

    «Колонна»

    Возвращаясь к началу нашего повествования о «наследниках Карфагена», отметим, что династию Медичи, в иерархии имеющих романское происхождение сильных мира сего, можно назвать ядром мировой «черной аристократии». По отношению к Медичи, род Паллавичини можно назвать крышей и одновременно с тем – фасадом здания мирового капитала. Другие представители «черной знати» – Колонна, являются несущей опорой этого здания. А находящиеся как-бы в тени, или под спудом, магнаты семьи Массимо, играют роль фундамента этой веками выстраиваемой системы. Здесь, Массимо можно сравнить с еврейскими банкирами Барухами, о которых тоже мало кто знает, они не на виду, и которые тоже являются основанием системы мирового еврейского капитала. Вне всяких сомнений, эти системы взаимодействуют между собой. Хотя и существуют как бы самостоятельно, в пределах оговоренных ими сферах влияния. Перед тем же как перейти к разговору о семье Массимо, сделаем краткий обзор деятельности династии Колонна, которые, в соответствии со своей фамилией, выполняют роль несущей конструкции здания мирового капитала.
    Несмотря на то, что сами Колонна ведут свою родословную от героя Троянской войны Энея, выходца из царского рода племени дарданов (он же легендарный предок основателей Рима Ромула и Рема), но официальные данные об их происхождении более прозаичны. Согласно историческим сведениям, семья Колонна является ветвью графов Тускулумских, от Пьетро Колонны (1078-1108 гг.), являющегося сыном графа Тускулумского Григория III, владеющего замком на Альбанских холмах, в 12 милях от Рима.
    В раннем средневековье титул графа давался за определенные заслуги для младших аристократов, но не являлся наследственным. Как правило, графы получали должность управляющих имениями, либо замка сюзерена, и право наследования титула получили только в 877 году по указу короля Карла II Лысого, императора Запада, из династии Каролингов. Отсюда, видим, что принадлежность к высшей династической аристократии, Колонна, также как Медичи и Дориа, получили только в XI-XII веках. Забегая вперед, то же самое можно сказать и о семье Массимо, которая, согласно преданию, ведет происхождение от Квинта Фабия Максима Веррукоса (275-203 гг. до н.э.), который являясь в 218 году до Р.Х. консулом, объявил войну Карфагену от имени Рима. Античный поэт Квинт Энний приписывал Квинту Фабию (а не Публию Корнелию Сципиону) исключительные заслуги во Второй Пунической войне.
    Возвращаясь к роду Колонна, следует отметить, что в течение многих столетий они находились во вражде с домом Орсини, претендовавших на происхождение от Юлиев-Клавдиев, древнеримской императорской династии, правившей с 27 года до н.э. по 68 год от Р.Х. Вражда между этими домами (кстати говоря, очень жестокая) была прекращена папской буллой в 1511 году. А в 1571 году главы родов Колонна и Орсини женились на племянницах папы Римского Сикста V. Из рода Орсини, как и Колонна, вышли не только государственные деятели, но также кардиналы (23 кардинала из рода Колонны) и папы Римские, благодаря чему они получили принадлежность (по средневековым понятиям) к «черной аристократии». После этого примирения Колонна и Орсини стали заниматься примирением враждующих семей. Характерно, что эти семьи породнились с домом Медичи, а через него с другими королевскими домами. Также Колонна породнились с домом Барберини, могущественным семейством из Флоренции. С начала XVII века Барберини, благодаря патронажу папы Урбана XVIII, основали княжескую династию. После угасания династии, все титулы Барберини перешли к их близким родственникам Колонна.
    Наболее известными представителями дома Колонна являлись: Эгидий Колонна (1247-1316), августинский ученый монах, воспитатель французского короля Филиппа Красивого, и в конце жизни возведенного в должность генерала Августинского ордена и архиепископа гор. Буржа. Также кардинал Авиньона Джованни Колонна (1298-1348), у которого служил Франческо Петрарка. Другом Петрарки был одноименный кардиналу Джованни Колонна, хронист и историк из Тиволи. В доме Колонна были также и католические святые. Например, Маргарита Колонна, член францисканского ордена (+1248), причислинная к лику святых папой Пием IX в 1848 году. Просперо и Фабрицио Колонна принимали участие в составе войск Камбрейской лиги (с 1508 по 1516 годы) против Венеции. Несмотря на то, что семья Колонна дала много священнослужителей и кардиналов, но папой Римским был только один Мартин V (1369-1431). Благодаря папе Мартину резиденция римского понтифика возвратилась из французского Авиньона в Рим. Несмотря на то, что Авиньон был более безопасным в политическом плане, но, за семидесятилетний период (с 1309 г.) папы целиком попали в зависимость от французского короля. Чтобы получить независимость, а с ней и первенство власти, резиденция понтификов снова вернулась в Рим.
    Как и другие представители знатных родов, Колонна также были меценатами и благотворителями. К примеру, Виттория Колонна не только занималась благотворительностью, но и сама писала стихи. Более того, была другом скульптора Микеланджело. Кстати говоря, с Микеланджело дружил и папа Юлий II, которому удалось своей буллой от 1511 года прекратить многовековую вражду между Колонна и Орсини. Их современником был и другой представитель рода Колонна – Христофор Колумб. Поэтому, его нередко называют Кристобалем Колоном. Заметим, что слово колумб можно перевести как колонна, или столп, как символ жреческой царской власти в геральдике.
    К числу выдающихся военачальников из дома Колонна можно причислить Маркантонио Колонна, который прославился в сражении при Лепанто (Священная лига флотов Генуи, Венеции, Рима, Мальты и Испании) против турок. Испанским флотом командовал Джованни Андреа Дориа, внучатый племянник «Отца Отечества» Андреа Дориа. Флотом же некогда враждебной Венеции руководил 86-й дож адмирал Себастьяно Веньера. Битва при Лепанто являлась одним из немногих случаев, когда враждующие государства смогли объединиться перед лицом внешней угрозы. Историки сравнивают эту битву с Куликовским сражением, или же называют ее Адриатическим Сталинградом. Ибо, хотя эта битва и не избавила Средиземноморье от господства турок, но в значительной мере ослабила притязания османов на полное обладание средиземноморской ойкуменой.
    О современных Колонна, используя открытые источники, можно сказать следующее. В отличие от всем известных Ротшильдов и Рокфеллеров, они не афишируют свою деятельность. Они по прежнему живут в Риме в Палаццо Колонна, построенном в конце XIV начале XV веков. Который, кстати, находится на месте древнеримского (точнее – древнеегипетского) храма бога Серапеума. Нынешним главой дома является принц Просперо Колонна ди Стильяно, который (как и многие его пращуры) исполняет должность помощника римского понтифика. Его женой является принцесса Фрэнсис Колонна. Другой член семьи, Джерри Колонна, живет в Нью-Йорке. На его деньги, а вовсе не Стива Джобса, была создана «Силиконовая долина». Членами семьи Колонна также являются принцы: Стефано Колонна ди Стильяно, Оддон Колонна (тезка папы Мартина V по мирскому имени), Просперо Колонна ди Палиано, Маркантонио Колонна ди Палиано.
    К слову говоря, принцесса Фрэнсис Колонна ди Стильяно, а также Джерри Колонна, и Стефано Колонна из Миланского университета, разработали процесс эпоксидирования в вакцинах Билла Гейтса. То есть, видим, что сфера интересов Колонна очень велика. От компьютерных технологий до вакцин. Неудивительно, потому что за этими технологиями стоит будущее. А для того, чтобы им не мешали готовить это будущее, в круг их влияния вовлечены политические, законодательные и правоохранительные структуры, как США, так и других государств. А поскольку  они действуют в плотной связке с семьями Паллавичини и Массимо, появляется необходимость совершить более расширенный экскурс по истории этого, мало кому известного семейства.

    «Массимо»

    Для подробного раскрытия  роли семьи Массимо в мировой политике, необходимо оттолкнуться от открытых источников, и лишь затем перейти к специальным (частью конспирологическим) материалам. Официальные же источники свидетельствуют: «Дом Массимо является ядром Черного дворянства. Они являются основными владельцами Святого Престола»[146].  То есть, если Паллавичини являются основными кредиторами английских монархов, то, в Ватикане эта роль принадлежит клану Массимо. А поскольку Рим и Лондон давно работают вместе, то уже на этом основании мы должны уделить семье Массимо особое внимание.
    Как свидетельствует тот же источник: «Принц Дон Фабрицио Массимо-Бранкаччо связан родством с королями Иерусалима Алерамичи и римским папой Иннокентием II, в миру Григорио Папарески, создавшим своей буллой рыцарский Орден тамплиеров. Племянники главного принца Рима Фабрицио Массимо, семьи Massimo di Roccasecca dei Volsci проживают в Лондоне и дружат с Виндзорами и их двоюродными братьями герцогами Спенсер-Черчиллями и участвуют совместно в Мальтийском ордене. Семья Массимо главнее Виндзоров, она произвела для Ватикана рекордные шесть римских пап, руководила почтой Ватикана и вступила в брак с княжескими и королевскими семьями Луккези-Палли, Савойя – Дженовезе и Бурбон».
    Впрочем, Массимо находятся в родственных связях не только с королевскими домами Виндзоров, Бурбонов, Савойя, Веттинов, Осориа, а также Римских понтификов, но через Рим и Медичи (а также с родственными им семьями) находится в близких отношениямх с Бонопартами. О чем говорит следующее свидетельство: «Альдобрандини также объединил семейную ветвь с банковской семьей Боргезе в Риме при принце Паоло Боргезе, и эта ветвь вступила в брак с Домом Бонапартов. Французский Дом Бонапартов до сих пор тайно управляет Францией и верен Черной знати Рима и итальянским королевским особам. Принц Камилло Боргезе, или Папа Павел V, создали Банк Святого Духа в 1605 году, и банк в конечном итоге слился с UniCredit. У семей Боргезе, Медичи и Альдобрандини есть союз, и они женились на королевской семье Франции и ведущих банкирах Франции Ротшильдах»[147].
    Но, для дальнейшего рассмотрения деятельности этой семьи, сначала обратимся к изложенной в Википедии официальной версии: Согласно легендам «Семейство Массимо называют одним из старейших дворянских родов в Европе. По словам историка-августинца Онофрио Панвинио (1529-1568) в его работе «De gente Maxima» 1556 года, род ведет свое происхождение по мужской линии от древнего рода Фабиев или «Максимов» республиканского Рима и от Квинта Фабия Максима Веррукоса (ок. 275 г. до н.э. – 203 г. до н.э.), прозванного Кунктатор («Медлитель»). Когда Наполеон (с которым он вел переговоры по Толентинскому договору) спросил принца Массимо, действительно ли его семья происходит от Фабия Максима, тот ответил: «Je ne saurais en effet le prouver, c'est un bruit qui ne court que depuis douze cents ans dans notre famille» («Я не могу этого доказать, это всего лишь слухи, которые ходят в нашей семье уже двенадцать столетий»).
    Говорят также, что семья Массимо дала католической церкви двух пап-священников, оба они были святыми – папа Анастасий I (годы правления 399-401), который осудил ересь оригенистов, и Папа Пасхалий I из рода Массимо (годы правления 817-824), который противостоял франкским королям и участвовал в одной из первых попыток христианизации Скандинавии.
    Нынешняя родословная семьи восходит к Массимо, который жил в 950 году н.э. и упоминается в 1012 году в лице Лео де Максимиса (фамилия Массими происходит от де Максимис). После этого семья приобрела влияние среди римских баронов и сыграла значительную роль в истории города в Средние века, породив множество кардиналов, послов, гражданских и военных лидеров.
    Массимо Массими (умер в 1465 году) занимал должность главного хранителя в Риме, которую впоследствии занимали несколько членов его семьи. В 1544 году Лука Массимо (умер в 1550 году) получил титул "барона Пистерцо", а Фабрицио Камилло Массимо из ветви семьи Арсоли стал "маркизом Роккасекка" в 1686 году.
    Две ветви рода ведут свое начало от сыновей Анджело Массимо (1491–1550), который в 1520 году стал первым лордом (синьором) Интрафиумары; от Тиберио, чьи потомки стали герцогами Риньяно и Калькаты и вымерли в 1907 году, и от Фабрицио Массимо (1536–1633), который в 1574 году получил титул лорда Арзоли. Во время войны за испанское наследство, его потомок Джованни Камилло Массимо (1659–1711) был послан защищать интересы Италии на севере. В 1711 году Джованни Камилло был казнен испанцами, а его младший сын Франческо Джованни Массими (1696–1745) нашел убежище в коммуне Массимино, которая к 1713 году объявила о своей суверенной независимости. Массимилиано Камилло Массими (1770–1840) из последней линии рода был пожалован титулом князя Арзоли папой Львом XII и княжеским титулом для всех потомков в 1826 году. Его внук Карло Камилло (1836–1921), третий князь Арзоли, был дополнительно удостоен титула римского князя в 1854 году. Его сын Франческо Камилло, князь Массимо и князь Арзоли (1865–1943) стал «генеральным суперинтендантом Папской почтовой службы», а его внук Леоне, князь Арзоли и князь Массимо (1896–1979) стал герцогом Антиколи-Коррадо в 1904 году по праву наследования.
    Другой внук 1-го князя Арсолийского, дон Филиппо Массимо (1843–1915), унаследовал состояние и принял фамилию по браку старшей дочери князя донны Джузеппины Массимо (1799–1862), которая была вдовой и наследницей Оттавио Ланчеллотти, князя Лауро (1789–1852). Хотя старшая ветвь потомков дона Филиппо сохраняет фамилию и титул Ланчеллотти, его младший сын дон Луиджи (1881–1968) вернул себе отцовскую фамилию в сочетании с "Массимо Ланчеллотти", и его потомки процветают, получив в 1932 году итальянский титул "принца Просседи".
    Но, несмотря на свое древнее происхождение и могущество, пост-средневековый род Массимо не был правящей династией. Однако, в период с XVIII до ХХ века, главы рода и другие члены семьи заключали большое количество браков с представителями и потомками правящих королевских династий, особенно после свадьбы в 1765 году папского почтмейстера Камилло Франческо Массимо (1730–1801), маркиза Роккасекка, с Барбарой Савелли-Паломбара (1750–1826), последней представительницей великого рода Савелли и наследницей большого состояния.
    Их сын, первый принц Арсольский, Массимилиано Камилло Массимо (1770–1840), в 1796 году женился на принцессе Кристине из Саксонии (1775–1837), дочери Ксавьера Саксонского, князя Польши и Литвы, младшего сына короля Августа III Польского.
    Сын Массимилиано, 2-й принц Арсолийский Камилло Витторио Массимо (1803–1873), в 1827 году женился на Ее Королевском Высочестве принцессе Марии Габриэлле из Савой-Кариньяно (1811–1837), троюродной сестре Карла Альберта, короля Сардинии, чей сын, король Виктор Эммануил II (1820–1878), стал первым королем объединенной Италии в 1861 году.
    Третий принц Арсольский Камилло Карло Массимо (1836–1873) женился на донне Франческе Луккези Палли (1836–1923), единокровной сестре легитимистского претендента на французский престол Анри, графа Шамборского, по линии матери, принцессы Марии Каролины Бурбон-Сицилийской (1798–1870), дочери неаполитанского короля Франциска I Обеих Сицилий и вдовы убитого наследника французского короля Карла X Шарля Фердинанда, герцога Беррийского.
    У них было двое сыновей, Франческо Массимо, 4-й принц Арсоли, и принц Массимо (1865-1943), который в 1895 году женился на донне Элеоноре Бранкаччо (1875-1943) (дочери Сальваторе Бранкаччо, принца Тригьяно), и Фабрицио Массимо (1868-1944), который в 1895 году получил титул принца Ровиано и герцога Антиколи-Коррадо, и который в 1897 году женился на Ее Королевском Высочестве инфанте Беатрис Бурбонской (1874-1961), дочери карлиста, претендента на французский и испанский престолы, герцога Мадридского Карлоса. У принца Фабрицио и Инфанты было четыре дочери без сыновей: Маргарита Массимо, вышедшая замуж за Эмилио Пальяно, Фабиола Массимо, вышедшая замуж за Энцо Галли Зугаро, Мария делла Неве Массимо, вышедшая замуж за Чарльза Пирси, и Бьянка Массимо, вышедшая замуж за Пауля фон Вурмбранд-Ступпаха. В 1904 году Фабрицио уступил герцогство Антиколи-Коррадо своему племяннику принцу Леоне Массимо, сыну своего старшего брата, 4-го принца Арсоли.
    Принц Леоне (1896–1979) также стал 5-м принцем Арсолийским и принцем Массимо в 1943 году, женившись в 1935-м на Ее Королевском Высочестве принцессе Марии Аделаиде Савойской-Генуэзской (1904–1979), дочери принца Томаса, герцога Генуи (1854–1931) и двоюродной сестре правящего в то время Виктора Эммануила III Савойского, короля Италии.
    Традиция королевских браков между представителями рода Массимо продолжилась, когда в 1989 году принц Карло Массимо (1942 г.р.) женился на донье Элизе Осорио де Москосо и Эстанье (1946 г.р.), дочери Педро, герцога де Монтемара (1904–1986), прабабушка которого по отцовской линии была инфантой Луизой Терезой де Бурбон-Кадис, дочерью инфанта Франсиско де Паула Испанского (1824–1900) от брака с Хосе Осорио де Москосо, герцогом де Сесса.
    Княжескую семью представляют Фабрицио, князь Массимо, 7-й князь Арсоли и Триджано (род. 1963), и Стефано Массимо, князь Роккасекка деи Вольски (род. 1955), наследником которого является князь Валерио Массимо (род. 1973). 21 мая 2009 года князь Валерио покорил вершину Эвереста.
    Братья Пьетро и Франческо Массимо, известные меценаты, прославились тем, что защищали и поддерживали немецких печатников Арнольда Паннарца и Конрада Свейнхейма, которые в 1467 году приехали в Рим, где в Палаццо Массимо были напечатаны первые книги в Италии  В XVII веке кардинал Камилло II Массимо был известен как покровитель Веласкеса и Пуссена.
    Дворец Палаццо Массимо алле Колонне в Риме был построен знаменитым сиенским архитектором Бальдассаре Перуцци по заказу Пьетро Массимо на руинах более раннего дворца, разрушенного во время разграбления Рима в 1527 году. Изогнутый фасад построен на основе фундамента, оставшегося от стадиона императора Домициана. Внутренние потолки и вестибюли богато украшены розетками и кессонными сводами. Потолок над входом украшен фреской Даниэле да Вольтерра, на которой изображена «Жизнь Фабия Максима». Часовня на втором этаже была комнатой, в которой 14-летний Паоло Массимо, сын принца Фабрицио Массимо, был ненадолго возвращен к жизни святым Филиппом Нери 16 марта 1583 года. Дворец открыт для посещения только в этот день каждый год, когда члены семьи принимают кардиналов и других высокопоставленных чиновников в честь этого события. Другие известные события, происходившие во дворце в XVI веке, включают различные внутрисемейные торжества. Дворец считается одним из самых значительных шедевров эпохи раннего Возрождения в стиле маньеризма и остается главной резиденцией семьи наряду с замком Массимо в Арзоли».

    Более подробно о родословных связях Массимо сказано на сайте «elenagardi»: «Древнее и могущественное семейство Массимо, тем не менее, не являлось суверенной семьей, поэтому члены семьи стремились к заключению браков с потомками правящих королевских династий. Первым таким браком в 1765 году папский почтмейстер Камилло Франческо Массимо (1730–1801), маркиз Рокказекка сочетался с происходящей из папской семьи Савелли, Барбарой Савелли-Паломбара (1750–1826), принесшей своему супругу огромное состояние. Их сын, ставший первым принцем Арсоли, Массимилиано Камилло Массимо (1770–1840), в 1796 году женился на принцессе Кристине Саксонской (1775–1837) ), дочери Ксаверия Саксонского, принца Польши и Литвы, младшего сына короля Августа III. Массимилиано Камилло Массимо в 1826 году получил наследственный титул принца Арсоли в подарок от папы Льва XII. Сын Массимилиано, второй принц Арсоли Камилло Витторио Массимо (1803–1873) женился в 1827 году на принцессе Марии из Савой-Кариньяно (1811–1837). Оба сына пары заключили династические браки, старший Франческо (1865–1943), четвертый принц Арсоли и принц Массимо, женился в 1895 году на Донне Элеоноре Бранкаччо (1875–1943), дочери Сальваторе Бранкаччо, принца Триджано и младший Фабрицио Массимо (1868–1944), ставший в 1895 году принцем Ровиано и герцогом Антиколи-Коррадо, в 1897 году женился на принцессе Беатрис Бурбонской (1874–1961), дочери претендента на французскую и испанскую короны, Карлоса, герцога Мадридского.
    Сын Карла Эммануила Савойского-Кариньян и Марии Кристины Саксонской, Чарльз Альберт в 1831 году стал королем Сардинии, затем его сын, король Виктор Эммануил II (1820–1878), стал в 1861 году первым королем объединенной Италии, а после его внук, третий принц Арсоли Карло Камилло (1836–1921), получил в 1854 году дополнительный титул римского принца, женившись на Донне Франческе Луччези Палли (1836–1923), сводной сестре претендента на французский престол Анри, графа Шамборского. Сын новоявленного двойного принца Франческо Камилло Массимо (1865–1943), кроме титулов принца Массимо и принца Арсоли получил звание генерального инспектора папской почты (Sopraintendente Generale delle Poste Pontificie), а его внук принц Массимо и принц Арсоли Леоне Массимо (1896–1979) стал герцогом ди Антиколи-Коррадо, поскольку у принца Фабрицио Массимо и Инфанты не было сыновей, он в 1904 году уступил герцогство Антиколи-Коррадо своему племяннику Леоне, сыну своего старшего брата. Ставший пятым принцем Арсоли и принцем Массимо в 1943 году Леоне, женился в 1935 году на принцессе Марии Аделаиде Савойско-Генуэзской (1904–1979), дочери принца Томаса, герцога Генуи, приходящегося двоюродным братом королю Италии. Продолжил традицию семьи родившийся в 1942 году принц Карло Массимо, женившийся в 1989 году на Донье Элисе Осорио де Москосо и Эстанья, дочери герцога де Монтемара.
    Согласно информации Википедии, из семьи Массимо происходят оба причисленные к лику святых папы: правивший с 399 по 401 годы Анастасий I и участвовавший в одной из первых попыток христианизации Скандинавии папа Пасхал I, занимавший папский престол с 817 по 824 годы. Семья Массимо традиционно именуется «покровительствующей искусствам», так братья Пьетро и Франческо приобрели историческую известность, опекая приехавших в Рим в 1467 году немецких печатников Свейнхейма и Паннарца, выпустивших первые печатные книги в Италии во дворце Массимо. В то время как живший в XVII веке кардинал Камилло II Массимо получил известность в качестве покровителя Веласкеса и Пуссена.
    Породнившаяся с многочисленными королевскими родословными, семья Массимо все же предпочитает сохранять свое семейное имя. Унаследовавший состояние внук первого принца Арсоли, дон Филиппо Массимо (1843–1915), принял супружескую фамилию старшей дочери принца Донны Джузеппины Массимо (1799–1862), оставшейся вдовой Оттавио Ланселотти, принца Лауро (1789–1852). Старшая линия потомков предпочла сохранить титул, в то время как младший сын Дон Луиджи (1881–1968) добавил отцовское имя Массимо к Ланселотти, и полученный в 1932 году итальянский титул «Принц Проседи». Родственниками Массимо являются дворянские семьи Савой, Веттин, Бурбон и Осорио, в сочетании с семейными связями в Галисии, в Испании. Ныне княжескую семью в основном представляют Фабрицио Массимо-Бранкаччо, принц Арсоли и Триджано, родившийся в 1963 году и Стефано Массимо, принц Рокказекка деи Вольски, родившийся в 1955 году. Наследником Стефано является родившийся в 1973 году принц Валерио Массимо, поднявшийся 21 мая 2009 года на вершину Эвереста»[148].
    Есть основания полагать, что восхождение принца Валерио Массимо на Эверест не только не случайно, но напротив, является знаковым событием. Поскольку эта семья претендует на первенство, как в среде «черной аристократии», так и в современной мировой политике. О том, что эти претензии имеют серьезеное обоснование, указывает такая организация, как Банк Международных Расчетов. Пожалуй, только специалистам известно, что значимость этого банка даже выше чем у Федеральной Резервной Системы США. Поэтому, не случайно, что глава Центробанка РФ Эльвира Набиулина посылает отчеты именно в Базель, в Швейцарию, где находится штаб-квартира этого банка. По этой причине, прежде чем продолжить разговор о семье Массимо, полезно дать краткую информацию об этой организации.
    Банк Международных Расчетов (BIS) был основан в 1930 году, и его первоначальной целью являлось наблюдение за выплатой репараций в Первую Мировую войну. Если говорить о предыстории, то еще в 1893 году франуцузский экономист Рафаэль-Жорж Леви предложил создать Международный Центральный банк в Берне. После Первой Мировой войны, подобного рода идеи возниали на Брюссельской конференции 1920 года, поддержанные премьер-министром Бельгии Леоном Делакруа и американским банкиром Фрэнком Артуром Вандерлипом. При этом, Вандерлип предлагал реорганизовать национальные центральные банки Европы по аналогии с Федеральной Резервной Системой США. На основании этих предложений, в 1922 году, на Генуэзской конференции была принята резолюция, которая рекомендовала создать ассоциацию или постоянный орган для создания между центральными банками. Причем, необязательно только европейскими.
    Спустя три года, Монтегю Норман, управляющий Банком Англии, создал проект Клуба центральных банков, который был рассмотрен в июле 1927 года на встрече нескольких представителей центральных банков Европы и США. Во встрече принимали участие, кроме Монтегю Нормана, его друг Бенджамин Стронг, управляющий Федеральным Резервным банком Нью-Йорка. Также, президент Рейхсбанка Германии Ялмар Шахт, вице-управляющий Банка Франции Чарльз Рист. Характерно, что встреча состоялась в частном доме на острове Лонг-Айленд штата Нью-Йорк, по полной аналогии со встречей американских банкиров на острове Джекил (штат Джорджия) в ноябре 1910 года. Аналогия состоит еще и в том, что точно также как после встречи на острове Джекил была создана Федеральная Резервная Система США, так и после встречи на острове Лонг-Айленд, через три года был создан Банк Международных Расчетов в Базеле. Именно этот банк стал прообразом по созданию впоследствии Всемирного Банка и Международного Валютного Фонда.
    Ключевая роль в создании БМР принадлежала американскому банкиру Оуэну Д. Юнгу (Янгу), привлекшего к работе представителей семи стран – Бельгии, Франции, Германии, Италии, Японии, Великобритании и США. Благодаря Юнгу и представителям от ФРС, влияние США на работу БМР было определяющим. Учредительные документы и Устав БМР, как наднациональной организации были утверждены на Гаагской конференции, 20 января 1930 года. Документ вступил в силу 26 февраля того же года, после окончательного принятия его в Риме. 17 мая 1930 года Банк Международных Расчетов начал свою работу в швейцарском Базеле. На Бреттон-Вудской конференции 1944 года было принято решение о приостановке деятельности Банка, но в 1948 году оно было отменено.
    Если говорить о настоящем времени, то в состав участников БМР входят представители национальных и центральных банков 63-х государств, в том числе Китая, Индии, Японии, Саудовской Аравии, Аргентины, Мексики, ЮАР, стран Евросоюза, Турции, России, и Федеральной Резервной Системы США. На долю этих центробанков, в совокупности приходится 95% мирового ВВП. На основании Банка Международных Расчетов были созданы такие структуры, как Базельский комитет по банковскому надзору (БКБН), Комитет по глобальной финансовой системе (КГФС), Комитет по рынкам, Комитет по платежам и рыночной инфраструктуре (CPMI), Комитет Ирвинга Фишера, Институт финансовой стабильности, Инновационный центр BIS. Таким образом, видим, что Банк Международных Расчетов, подобно Всемирному Банку и МВФ, представляет собой наднациональный координационный центр по финансовой политике. Иначе, Центробанк для всех центробанков мира и Федеральной Резервной Системы США.
    Разумеется, ни Паллавичини, ни Медичи, ни Колонна, ни Массимо, а тем более королевский дом Виндзоров, и все остальные представители «черной знати», не участвуют напрямую в управлении Базельским БМР. Этим занимаются их управляющие. Как указано на сайте «elenagardi»: «Черное дворянство контролирует присвоенные ими богатства, находящиеся в частных швейцарских банках, используя своих связанных с Римом ставленников, членов совета директоров Банка Международных Расчетов (БМР), таких как Марио Драги, Фабио Панетта и Игнацио Виско. Даже некоторые принцы увлекаются банковской деятельностью, так Джакомо Массимо-Бранкаччо работал в Banca Finnat, расположенном в Палаццо Альтьери в Риме, а принц Пласидо Габриелли выступал основателем Banca di Roma, передав свои титулы вместе со своими тайными акциями семье Массимо»[149].


    Глава 8: «Что в сухом остатке: Тайное становится явным?»

    Многие исследователи конспирологи уже давно заметили – чем больший вес имеют представители, будь то «черной аристократии», или же финансовой олигархии, тем менее они бывают известными для широкого круга людей. Семьи Массимо, Паллавичини, Бальби, Медичи, Колонна, и десятки других, здесь не исключение. Но, видимо, приходит время, когда тайное становится явным. Причем, не столько усилиями конспирологов, сколько усилиями самих представителей «черных династий».
    Сильные мира сего, по всей очевидности, сознательно выходят из тени, поскольку действие «тайны беззакония» достигло уже той степени, когда зло может действовать явно, без опасения понести наказание от людей. С этих позиций становится понятным, почему мировая пресса раструбила покорение Эвереста принцом Валерио Массимо. Или, почему в сериале «Песнь льда и пламени» («Игры Престолов»), Верховного лорда Вестероса Тайвина Ланнистера, которого играет актер Чарлз Дэнс, похожий как брат близнец на князя Дон Карло Массимо. Отметим, что Дон Карло Массимо занимает высокую степень в иарархии «черной знати», так как является президентом директоров итальянской ассоциации Мальтийского ордена SMOM (о чем будет сказано особо). А его племянник, князь Фабрицио Массимо-Бранкаччо, по тысячелетней уже традиции, исполняет обязанности куратора и главного спонсора Ватикана. Отсюда, выбор актера Чарлза Дэнса на роль всесильного царедворца Тайвина Ланнистера, похожего как две капли воды на Дон Карло Массимо, вовсе не случаен. Авторы саги (а скорее всего, их заказчики) открыто намекают на то, что «черные аристократы» всегда стояли по обе стороны тронов королей, оказываясь в самом центре политической жизни всех государств.
    В этой связи становятся особо актуальными рассуждения Ф. Броделя о культуре и цивилизации, в книге «Очерки истории»: «Под культурой в немецком языке, начиная с Гердера, понимался интеллектуальный и научный прогресс, обычно отвлеченный от социального контекста; оно подразумевало преимущество над цивилизацией, просто матери-альной стороной жизни людей. Оно подавило одно слово и активи¬зировало другое…
    Эта позиция по отношению к понятиям цивилизации и культуры будет устойчиво поддерживаться в немецкой мысли. Она, как гово¬рят, отвечает изначально известной дихотомии между духом и при¬родой (Geist nNatur). В этом же направлении Фердинанд Теннис (1922) или Альфред Вебер (1935) понимали под именем цивилизации сово¬купность практических, а также интеллектуальных практик, короче говоря, всех внеличностных средств, которые позволяют человеку воздействовать на природу; напротив, за культурой признаются толь¬ко ценности, идеалы, нормативные принципы. Для Томаса Манна “культура эквивалентна истинной духовности, тогда как цивили¬зация говорит языком механизации”»[150].
    Как видим, историк, цитируя известных ему авторов, склоняется к мысли, что в настоящее время именно культура, в плане философии и научной мысли, определяет развитие цивилизации. А потому, не приходится удивляться, отчего сильные мира сего (начиная с эпохи раннего Ренессанса) уделяют столь огромное внимание делу развития науки, литературы и искусства. Как утверждали Маркс и Энгельс: «Бытие определяет сознание». Напротив, сильные мира сего утверждают обратное: «Сознание определяет бытие». А потому, неудивительно, что именно они вкладывают огромные деньги в развитие культуры, причем так, что играющий Тайвина Ланистера Чарлз Дэнс как две капли воды похож на Дона Карло Массимо. Фильм «Игры Престолов», в этом плане является некой криптограммой, культурологической матрицей, которая и должна определить сознание миллионов. Поскольку, именно структурированное определенным образом сознание и должно определять бытие, а значит, изменять пути развития цивилизации. Уже один только ХХ век показывает нам, что это изменение направлено вовсе не на добро, и не на пользу человечеству.
    О том же, насколько злы дела, будь то Массимо, Медичи, Колонна, Паллавичини, и всех подобных им, рассмотрим далее в этой главе. О том же, что эти буквально семьи погрязли во зле, свидетельствует, к примеру, такая информация о родственниках перечисленных семей: «У семей Боргезе, Медичи и Альдобрандини есть союз, и они женились на королевской семье Франции и ведущих банкирах Франции Ротшильдах. Преступный клан Альдобрандини замешан в педофилии, сатанинских ритуальных надругательствах, человеческих жертвоприношениях, каннибализме, торговле человеческой плотью, торговле людьми, убийствах, заговорах против иностранных правительств и терроризме…
    Глава семьи Ротшильд барон Давид Рене де Ротшильд со своей женой принцессой Олимпией Альдобрандини-Боргезе де Ротшильд, праправнучатой племянницей принца Камилло Альдобрандини-Боргезе, мужа Полины Бонапарт, сестры императора Наполеона. Принцесса Черной знати Олимпия Альдобрандини мучает, убивает и съедает детей. Она одна из самых злых ведьм на планете. Их агент сатанистка Мария Абрамович проводит в музеях дорогие и фейковые ритуалы каннибализма, а на закрытых вечеринках богатых сатанистов не для прессы, она проводит реальные жертвоприношения детей»[151].    Аналогичным образом можно говорить и о самих Массимо: «Принц Валерио Массимо (Valerio Massimo di Roccasecca) вместе со своим деловым партнером герцогом Эдвардом Спенсером-Черчиллем основал SCM Capital Partners и аэрокосмическую компанию Auctus Industries.
    Старосты Черной знати Ватикана Дом Массимо и другая итальянская знать, такие как Колонна, проникли в Великобританию и Ирландию и работают с Домом Виндзоров и некоторыми британскими аристократами.
    Дом Массимо является ядром Черного дворянства. Они являются основными владельцами Святого Престола, они произвели 6 римских пап, из них двое святых – Анастасий I Массимо и Пасхалий I Массимо.
    Принц Дон Фабрицио Массимо-Бранкаччо связан родством с королями Иерусалима Алерамичи и римским папой Иннокентием II, в миру Григорио Папарески, создавшим своей буллой рыцарский Орден тамплиеров.
    Племянники главного принца Рима Фабрицио Массимо, семьи Massimo di Roccasecca dei Volsci проживают в Лондоне и дружат с Виндзорами и их двоюродными братьями герцогами Спенсер-Черчиллями и участвуют совместно в Мальтийском ордене.
    Семья Массимо главнее Виндзоров, она произвела для Ватикана рекордные 6 римских пап, руководила Почтой Ватикана и вступила в брак с княжескими и королевскими семьями Луккези-Палли, Савойя – Дженовезе и Бурбон.
    Все эти семьи являются владельцами итальянской мафии Коза-Ностра, мексиканских наркокартелей и международных мафий Гамбино, Луккезе и Дженовезе из «Пяти семей» Коза-Ностры, контролирующих организованную преступную деятельность в Нью-Йорке и США»[152].
    О том же говорит и другой источник: «Семья Массимо тесно связана с папской семьей Боргезе, принцесса Барбара Массимо-Бранкаччо вышла замуж за принца Сципионе Верджинио Боргезе.
Папская семья Массимо также тесно сотрудничают с семьями «Черной знати»: Колонна, Паллавичини-Медичи, Торлония, Боргезе, Корсини, Ланчелотти, Брейкспир и Пьерлеони»[153].
   О том же, кто на самом деле является главным контролером во всемирных корпорациях, говорится на сайте «Финансовой грамотности»: «Сегодня Князь Октавиан де Медичи ди Tосканa имеет власть над Ротшильдами. Семья Ротшильдов работала с Домом Медичи, с Карлом Майером фон Ротшильдом, который управлял Неапольским банком, финансирующим Дом Медичи, и он работал с принцем Луиджи Медичи из Оттаджано. Семейство Medici разработало систему бухгалтерского учета Double-Entry, которая используется для отслеживания долгов. Дом Медичи – один из главных архитекторов современного банковского дела. Cемья Ротшильдов используется в качестве судебных факторов (кошельков) для римской курии Ватикана, королевских семей Европы и выступает в качестве посредников по денежным средствам среднего звена «Черного дворянства» (nobilt; nera)…
    Принц Реза Пехлеви – нынешний глава иранской королевской семьи, является членом династии Фатимидов, прямыми потомком пророка Мухаммеда. У него теснейшие связи с Ватиканом и Италией. Паллавичины и их иранские королевские кузены Пехлеви командуют некоторыми иранскими правительственными чиновниками и участвуют в постановке фальшивых флагов и продвижении военной пропаганды между США и Ираном когда им нужно…
    Семья Паллавичини контролирует через свой Базельский Банк Международных Расчётов (ЦБ для всех центробанков Мира, МВФ и ФРС США) весь международный финансовый мир взаиморасчетов…
    Граф Чарльз Винсент Сомерсет Паллавичини – нынешний член британской аристократии, его мать Мэри Энн Паркер Боулс, а тетя Камилла Паркер-Боулз – герцогиня Корнуолльская, герцогиня Ротсейская, супруга Принца Чарльза Уэльского, наследника британского престола, старшего сына королевы Великобритании Елизаветы II Виндзор»[154].
    Причина слияния (теперь уже на самом высшем уровне) семей Паллавичини и Виндзоров, по всей очевидности, состоит в том, что: «Горацио Паллавичини был финансистом британской короны в войне против Испании, и его семья слилась с семьей Кромвелей – руководителей Английской революции через несколько браков, создавая вариант имени Паравичини. Горацио Паллавичини заведовавал расходами королевы Елизаветы Английской, одалживал деньги английской короне и ненасытно взимал десятую часть в пользу римских пап»[155].
    Одно лишь это является причиной того, что: «Банковская семья Паллавичини находится в Лондон Сити и контролирует банк Англии и занимается глобальной банковской деятельностью через своих агентов рыцарей Мальты и ордена Иезуитов. Паллавичини контролирует свой банк BNP Paribas с активами в 2 триллиона евро. Семья Паллавичини руководит Иезуитами, участвует в международной банковской деятельности, в католической церкви и руководит орденом рыцарей Мальты»[156].
    И, как следствие всего сказанного: «Глобальный банкир Принц Джанкарло Паллавичини из княжеской семьи «Черной знати» Паллавичини основателей средневекового королевского банка Bank of Saint George – этакой матки всех Центробанков Мира и нынешнего главного банка для всех ЦБ Мира контролирующий 95% Мировой экономики швейцарского Банка Международных Расчетов. Джанкарло Паллавичини специализируется на экономическом глобализме и был недавним главным советником Советского правительства от Запада во время горбачевской «Перестройки», и членом-академиком Академии Наук СССР, а также членом Российской Академии Наук»[157].
    Впрочем, как говорит другой источник, тесные связи с Англией и Нидерландами имели не только выходцы из Генуи и Рима: «Финансовой деятельностью занимались также представители флорентийской и венецианской ветвей, предоставлявшие крупные займы римским папам. Венецианская ветвь также имела финансовые учреждения в Лондоне и Брюгге»[158].
    Перемещение венецианского капитала в нидерландский (ныне принадлежит Бельгии) Брюгге, а затем в Лондон, не является случайным делом, поскольку именно Брюгге именовали, и продолжают именовать Новой Венецией.
    К числу магнатов Флоренции, почти ни в чем не уступавших Медичи, принадлежат также семьи Корсини и Строцци. И, если значение Корсини в настоящее время заметно упало (в XVI в. они основали в Лондоне свой банк), то семья Строцци по-прежнему держит высокую планку. Об этом свидетельствует, кстати, здание Федерального Резервного банка Нью-Йорка, построенного по образцу флорентийского дворца Строцци. По некоторым данным, к генеалогическому древу Строцци имеет отношение бывший премьер Англии Уинстон Черчилль.
    Если говорить о Милане и Венеции, то, высокую планку держат по сей день не только Джустиниани, но и Одескальки. О последних известно следующее: «Долгое время ростовщичеством и банковской деятельностью занималась аристократическая семья Одескальки, известная в Милане с XII века. Представители семьи проживали в различных городах Италии (в основном были связаны с Ломбардией). В семье Одескальки были римский папа, кардиналы. Наиболее известен венецианский банкир Ливио Одескальки (конец XVI – начало XVII в.). В 1619 году был основан семейный банк в Генуе. Финансовые операции семьи распространялись за пределы Италии (Нюрнберг, Краков и другие города Европы). Интересно, что сын Ливио Бенедетто Одескальки (римский папа Иннокентий XI) оказал значительную финансовую поддержку утверждению в Англии Оранской династии в 1689 г. (!!! – А.С.) Важно, что вскоре после прихода к власти новой династии в Англии возник Английский банк, ставший в XVIII в. важнейшим финансовым институтом капиталистического мира. Таким образом, в создании Английского банка были задействованы не только протестантские и иудейские финансисты, но и католики. В XVIII–XIX вв. значение семьи в европейской финансовой и политической жизни сокращается, однако и в настоящее время в Италии проживают члены семьи Одескальки. Которые относятся к «Черной знати»[159].
    Таким образом, даже обладая столь небольшим объемом информации, мы можем заключить, что без финансовой поддержки Генуи, Венеции, Флоренции и Рима, Нидерланды, во-первых: не смогли бы освободиться от испанской зависимости. Во-вторых, в Англии не смогла бы утвердиться Оранская династия, в лице принца Виллема ван Оранье-Нассау, ставшего королем Англии Вильгельмом III. И, в-третьих: Англия не стала бы Новой Венецией, благодаря которой в Северной Америке появилась не просто колония, но Новая Генуя, именумая ныне Соединенными Штатами Америки.
    В этой связи следует сказать, о связанной с Массимо и Паллавичини, но находящейся несколько в стороне банкирской семье Бальби. Информацию о ней необходимо дать уже по той причине, что ее родословная подтверждает происхождение сильных мира сего от магнатов Финикии и Карфагена (то же самое можно с уверенностью сказать о семье Киджи). Официальная версия этой семьи такова: «Главный казначей Рима и диктатора Гай Юлия Цезаря – Марк Атий Бальб (лат. Marcus Attius Balbus; умер, предположительно, вскоре после 59 года до н.э.) был дедушкой первого императора Рима Цезаря Августа.
    Младшая сестра Юлия Цезаря Юлия (Julia Caesaris Minor 101 г. до н.э. – 51 г. до н.э.) вышла замуж за казначея Рима Марка Атия Бальба, претора и комиссара, происходившего из сенаторской, богатейшей семьи Рима семьи Бальби. У них было три дочери: Атия Бальба Прима, Атия Бальба Цезония и Атия Бальба Тертия. Их средняя дочь Атия Бальба Цезония (85 г. до н.э. - 43 г. до н.э.) и ее первый муж Гай Октавий имели сына по имени Гай Юлий Цезарь Октавиан, или, как он позже стал называться, император Рима Цезарь Август. Вторым мужем Атии Бальбы Цезонии стал консул Рима Paullus Fabius Maximus.
    Поскольку у Юлия Цезаря не было сына, он назвал своим преемником внучатого племянника Октавия. В 62 г. до н.э. Марк Атий Бальб был претором, который являлся одним из восемнадцати магистратов с судебными функциями. Он был назначен губернатором Сардинии. В его честь даже отчеканили монету с его фамилией. Спереди – голова Сарда, отца или мифического предка острова Сардинии, а сзади – голова Марка Атия Бальбуса»[160].
    Но, не столь однозначно говорится о происхождении Бальби, в вопросе родства с Юлием Цезарем, в статье «Итальянские аристократические династии»: «Значительно более древнее происхождение имеют семьи Массимо и Бальби, уходящие корнями в античность – одни из наиболее старинных родов Европы, сохранившихся до XXI века…
    Массимо находились в родственных связях с рядом аристократических семей Европы, в том числе с монархами Испании, с Савойской династией в Италии (и фактически последним королем Италии Виктором Эммануилом III). Бальби происходят от древнеримской аристократии (в античных источниках отмечаются связи Бальби с римскими правителями, в том числе с Гаем Юлием Цезарем). Аристократический род не угас в начале средних веков, в европейские «темные века». Возможно, что корни семьи еще более древние. Существует предположение, что семья Бальби финикийского происхождения и этимология фамилии связана с богом Ваалом (Бальби были известны в финикийкой колонии Гадес). В средние века Бальби были в основном связаны с Генуей и Венецией, имели родство с аристократической семьей Паллавичини, также занимавшейся банковской деятельностью. Семья Бальби занималась банковской деятельностью в Милане и других городах как минимум с XVI в. Уже в XIX в. семья Бальби стала одним из создателей банка Credito Italiano (в настоящее время UniCredit group). О положении, которое занимали в XX в. в Италии семьи Бальби и Паллавичини, говорят и мемуары советского дипломата, наркома иностранных дел Г.В. Чичерина, вспоминавшего: «Меня приняла и показала свой дворец маркиза Бальби – вместе со своими родственниками,  такими как принцесса Боргезе, маркиз Савиньи и др. Потом принимал меня маркиз Паллавичино, состоявший при нас маркиз ди Нобиле и его друг, граф ди Санта Кроче и т.д.». Вместе с тем во второй половине XX в. семья Бальби уже не имела представителей, известных широкой общественности»[161].
    На страницах этой книги, автор уже неоднократно высказывал предположение, о происхождении «черных родов» не от династий императоров Рима и Константинополя, но от торговых династий Финикии, Карфагена и Хазарии. Поскольку в Хазарии осели не только потомки Дана, но и потомки торговцев разгромленного Карфагена. Ко всему, не будет преувеличением факт слияния расселявшихся по Ближнему Востоку и Средиземноморью данитян с финикийскими (изначально – хананейскими) племенами. По мнению автора этой книги, национальная принадлежность к Финикии, одновременно указывала и на принадлежность к колену Данову. Поэтому, данитяне и финикийцы, которые, в поисках торговых путей, первыми достигли Англии, Ирландии и Скандинавии, действовали не самостоятельно, но совеместно, единой командой. И, если мы возьмем за основу эту корпоративную особенность хананеев и данитян, то нам станут понятными и особенности корпоративной этики нынешней «черной знати».
    Версия же сайта «elenagardi», о том, что «семейство Массимо, скорее всего относилось к гунно-готам, проживающим вдоль восточного побережья Болгарии», автору этой книги видится недостоверной. Напротив, сайт «Русь изначальная» едва не полностью подтверждает версию автора о финикийско-хазарском происхождении итальянской торгово-финансовой элиты: «Имеется мнение, что так называемыми венецианскими купцами и банкирами были хазарские ростовщики и купцы, которые бежали в Венецию после того, как Хазария потерпела поражения от Руси…
    Венецианские олигархи и прочая средняя сошка хорошо наживались на странах Европы. Если рост экономики Европы в XIV веке был примерно от 3-х до 4-х процентов в год, то годовая прибыль Венеции в течение многих лет составляла 4 миллиона дукатов, что соответствовало 40 процентам.
    А теперь зададимся вопросом: откуда эта венецианская элита вела свое происхождение? А вела она свое происхождение из купеческих династий Константинополя, которые жили на южной стороне Золотого рога, в районе Фанар. Но откуда они там взялись? Не с неба же упали? Они появились в Константинополе из Восточного Средиземноморья, Леванта (Сирия, Палестина, Ливан и Иордания). В тех землях жило смешанное население из различных культур. Там были развиты религиозные культы и магические верования различной направленности. Потом они стали гностиками.
    То есть в Венеции олигархической элитой были именно представители псевдохристианских течений. Но также там были и представители древних финикийских и вавилонских культов.
Даже символ Венеции – Крылатый лев (привезен в Венецию после разгрома Константинополя в 1204 г. – прим. А.С.) – происходит с Ближнего Востока, из Персии. Но есть и иная версия происхождения венецианской элиты»[162].
    О том же, что представители «черной аристократии» на самом деле принадлежат к последователям древних магических верований, которые получили княжеские и королевские титулы, либо путем капсуляции в национальные династии, либо путем подкупов, интриг и проч. (пример Бенджамина Дизраэли, графа Биконсфилда весьма знаменателен в этой связи), указывает не только на следование ими корпоративной этике, когда другие люди (и народы) становятся всего лишь средством для достижения поставленных ими целей, но и глубинная нравственная и духовная деградация современных хозяев денег.
    В дополнение разговора о финансовом могуществе «черной аристократии» может служить такое высказывание исследователей этого вопроса: «Черное дворянство имеет контроль над огромным богатством через частные швейцарские банки. Существует три директора директоров Банка Международных Расчетов в Базеле (БМР) – банк 63-х Центробанков Мира, связанных с Римом, включая Марио Драги, Фабио Панетту и Игнацио Виско»[163].
    Отметим, что Марио Драги, который с 2011 по 2019 годы являлся председателем Европейского Центрального Банка, а в 2021 и 2022 году был председателем Совета министров Италии, экономическое образование получил в Институте Массимилиано Массимо.
    О том же, насколько переплетены родовые связи вчерашних торговцев и банкиров (что мы уже видели на примере Паллавичини) с королевскими династиями, свидетельствуют такие данные: «Княжеская семья Massimo of Roccasecca, проживающая в Лондоне, контролирует семью Виндзор. Prince Stefano Massimo of Roccasecca (двоюродный брат Prince Don Fabrizio Massimo-Brancaccio) имеет трех сыновей принцев: 1) Prince Cesare Massimo of Roccasecca (женат на Claudia Squitieri – дочке актрисы Клаудио Кардинале), 2) Prince Valerio Massimo of Roccasecca, 3) Prince Tancredi Rara Massimo of Roccasecca. При этом, принцы Massimo of Roccasecca являются главными акционерами Мальтийского ордена, и сейчас живут в Лондоне.
    При этом, проживающая в Лондоне семья Массимо-Рокказекки (кадетская ветвь семьи Массимо из Рима), является владельцем преступного синдиката Клеркенуэлл в Лондоне, также называемого семьей Адамс или A-Тeam по имени его основателей Терри, Томми и Патрика Адамсов.
    Матерью принца Стефано Массимо-Рокказекки была Доун Аддамс, английская актриса, вышедшая замуж за принца Витторио Массимо из Рокказекки.
    Принц Стефано Массимо-Рокказекки – отец принца Валерио Массимо-Рокказекки, принца Чезаре Массимо-Рокказекки и принца Танкреди Массимо-Рокказекки, и все они сегодня проживают в Лондоне и являются племянниками римского князя Дона Фабрицио Массимо Бранкаччо.
    Все сыновья принца Стефано Массимо-Рокказекки помогают ему в его преступных действиях. Клеркенуэлл получил прозвище «Маленькая Италия Лондона» из-за большого итальянского населения.
    Считается, что синдикат Клеркенуэлл, который доминирует в преступном мире Лондона, причастен к «ограблению века» склада Brink's-Mat торгового центра Хитроу, в котором были украдены сотни миллионов фунтов стерлингов (эквивалентно 100 млн ; в 2019 году), алмазы и золото.
    Итальянское дворянство и их мафия часто совершают кражи золота. Компания Голдсмитов находится в Клеркенуелле и она заключила контракт с Королевским монетным двором. Массимо и их мафия вымогают золото с королевского монетного двора через Компанию ювелиров Голдсмит. Массимо также тайно работают с семьей банкиров Голдсмитов – родственников королевской семьи Британии Виндзоров и Ротшильдов.
    Банкир Бенджамин Голдсмит и его брат Фрэнк Зак Голдсмит, британский политик, они оба Стюарты по маме, принцессе из королевской семьи Англии Стюарт, и оба были женаты на сестрах Ротшильдах, они управляют и финансируют несколько британских криминальных фирм и являются криминальными финансистами принцев Массимо из Рокказекка. Они служат Массимо и Паллавичини.
    Их сестра Джемма Голдсмит была замужем за Имраном Ханом, нынешним премьер-министром Пакистана, а Садик Хан их родственник – британский политик-лейборист и мэр Лондона»[164].
    В контексте нашего исследования можно было бы еще долго перечислять преступления «черной знати», включающих подкуп министров, сенаторов, шантаж государственных чиновников, а также и политические убийства. Назовем же здесь самые «безобидные» (но недостойные звания аристократа) преступления: «Принц Танкреди Массимо из Рокказекки является владельцем мафии Rathkeale Rovers, международной организованной преступной группы, базирующейся в Ирландии, которая ведет операции в Соединенном Королевстве и специализируется на кражах из аукционных домов и музеев. Принц Танкреди работает на аукционах Christies и советует им, на какие музеи и аукционы им следует ориентироваться. В Великобритании ее члены были осуждены за кражи музейных и аукционных домов, и некоторые из их краж составляют десятки миллионов артефактов»[165].
    На самом деле, деятельность «черной аристократии», и их менеджеров в лице Ротшильдов и Рокфеллеров, является ужасающей. В доказательство чего полезно привести выдержку из статьи «Семьи владеющие миром»: «Неслучайно, изначальной задачей британской организации являлось превращение Британской империи в мировое правительство, ведь ее формальными руководителями в Лондоне стали: Лайонел Кертис, основавший в 1910 году журнал «Круглый стол», лорд Лотиан, Джон Майнард Кейнс и профессор Оксфорда, автор книги «Лига Наций и правовое государство» Альфред Циммерман, включивший в состав правления своего ученика, «известного историка» Арнольда Тойнби. Реальным создателем Королевского института международных отношений или Чэтем-хауса, секретной организации Англии, значился лорд Натаниэль Ротшильд, воспользовавшийся предложением алмазного магната Сесила Родса, стремящегося к расширению Британского господства во всем мире.
    В состав американского Совета по международным отношениям (CFR) изначально входили Вудро Вильсон, полковник Хаус, Кристиан Хертер, Таскер Блисс, Джон Фостер Даллес и его брат Ален. Также непосредственное участие в работе совета принимали Уолтер Липман, Роберт Шуман и Пауль Варбург. Совет, «обвиняемый в сговоре с целью создания мирового правительства», по сути, являлся подразделением правящей британской элиты в США и олицетворяет собой реальное правительство страны, будучи сестринской организацией Королевского института международных отношений. Неслучайно одним из главных основателей ныне действующей организации CFR, политической целью которой является «глобальная интеграция», называют Дэвида Рокфеллера, имевшего давние личные отношения с Ротшильдами»[166].
    Оговоримся, что речь в предыдущих двух абзацах идет не о хозяевах, но об исполняющих волю господ менеджерах второго и третьего звена. О самих же хозяевах можно сказать следующее: «Лондонский Сити является финансовой столицей современной глобальной Римской империи для королевских родословных Европы, состоящих в родстве между собой потомками создателей корпорации Ватикан. Корпорация лондонского Сити, изначально основанная тамплиерами база, служащая главным торговым морским портом для завоевания мира, находится под контролем Ордена иезуитов и Ордена Подвязки Великобритании, ранее известного как Орден Тамплиеров Англии и Шотландии. Соучредителем этой организации был Уильям Монтегю, потомок великого магистра ордена тамплиеров, Пьера де Монтегю. Основанное в 987 году Соединенное Королевство ныне управляется папской знатью, иезуитами и семьями британских лордов, Расселов, Монтегю, Спенсер-Черчиллей и Сесилей, создавших американские университеты, тайное общество «Череп и Кости», секту Свидетелей Иеговы, и действующую в ЦРУ, ООН, Банке Англии, Швейцарском банке и Банке Международных Расчетов в городе Базеле. Род диктатора Рима Гая Юлия Цезаря, представленный династией Юлиев-Клавдиев, предков папской семьи Колонна – многовекового столпа Ватикана, веками занимающей важную наследственную должность в Ватикане, служа папскому трону князьями-помощниками и тайно управляя римскими папами, является основателем Лондона, предназначающегося одним из центров коррумпированной глобальной финансовой системы, позволяющей использовать английский язык для колонизации мира. Между прочим, небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг (Empire State Building), то есть «Императорское государственное здание», построен семьей Колонна в качестве современного обелиска их империи»[167].
    О неслучайности перемещении капитала из Средиземноморья на Британские острова, цитируемый сайт говорит следующее: «Тесно переплетенные династии инвестировали в корпорации, позволившие Ротшильдам, Голдсмитам, Монтегю, Рокфеллерам, Морганам и другим, создать замкнутую, привязанную к Лондону систему, выходящую через Британию на старые папские Римские княжеские семьи Ватикана, такие как Массимо, Колонна, Сфорца, Паллавичини и многие другие. Например, семья бывших императорами Священной Римской империи Виттельсбахов, получивших, благодаря папству, титул королей римлян, на Лондонской конференции 1832 года, Виттельсбахи названы первыми современными монархами Греции, затем на протяжении веков правившими в Скандинавии. Впрочем, большая часть немецкого дворянства появилась из бывшей византийской знати, перебравшейся сперва в Венецию, а затем в Германию. Семья Виттельсбахов путем брачных связей породнилась с домом Лихтенштейна, связанного с привлечением римского принца Марио Киджи к уголовной ответственности за уклонение от уплаты налогов частными банками страны. Лихтенштейнский принц Эммануэль через жену породнился с графской семьей Сайн-Витгенштейн-Берлебург, связанной брачными узами с семьей Киджи.
    Вавилонско-халдейское семейство Киджи, управлявшее Сиеной во время основания самого старого банка планеты Banca Monte dei Paschi di Siena (BMPS), участвующего в выплатах безнадежных кредитов (форма взятки), связано с Конным Орденом Гроба Господня, основанного при Папе Фабио Киджи Александре VII, со штаб-квартирой в Палаццо Делла Ровере де Киджи. Кстати, бывший премьер-министр Италии, Марио Драги, успевший до этого поработать председателем Банка Италии и президентом Европейского Центробанка, в настоящее время проживает в Палаццо Киджи. Основанный в 1472 году на горе Милосердия рыцарей Мальты BMPS, располагает активами, превышающими 140 миллиардов долларов, и ныне образует холдинговую компания группы банков MPS, входящих в пятерку самых важных банков Италии и 50 лучших в Европе.
    В Тоскане принц Фабио Колонна вместе с принцем Лоренцо Медичи сотрудничают с семьей Антинори, родственниками Альдобрандини, состоящими в близком родстве с королевскими семьями Ватикана князьями Массимо и Боргезе, родственниками главных казначеев Ватикана, семьей Торлония, поддерживающей финансовые контракты с Ротшильдами. Международная инвестиционная компания Medici с офисами в США, Швейцарии и Австралии представляет собой финансовую мафию, работающую как теневой партнер с HSBC, Liechtenstein Global Trust, HNA Group, Softbank и BlackRock. Используя подразделение по недвижимости, фирма Медичи тайно скупала землю в США, с помощью подразделения финансовой разведки, собирала информацию об экономике, правительстве, банках и рынках. Medici Firma очевидно является самой секретной мировой инвестиционной компанией. Другая компания Medici Ventures, являющаяся дочерней компанией Overstock, занимается управлением компаниями, участвующими в банковских онлайн операциях и работе с криптовалютой. Естественно обе компании как Medici Firma, так и Medici Ventures контролируются Домом Медичи, поддерживающим тесные связи с Домом Бонапартов и главой ордена Почетного легиона, объединившего многих видных промышленников Франции.
    Великим офицером ордена Почетного легиона с 14 июля 2011 года является французский бизнесмен-миллиардер, президент и CEO группы компаний Louis Vuitton Mo;t Hennessy, Бернар Арно, обслуживающий семьи Бонапарт и Медичи. Он считается самым богатым человеком Франции и Евросоюза, более того, в кризисные для бизнеса годы, Forbes в декабре 2022 года признал Арно самым богатым человеком мира. Другим человеком Медичи называют потомка французской семьи основателей Herm;s, Акселя Дюма, контролирующего 70 процентов капитала международной компании. Подобные агенты необходимы игрокам для анонимного управления населением планеты, дабы избежать огласки своих неприглядных поступков. Как это произошло с итальянским политиком Джакомо Медичи, отцом королевы «черной знати» Эльвины Паллавичини. Медичи, 21 января 1933 года ставший рыцарем Большого магистерского креста Суверенного военного Мальтийского ордена, в период с 1935 по 1939 годы выполнял функции заместителя председателя совета правительства Муссолини, затем с 1939 года до 1943 года служил у фашистов национальным советником. Генуэзский банкир XVI века Горацио Паллавичини, снабжавший во время войны британской короны против Испании деньгами королеву Елизавету, ненасытно взимал с населения десятую часть дохода в пользу римских пап. Дочь сэра Оливера Кромвеля (Sir Oliver Cromwell), узурпатора и руководителя Английской революции 1643-1650 годов, Екатерина Кромвель, вышла замуж за Генри Паллавичини. Потомок семейства, принц Мороэлло Диас Паллавичини, приходящийся сыном нынешней королеве «черной знати» Марии Камилле Паллавичини, ныне выполняет функции банкира «черного дворянства».
    В прошлом Карл Майер фон Ротшильд, управлявший Неапольским банком, финансировал принца Луиджи Медичи из Оттаджано. Ныне князь Октавиан Медичи, через свою родственницу княгиню Олимпию Альдобрандини-Боргезе из княжеской ватиканской семьи римского папы Климента VIII, вышедшую замуж за главу дома Ротшильдов, председателя крупнейшего банка NM Rothschild & Sons французского барона Дэвида Рене Ротшильда, является родственником Ротшильдов. Кстати, в этом банке в течение 5 лет, вплоть до назначения президентом, отработал клерком Эмманюэль Макрон. C семьей Ротшильдов связаны практически все мировые королевские семьи, включая Бурбонов, Медичи, Саксен-Кобург и Готу, Романовых, Габсбургов, Ганновера, Виндзоров, Аль-Саудов, Бонапартов и многие другие. Если французские Ротшильды обслуживают Римские семьи и Дома Бурбонов и Бонапартов, то английские сотрудничают с британской короной Виндзоров и Стюартов, а швейцарские Ротшильды работают с Домами Габсбургов и Гессенов. Оппенгеймерам доверена работа с немецким княжеским Домом Вюртемберга, Варбургам поручен итальянский княжеский Дом Боргезе, семья Дрейфусов контактирует с голландским королевским Домом, а Валленберги управляют корпорациями шведского королевского дома Бернадотт.
    Таким образом, ассоциация королевских семей мира, представители которых все без исключения являются рыцарями Мальты, породила сообщество экономической разведки «Группу 30» (G30), ставшую частью «всеобъемлющей инсайдерской торговли на транснациональном уровне». Самые богатые и самые могущественные игроки мира относятся к тайным орденам: Рыцарям Мальты, Ордену Святого Гроба Господнего Иерусалимского, Священному Константиновскому военному ордену Святого Георгия, Благороднейшему ордену Подвязки Великобритании, Ордену Почетного легиона, Ордену Золотого руна и другим подобным структурам, поклявшимся в верности короне Британии и Ватикану»[168].

    И еще, в качестве тематической заявки для следующей главы, как говорится в статье «Глубинное государство черной аристократии»: «В Соединенном Королевстве есть много итальянских и ирландских мафиози, которые работают с мафией Клеркенуэлл или преступным кланом Адамса, включая Каморру. Я полагаю, что штаб-квартира мафии Клеркенуелла находится в апартаментах Gatti House, которые были построены северной итальянской и швейцарской семьей Гатти, которая позже эмигрировала в Соединенное Королевство. «Черное дворянство» основало ветви на юге Италии и женилось на сицилийско-кампанских дворянах, таких как Ланца ди Скалея, Адрагна, Сансеверино, Томази ди Лампедуза, Патерно, Каттанео, Серена ди Лапиджио и Рокко ди Торрепадула. «Черному дворянству» также принадлежат Мальтийские рыцари, иезуиты и Коза Ностра»[169].
    О том же, почему Мальтийский орден находится под деятельной опекой не только магнатов «черной аристократии», но и королевского дома Виндзоров, более детально будет рассказано в следующей заключительной главе.


    Глава 9: «Мальта. Орден Св. Иоанна Крестителя»

    Прежде чем начать разговор о Мальте и Мальтийском ордене, и почему он имеет такое значение для сильных мира сего, для тех, кто согласно эпиграмме А.С. Пушкина определил: «Всё моё, – сказало злато; всё моё, – сказал булат», в этом плане будет полезно еще раз привести выдержку из работы В.И. Рутенбурга, объясняющей причину перемещения капитала из Италии в Англию: «Все это характеризует «Безансон» как типичное учреждение кануна нового времени, способствующее развитию капиталистических отношений в Италии и углублению феодального регресса в Испании, как учреждение раннекапиталистической Европы, создающее почву для широкого развития капитализма.
    Генеральной линией развития бирж и банков будет путь развития национальных центров, таких как Антверпен. Будучи одним из важнейших экономических узлов нидерландского внутреннего рынка, он стал мировым центром торговли и кредита, постоянным рынком с товарной и фондовой биржей. Несмотря на активную роль генуэзцев на Антверпенском рынке, он был ближе к условиям капиталистического развития Европы и даже способствовал деловым контактам между Англией и другими европейскими странами, централизации капиталов и развитию своей собственной мануфактурной промышленности.
     Уже в XVI в. характер и роль антверпенской биржи изучались учеными-экономистами (Лессиус), которым была знакома техника и профессиональные секреты использования финансовой и товарной (прежде всего зерновой, рассматриваемой Молина) практики. Наиболее интересным для определения характера деятельности Антверпена было выявление этими экономистами ростовщических черт.
     Антверпен – это тоже лишь один из этапов экономических явлений, свойственных кануну нового времени; более современными станут банки Амстердама и Лондона. Путь от Антверпена и Амстердама к Лондону – это, как установил Маркс, – путь подчинения капитала торгового промышленному»[170].
    О том же пишет и современный автор, апеллируя к работам А.И. Фурсова, указавая на кардинальную экономическую перестройку в XVIII веке: «Генуэзская модель (хотя и без особого участия самих генуэзцев), но уже в несколько иной форме начинает прорастать в Англии.
    Андрей Фурсов много внимания уделяет созданию Банка Англии и участию еврейского капитала, но, переходя в XVII век, о роли финансово-торговых кругов на принятие политических решений, имевших международный резонанс, практически не говорит.
    В XVIII веке его больше всего занимает деятельность масонов – аспект весьма важный, но далеко не единственный. Ведь не менее интересно, а главное, полезно, было бы проследить и влияние финансовых кругов на международные отношения в XVIII веке и внутреннюю политику европейских государств.
    Например, авантюра Джона Ло, подорвавшая французскую систему финансов, или войны 1740 – 1748 гг. и 1756 – 1763гг., причины и цели которых носили чисто экономический торговый характер. Показательно, что в этих войнах уже не участвовала Голландия, элита которой перешла на генуэзскую модель, превратившись в крупнейших кредиторов монарших домов Европы.
     Ситуация была отчасти схожей – как и Генуя, голландцы уступили англичанам пальму первенства в торговой и колониальной экспансии, перейдя на финансовые операции. Англия же пока продолжала развиваться по венецианской модели, хотя роль местных «генуэзцев» постепенно росла. И здесь я должен отметить свое несогласие с автором по одному принципиальному моменту, когда он рассматривает Англию XVIII века как некий наднациональный субъект, который действует в интересах финансовых КС. Мне представляется дело совсем не так – на тот момент это сугубо национальный субъект, как и предполагает венецианская модель, который ведет торгово-колониальную экспансию в интересах именно национальных элит.
    Участие еврейского капитала ничего не меняет (в тех же Нидерландах оно заметно даже больше), поскольку, во-первых, евреи лишены каких-либо политических прав, во-вторых, их материальное участие также вынужденно направлено на интересы Англии. Время Ротшильдов еще не пришло. И как раз такая ситуация уже не устраивает «новых генуэзцев». Возникает новый проект, который с успехом реализуется на территории США»[171].
    О том же векторе развития капитализма, от Генуи и Венеции к Амстердаму и Лондону (а оттуда, в США), говорит и Фернан Бродель в книге «Динамика капитализма»: «С точки зрения Макса Вебера, капитализм в современном смысле этого слова является не больше и не меньше как порождением протестантства или, точ¬нее, пуританства. Все историки выступают против этого остроумного положения, хотя им и не удается от него избавиться раз и навсегда: оно снова и снова возникает перед ни¬ми. А между тем, это явно неверное положение. К се¬верным странам лишь перешло то место, которое до них долгое время блистательно занимали старые цент¬ры средиземноморского капитализма. Они ничего не изобрели ни в технике, ни в ведении дел. Амстердам копирует Венецию, как Лондон вскоре будет копировать Амстердам, и как затем Нью-Йорк будет копиро¬вать Лондон. Каждый раз при этом сказывается сме¬щение центра тяжести мировой экономики, происхо¬дящее по экономическим причинам, не затрагиваю¬щим собственную и тайную природу капитализма. Это окончательное перемещение центра в самом конце XVI века из Средиземноморья к северным морям озна¬чает победу новых стран над старыми. Оно означает также важное изменение масштабов. Благодаря новому возвышению Атлантики происходит расширение экономики в целом, обменов, денежных запасов; и в этом случае так же быстро развивающаяся рыночная экономика, выполняя решения, принятые в Амстерда¬ме, понесет на своей спине выросшее строение капита¬лизма. В конечном счете, мне представляется, что ошибка Макса Вебера коренится в первоначальном преувеличении роли капитализма как двигателя современного мира»[172].
    О том, что перемещение капитала есть организованный и целенаправленный процесс, и отнюдь не является изобретением последнего времени (на что указывает и В.И. Рутенбург), Бродель говорит в последней главе цитируемой книги: «Недостаток исследований, проводимых журналистами, экономистами, социологами, нередко состоит в том, что их авторы не учитывают исторических масш¬табов и перспектив. Да и многие историки, впрочем, поступают подобным образом – как будто изучаемый ими период существует сам по себе, содержит в себе собственные начало и конец. Так, Ленин, человек, между тем, проницательного ума, писал в той же бро¬шюре в 1917 году: “Для старого капитализма, с пол¬ным господством свободной конкуренции, типичен был вывоз товаров. Для новейшего капитализма, с гос¬подством монополий типичным стал вывоз капитала”.
    Эти утверждения более чем спорны: капитализм всег¬да был монополистическим, а товары и капиталы всег¬да перемещались одновременно, поскольку капиталы и кредиты всегда были самым надежным средством. Задолго до XX века вывоз капитала был повседневной реаль-ностью – для Флоренции начиная с XIII века, для Аугсбурга, Антверпена и Генуи – с XVI в. В XVIII веке капиталы путешествуют по Европе и по всему миру.
    Надо ли повторять, что все те методы, приемы, улов¬ки, к которым прибегает капитал, не родились между 1900 и 1914 годами. Все они давно известны капита¬лизму, а его сила и характерная особенность в том и состоит, чтобы переходить от одной хитрости к другой, от одной формы воздействия к другой, десятикратно перестраивая свои порядки в зависимости от обстоятельств и конъюнктуры, оставаясь при этом в доста¬точной мере приверженным своей сути, тождествен¬ным самому себе»[173].
    В отношении цитируемых фрагментов может быть задан вопрос: «Какое имеет отношение Мальтийский орден к делу перемещения капитала?» На этот вопрос также можно ответить вопросом: «Какое имеет отношение Великобритания к острову Мальта, и к находящемуся на нем Международному институту Морского права?» Но, прежде чем рассказать об истории Мальтийского ордена, назовем некоторые имена сильных мира сего, которые курируют его деятельность.
    Как о том говорится в статье «Глубинное государство черной аристократии»: «Большинство монархов являются членами Суверенного военного Мальтийского ордена. Принц Карло Массимо осуществляет мониторинг Мальтийского ордена в качестве президента Итальянской ассоциации СВМА. Мальтийские рыцари проводят тайную операцию в Иезуитской школе дипломатической службы в Джорджтауне, которую возглавляет Джоэл Хеллман. Иезуиты и мальтийские рыцари в основном управляют Министерством обороны вместе с агентами Британской короны и масонами высокого уровня…
    Князь Дон Карло Массимо, сын Принцессы Марии Аделаиды Виттории Амелии Савойской из королевской семьи Италии, контролирует свой Суверенный военный орден Мальты и через его рыцарей министров обороны стран, все армии Мира, в качестве президента итальянской ассоциации Мальтийского ордена…
    «Черному дворянству» также принадлежат Мальтийские рыцари, иезуиты и Коза Ностра. «Черное дворянство» основало ветви на юге Италии и женилось на сицилийско-кампанских дворянах, таких как Ланца ди Скалея, Адрагна, Сансеверино, Томази ди Лампедуза, Патерно, Каттанео, Серена ди Лапиджио и Рокко ди Торрепадуло»[174].
    На важное значение Мальтийского ордена указывает и сайт «elenagardi»: «Вавилонско-халдейское семейство Киджи, управлявшее Сиеной во время основания самого старого банка планеты Banca Monte dei Paschi di Siena (BMPS), участвующего в выплатах безнадежных кредитов (форма взятки), связано с Конным Орденом Гроба Господня, основанного при Папе Фабио Киджи Александре VII (после 1655 г. – прим. А.С.), со штаб-квартирой в Палаццо Делла Ровере де Киджи. Кстати, бывший премьер-министр Италии, Марио Драги, успевший до этого поработать председателем Банка Италии и президентом Европейского Центробанка, в настоящее время проживает в Палаццо Киджи. Основанный в 1472 году на горе Милосердия рыцарей Мальты BMPS, располагает активами, превышающими 140 миллиардов долларов, и ныне образует холдинговую компания группы банков MPS, входящих в пятерку самых важных банков Италии и 50 лучших в Европе…
    Таким образом, ассоциация королевских семей мира, представители которых все без исключения являются рыцарями Мальты, породила сообщество экономической разведки «Группу 30» (G30), ставшую частью «всеобъемлющей инсайдерской торговли на транснациональном уровне». Самые богатые и самые могущественные игроки мира относятся к тайным орденам: Рыцарям Мальты, Ордену Святого Гроба Господнего Иерусалимского, Священному Константиновскому военному ордену Святого Георгия, Благороднейшему ордену Подвязки Великобритании, Ордену Почетного легиона, Ордену Золотого руна и другим подобным структурам, поклявшимся в верности короне Британии и Ватикану»[175].
    О том же говорится и на сайте «Финансовая грамотность»: «Князь Дон Фабрицио Массимо-Бранкаччо является высшим владельцем Ватикана как и его дядя князь Дон Карло Массимо, который руководит Мальтийским орденом из Рима и является президентом директоров итальянской ассоциации Мальтийского ордена SMOM…
    Это основная конструкция мирового закулисья. Мировой Масонский храм состоит из Основания, Колонны и Крыши. «Черное дворянство» – это Римские княжеские семьи, ядро Ватикана, они управляют Мальтийским орденом, Орденом Иезуитов, Opus Dei, Рыцарями Колумба и международными преступными группировками, в том числе элитой преступного мира – La Cosa Nostra. Все Европейские монархии: Британская, Испанская, Шведская и др. – являются филиалами Рима.
    Мальтийский орден – это главный военный совет, инженеры войны и их тесно связывает сотрудничество с Орденом Святого Иоанна. Иезуиты – это разведка и инфильтраты Рима. Ватикан был замешан в мафиозном скандале с масонской ложей Propaganda Due, P2»[176].
    Подобное указание есть и в другой конспирологической статье: «Политическая и военная власть в мире принадлежит семье Колонна, которой служат члены Мальтийского ордена. В ее тысячелетней истории есть папа, двадцать три кардинала, меценаты, писатели, философы, герб папских государств, королевства Неаполя и испанской империи, дипломаты и политики…
    Мальтийский орден имеет статус организации-наблюдателя при ООН и в Совете Европы. Имеет дипломатические отношения со 107 государствами, поддерживаемые при помощи большого количества послов»[177].
    Данную позицию подтверждают и некоторые выдержки из других источников: «Племянники главного принца Рима Фабрицио Массимо, семьи Massimo di Roccasecca dei Volsci проживают в Лондоне и дружат с Виндзорами и их двоюродными братьями герцогами Спенсер-Черчиллями и участвуют совместно в Мальтийском ордене»[178].
    И, в дополнение  к сказанному: «Отец Ставроса Ниархоса II, Филип Ниархос получил образование в Institut Le Rosey – элитной швейцарской школе для детей из высшей аристократии, где обучались гроссмейстер Объединенной Великой Ложи Англии – Эдуард герцог Кентский двоюродный брат Елизаветы II и принцы Франческо Боргезе и Ливио Боргезе.
    Филип Ниархос входит в совет Музея современного искусства (MoMA) , где были выступления сатанистки Марины Абрамович.
    Его Ставроса Ниархоса II мать Виктории Кристине Гиннесс родом из семьи миллиардеров банкиров и ирландских пивоваров Гиннесс, родственников английских баронов Ротшильдов и королевской семьи Германии Гогенцоллернов, ее мать баронесса Долорес, Фрейн фон Фюрстенберг-Хедринген, родственница семьи миллиардеров Италии Аньелли-Эльканн, князей Монако Гримальди и князей Чехии Шварценбергов…
    Родственница семьи Ниархос принцесса Алессандра Романа Боргезе – леди Чести и Преданности Суверенного военного Мальтийского ордена, дружит с римскими папами и банкирами Ватикана Ротшильдами»[179].
   
    Разумеется, здесь представлен лишь малый срез (это касается и всей книги) отступлений и преступлений сильных мира всего. Но, и этих данных вполне хватает для понимания того, что без принадлежности к ордену Мальтийских рыцарей, войти в круг представителей высшей  знати совершенно невозможно. Остров Мальта, с его рыцарским орденом, почему-то является особо важным для мировой элиты. Причем, важность его настолько велика, что Великобритания даже присоединила его силовым путем к своей империи в 1813 году. Зададимся вопросом: «Неужели английской короне не хватало колоний по всему свету, что ей понадобилось свалить Наполеона (руками России), дабы овладеть клочком суши в Средиземном море?» Для ответа на этот вопрос необходимо рассмотреть как официальную, так и конспирологическую историю происхождения обосновавшегося на Мальте ордена Иоаннитов.
    О Суверенном военно-монашеском Ордене Госпитальеров им. Св. Иоанна Иерусалимского Родоса и Мальты официальные источники говорят следующее: «Принадлежащий Римо-католической церкви Орден Святого Иоанна Иерусалимского Родоса и Мальты является старейшим в мире рыцарским орденом. В настоящее время его столицей является Мальтийский дворец на виа Кондотти – 68 в Риме. Другим владением Ордена является имеющий экстерриториальный статус форт Сант-Анджело на Мальте. Современный статус Ордена позволяет ему выдавать собственные паспорта, чеканить монеты и печатать марки. Паспорт этот признан в 112 странах, и дает право для безвизового въезда в 23 страны Шенгенской зоны. Кроме всего прочего Орден имеет статус постоянного наблюдателя при ООН. Также имеет почтовые соглашения с более чем семидесятью государствами».
    Скажем прямо: очень даже немало для крохотного по территории ордена, который, подобно Ватикану имеет статус постоянного наблюдателя при ООН. Впрочем, с Ватиканом орден имеет самые тесные связи. Великий магистр ордена несет службу в качестве папского вице-короля (т.е. – рука об руку с магнатами Массимо и Паллавичини), предоставляя дипломатам Ватикана процессуальную поддержку при подаче ходатайств, при внесении предложений о поправках, а также при необходимости принятия решений в сфере международной дипломатии.
    В период конца Раннего и начала Высокого средневековья, предтечей ордена стал Амальфитанский госпиталь в Италии, созданный в 1080 году, задачей которого была забота о неимущих и больных. Должно отметить, что госпиталь в Амальфи появился много позднее такого же госпиталя на Святой Земле. С древних времен в Иерусалиме существовали странноприимные дома и лечебницы для пилигримов. Особое тщание о благоустройстве святых мест, после того как Византия утратила контроль над Ближним Востоком, проявил Карл Великий. Но, поскольку в 1005 году исмаилитский (секта экстремистского ислама) халиф Аль-Хаким разрушил христианские святыни, то лишь в 1023 году халиф Али Аль-Заир позволил итальянским купцам из Амальфи и Салерно восстановить госпиталь в Иерусалиме. Госпиталь этот располагался на месте монастыря св. Иоанна Крестителя, и обслуживался монахами бенедиктинцами. Отсюда, устроенный в 1080 году госпиталь в Амальфи был создан по образу иерусалимского госпиталя Иоанна Крестителя. После завоевания крестоносцами Иерусалима в 1099 году, на основе этого госпиталя был учрежден военно-монашеский орден Госпитальеров во имя св. Иоанна Крестителя. Членами ордена, первым магистром которого являлся Жерар Благословенный, был  создан устав, согласно которому рыцари были обязаны охранять и защищать Святую Землю. Вместе с тем, в обязанности их входила охрана дорог, по которым паломники ходили в Иерусалим. На этих дорогах госпитальеры стали строить обители и странноприимные дома, также находившиеся под их охраной. Примеру госпитальеров последовал орден тамплиеров, а в XII веке испанские ордена Сантьяго, Алькантаро и Калатрава. Эти три ордена также занимались охраной дорог, но не в Иерусалим, а в Сантьяго-де-Компостелло, в котором находятся св. мощи апостола Иакова.
    Отметим, что довольно скоро (в 1113 г.), папа римский Пасхалий II издал буллу о признании суверенитета ордена св. Иоанна Крестителя (которая действительна до сего времени), согласно которой орден имел право свободно избирать руководство, а также вести экономическую деятельность, без вмешательства со стороны светских и церковных властей. Такая же булла была получена созданным двадцатью годами позже орденом тамплиеров. По сути дела, благодаря особому статусу этих орденов (а в германских странах тевтонов, меченосцев и ливонцев), они стали представлять внегосударственные и наднациональные структуры, являя собой прообраз современного «глубинного государства» (Deep State), такого же внегосударственного и наднационального. 
    Впрочем, госпитальеры и тамплиеры-храмовники занимались не только больницами и охраной дорог. Одни только иоанниты построили на Святой Земле семь крепостей и 140 поселений. Самыми крупными из них были крепости Крак-де-Шевалье и Маргат. Владения ордена, в принадлежащем им княжестве Антиохия, были разделены на приораты, затем на бейливики, а последние были разделены на комтурства. Как видим, этот орден вовсе не являлся маргинальной малочисленной организацией, как иной раз нам пытаются это представить. Авторитет, как иоаннитов, так и тамплиеров (а затем тевтонов), был в XII веке настолько высок, что сам Фридрих Барбаросса издал в 1185 году хартию, согласно которой он доверял свою безопасность именно рыцарям Святого Иоанна.
    После падения Иерусалима в 1187 году иоанниты перешли в графство Триполи, на территории современного Ливана. И лишь после завоевания мусульманами последнего, в Леванте, форпосте крестоносцев, в 1291 году госпитальеры нашли убежище на Кипрском королевстве. Лишь в 1309 году, после двух лет военных действий иоанниты смогли завоевать о. Родос, на котором создали собственное государство. По всей очевидности, желание создать независимое государство у рыцарей появилось не на пустом месте. Поскольку в 1307 году начались судебные процессы против родственного им ордена тамплиеров, закончившиеся его разгромом и окончательным роспуском в 1312 году. С 1309 года госпитальеры стали называться Родосскими рыцарями.
    Все последующее время иоаннитам приходилось держать осаду с моря. Благодаря фортификационным сооружениям госпитальерам удавалось успешно отражать атаки врагов. Но, в 1522 году султан Сулейман Великолепный решил покончить с орденом, поскольку овладев значительной частью средиземноморской ойкумены, он не мог терпеть у себя под боком дерзких рыцарей. К чести иоаннитов, которых было всего семь тысяч, они в течене полугода отражали атаки двухсоттысячного войска. Лишь после того, как большая часть защитников Родоса погибла, было принято решение о капитуляции.
    Первого января 1523 года, родосские рыцари, солдаты и жители острова, числом в пять тысяч, покинул остров. Но, лишь после семи лет скитаний, испанский король Карл V отдал госпитальерам в постоянное феодальное владение острова Мальту, Гоцо и Комино. Впрочем, спокойная жизнь для иоаннитов продолжалась недолго. В 1565 году, все тот же Сулейман Великолипный прислал на Мальту соротысячную армаду турок. Ситуация по обороне Мальты была не менее тяжелой, как и при обороне Родоса. Силы рыцарей сосредоточились в трех главных крепостях – Бирга, Сенглиа и Сант-Анджело. Великим магистром ордена тогда был Жан Паризо де ла Валетт, в честь которого была позднее поименована столица государства. Рыцарям пришлось держать оборону практически в одиночку. Окончательный перелом произошел, когда турки узнали о прибытии подкрепления с Сицилии. Как говорят летописи, из сорокатысячного войска османов в Константинополь вернулись только пятнадцать тысяч.
    Ответ на вопрос: «Когда же иоанниты стали изменять своим традициям нестяжания, целомудрия и самопожертвования, после чего они стали все большее входить в большую политику? Ту самую политику, которая по высказываниям европейских философов, является грязным делом». Открытые источники дают ответ и на этот вопрос.
    После отражении османской армады в Великой осаде Мальты, а затем, после участия в битве при Лепанто в 1571 году, где турки также были разгромлены, совет ордена поставил вопрос об изменении задач, в связи с изменившейся политической обстановкой. Теперь, вместо охраны дорог, ведущих на Святую Землю, что по факту было невозможно, было принято решение об охране торговых кораблей в бассейне Средиземного моря. Справедливости ради, орден продолжал и далее заниматься благотворительностью. Укрепялял крепости, строил госпитали, возводил храмы. Например, госпиталь в Валетте был рассчитан на 500 мест, и являлся самым крупным в Европе.
    Одновременно с этим, с целью поправить экономическое положение ордена (так как субсидии со стороны королей стали падать), было принято решение о реквизиции имущества мусульманских торговцев и пиратов. И если, в отношении пиратов эти действия были обоснованы, то ограбление мирных куцов противоречило христианским заповедям. Порой доходило до того, что иоанниты также грабили суда христианских купцов, о чем с негодованием писал французский историк Поль Лакруа. Ко всему прочему, в поисках средств для существования, рыцари устраивались на службу к другим государям, в качестве наемников. Следуя же примеру Венеции и Генуи, которые, в случае войны, предоставляли королям и императорам свой флот (а флот у мальтийцев, в конце XVI – начале XVII веков был самым сильным в средиземноморье), рыцври иоанниты также заключали договора с королями Франции. Пожалуй, именно этот аспект стал точкой невозврата для ордена. Поскольку, на смену религиозной мотивации пришли чисто коммерческие и политические интересы. Одновременно с тем, рыцари, несмотря на обеты безбрачия, стали заводить семьи. На основании чего можно было судить об отвержении рыцарями проповедуемых ранее высоких идеалах. Именно об этом, ностальгизируя, писал Мигель де Сервантес Сааведра в романе «Дон Кихот».
    По мере сокращения субсидий от европейских монархов, мальтийцам приходилось все больше уповать на собственные силы. А значит, опять-таки, в подобие Венеции и Генуе, усиливать свое влияние в Средиземном море. При этом, грабеж кораблей происходил на почти законных основаниях. Полученное от папского престола «право висты» позволяло мальтийцам безпрепятственно входить на любой заподозренный в перевозке турецких товаров корабль. Причем, решение о принадлежности этих товаров Турции принимали сами иоанниты. После чего судно арестовывалось, товары подлежали конфискации, а членов экипажа нередко отправляли на невольничий рынок в Валетте. По большому счету, это узаконенное пиратство повторяло практику Древнего Карфагена. Здесь уместно вспомнить, что корсарами тогда называли устроившихся на службу к другим государям рыцарей иоаннитов. Впоследствии, корсарами стали называть всех без исключения пиратов.
    Подобная практика не могла продолжаться безконечно. По причине многочисленных жалоб со стороны европейских торговых компаний, власти Мальты создали Морской Совет (прообраз МИМП – Мальтийского института Морского права), который стал рассматривать судебные иски потерпевших сторон. Несмотря на то, что многие иски удовлетворялись, это не решило проблемы. Зародившаяся в Древнем Карфагене хищническая практика была воспринята не только Мальтийским орденом, но и другими его наследниками, в лице Нидерландов и Англии. Отсюда, со всей наглядностью видим, что исток Морского права заключался в дарованном иоаннитам «праве виста», повлекшем за собой банальный грабеж торговых кораблей. Именно это право применила позднее Великобритания, создавшая мировую колониальную систему. А с XVIII века этим же правом стали пользоваться Соединенные Штаты Америки. И если говорить о наших днях, то «право виста» присвоило себе «мировое правительство», или – «глубинное государство», которое держит (посредством доллара) в своих сетях экономику всего мира.
    В этой связи, не лишним будет вспомнить, что в древние времена Мальта являлась колонией, сначала Финикии, а потом Карфагена. Поэтому, неудивительно, что мальтийский язык принадлежит не к романской, а к семитской группе языков. То есть, если говорить о коренном населении, у которого была своя аристократия, они в прямом смысле слова, и по языку, и по национальности, являлись наследниками Карфагена. Теми самыми хананеями финикийцами, которые еще в дохристианские времена ходили на кораблях в Англию и Ирландию. В связи с чем возникает закономерный вопрос: «Не по причине ли влияния местной хананейской (карфагенской) аристократии, а также венецианцев и генуэзцев, имеющих на Мальте торговые фактории, иоанниты постепенно отказались от своих высоких идеалов, и восприняли, с одной стороны идеалы дельцов, а с другой, идеалы корсаров – морских разбойников?»
    Если говорить о XVIII веке, то положение ордена в странах переживших протестантскую реформацию, то оно ухудшилось в очень серьезной степени. Многие филиалы ордена в Англии и германских государствах, равным образом это касалось больниц и благотворительных учреждений, были закрыты. Тем не менее, на Мальте, в 1716 году была основана крупнейшая в Европе общественная библиотека, насчитывавшая 900 тыс. рукописей и книг. В эти же годы, основанный в XVII веке Мальтийский колледж обрел статус университета. Несколько позднее были открыты школы математики и естественных наук. В эпоху Великой французской революции орден госпитальеров на территории Франции был полностью упразднен. А в 1798 году, в ходе экспедиции армии Наполеона в Египет, Мальта была оккупирована французскими войсками.
    Упраздненному Бонопартом ордену предоставил убежище в России император Павел I. В благодарность за прием, иоанниты избрали Павла I великим магистром ордена. Став великим магистром, император открыл российский приорат ордена, в который входило 118 комтурств. Руководителями этих комтурств и командорств становились представители высшей российской аристократии. При этом, главной резиденцией ордена в Санкт-Петербурге стал бывший Воронцовский дворец, где была устоена Мальтийская капелла. Несмотря на то, что Александр I отказался от титула протектора ордена, отчего резиденция ордена переместилась на Сицилию, российская казна продолжала выделять значитеьные средства на содержание госпитальеров.
    Знаменательно, что после двухлетней оккупации Мальты французскими войсками, власти острова обратились за помощью не к России, а к Англии. К той самой Англии, которая в первую половину XVI века ликивидировала орден госпитальеров на своей территории. Находившаяся во вражде с Наполеоном Англия охотно пришла на помощь. В результате чего, с 1800 года Мальта стала находиться под британским протекторатом. В июле 1813 года Мальта получила официальный статус Коронной колонии, и лишь в сентябре 1964 года, после переходного, начиная с 1947 года периода, получила полную независимость. С 1974 года Мальта стала парламентской республикой.
    Далее, события развивались таким образом. Благодаря протекторату английской короны, в Великобритании в 1831 году был основан Британский Орден, а в 1888 году иоанниты получили от королевы Виктории право устраивать командорства на территории как Соединненного королевства, так и Британского содружества Соединенных Штатов Америки. Благодаря Британской короне, с 1963 года госпитальеры получили статус Суверенного Мальтийского Ордена. Таким образом, видим, что благодаря английской поддержке орден госпитальеров распространился по всему постхристианскому пространству, получив наряду с Ватиканом сакральный религиозно-идеологической статус. Не без поддержки Англии орден получил в 1998 году форт Сант-Анджело в гор. Биргу, сроком на 99 лет.
    Если говорить о судьбе российских иоаннитов, то в ХХ веке резиденция российского приората переместилась в Париж, руководителями которого последовательно являлись Великие князья Александр Михайлович и Андрей Владимирович, а с 1956 года Великий князь Владимир Кириллович. Также, в 1977 году в Нью-Йорке стал действовать Союз потомственных командоров, с названием «Православный орден рыцарей Св. Иоанна Великого приорства Российского». Возглавил этот приорат граф Николай Бобринский. Эта организация состояла из шестисот членов и сотрудников, в который также входили потомки Дома Романовых и других монархических домов.
    Следует сказать несколько слов и о некоторых российских представителях Мальтийского ордена. Возможно, что с подачи Романовых-Гогенцоллернов (давних членов этой организации), в ноябре 1991 года, первому президенту РФ Борису Ельцину было присвоено звание рыцаря Мальтийского ордена, с вручением креста рыцаря-командора богини Бау. Поэтому, не приходится удивляться, что уже через год Ельцин подписал Указ № 827 «О восстановлении официальных отношений между РФ и Мальтийским орденом».
    А поскольку отношения между Россией и орденом только укреплялись, то, в качестве благодарности за укрепление этих отношений, некоторым представителям России были вручены награды и присвоены почетные титулы. Например, в число таких номинантов входит Сергей Кужугетович Шойгу, которому, 4 июля 2012 года, великий магистр Мальтийского ордена Мэттью Фестинг вручил орден «За милосердие, спасение и помощь».
    При этом, кроме Шойгу, счастливыми обладателями Рыцарского креста в России стали М.С. Горбачев, Б.А. Березовский, П.П. Бородин, Г.Э. Бурбулис, В.В. Илюшин, В.В. Костиков, С.М. Шахрай, М.Ю. Лесин, С.Ф. Лисовский, Е.М. Примаков, А.В. Руцкой, С.А. Филатов, М.Ш. Шаймиев, В.Б. Юмашев, С.В. Ястржембский. Список можно продолжить.
    Приведенные выше фамилии представителей верхнего уровня пирамиды власти позволяют судить, что членов Мальтийского ордена в России не так уж мало. В одной только Москве открыто три командорства. Великим канцлером этого ордена, до своей кончины в 2022 году, являлась графиня Татьяна Николаевна Бобринская, воспринявшая эстафету от своего мужа Николая Алексеевича Бобринского (+2006 г.). В 2023 году глава российской дипломатической миссии ордена Аймоне ди Савойя Аоста покинул Россию и уехал в Италию.
    Как видим из представленных материлов, если Паллавичини, Массимо, Колонна, Медичи, и прочие, представляют экономические основания и структуры властелинов мира, а королевский Дом Англии, с сателлитами в Нидерландах, Бельгии, Дании и Скандинавии являют властные их основания, то Ватикан и орден Св. Иоанна Крестителя отвечают за сакрализацию этих политико-экономических систем перед лицом всех народов. На Ватикан и госпитальеров возложена роль религиозно-идеологической легитимизации входящей в «глубинное государство» «черной знати». Авторитет римского папы, как наместника Бога на земле, и надгосударственный вненациональный статус Суверенного ордена иоаннитов, дают владыкам «мiра сего» необходимое духовное наполнение. Именно по этой причине, сопричастность политиков к Мальтийскому ордену является особо важной.

    В связи с вышесказанным, необходимо сказать несколько слов о Королевском университете Мальты (ныне – Мальтийский универсистет), явившимся предтечей Международного института Морского права (МИМП). В настоящей главе мы уже указывали на роль Королевского университета в создании прообраза ныне действующего Морского (или Адмиралтейского) права. Отметим, что и сам МИМП имеет прямое отношение к Англии, поскольку, как говорит о том сайт «cyberpedia»: «Международный институт морского права расположен на острове Мальта, являющемся союзом Соединенного Королевства, и является учреждением Организации Объединенных Наций с целью обучения морских торговцев морскому праву»[180].
    Но, вернемся к истории Мальтийского университета. Как о том говорят официальные источники, еще в 1592 году орденом иезуитов на Мальте был учрежден коллегиум, на основании которого, после изгнания иезуитов с острова, в 1769 году, гроссмейстером ордена иоаннитов был основан Мальтийский университет. В результате французской оккупации, с 1798 по 1800 годы, работа университета была приостановлена. Но, после того как остров стал британским протекторатом, университет вновь начал действовать. В 1938 году, король Англии Георг VI переименовал учебное заведение в Королевский университет Мальты. В 70-х годах прошлого века количество студентов увеличилось до тысячи человек. Спектр дисциплин преподаваемых в Мальтийском университете мало чем уступает Оксфорду и Кембриджу. Основное же направление университета состояло в разработке Морского права, для чего в 1988 году под эгидой «Международной Морской организации» (IMO) был создан «Международный институт Морского права». Основателем этого института стал Арвид Пардо, получивший прозвище «Отца конференции по морскому праву», на которой была учреждена Конвенция ООН по морскому праву. Характерно, что в 1992 году Пардо стал членом Мальтийского ордена. В 60-е и 70-е годы он являлся послом Мальты в США, а также в Канаде и СССР. Но, обо всем по порядку.
    Если заглянуть вглубь веков, то Морское право стало создаваться, как минимум эмпирически, еще в древние времена. И Грецией и Римом, а также Египтом и Испанией, создавались правовые нормы, касающие прибрежных и нейтральных вод, взаимоотношений морских судов в акваториях других государств, также того, что касалось охраны портов, налогообложения, таможенных и санитарных норм. В Европе, снованием для развития Морского права являлось Римское право, которым пользовались Венеция, Генуя, и все остальные города-государства Северной Италии.
    Как сказано об этом в открытом источнике: «Морское право или Адмиралтейское право – это международный регулирующий орган, который регулирует отношения между частными юридическими лицами или корпорациями, занимающимися морскими перевозками, и берет свое начало в коммерческой практике древних египтян, финикийцев и греков, которые вели морскую торговлю в Средиземноморье. Впервые он был составлен в средние века в «Libre del Consolat del Mar» Барселоны, который до сих пор остается международным справочным текстом по Морскому праву.
    Книга Морского Консульства (Libro del Consulado del Mar) представляет собой сборник законов Морского права, которые на протяжении веков регулировали торговлю в Средиземноморье. Имея валенсийское происхождение, она была переведена на большое количество языков и послужила основой действующего морского законодательства.
    Когда король Петр III Великий основал в 1258 году первое Морское консульство Испании в Барселоне, он создал в 1283 году еще одно консульство в Валенсии и приказал, чтобы оно применяло морское использование и обычаи Барселоны, которые назывались Costums de mar, и они еще не были кодифицированы, хотя в Барселоне существовал еще один сборник морских правил под названием Ordinacions de Ribera, который сегодня назывался бы полицейскими правилами для порта и прибрежных вод»[181].
    Характерно, что представляющие Морское право организации находятся не на континентах, а в море, на островах. Международный институт Морского права (МИМП), как уже говорили, находится на Мальте в гор. Мсида. При этом, штаб-квартира созданной в 1948 году Международной Морской организации (IMO), являющего покровителям МИМП (IMLI), находится в Лондоне. А штаб-квартира Конвенции ООН по Морскому праву находится в Монтего-Бей на Ямайке. Там же на Ямайке в январе 1976 года была принята пришедшая на смену Бреттон-Вудской системе Ямайская валютная система. Согласно положениям этой системы курсы валют должны устанавливаться не государством, а рынком. Перефразируя слова Владимира Маяковского: «работа адова делается, и сделана уже!» Тот процесс, который начался при создании системы ФРС США в канун Первый мировой войны, завершился на Ямайке в 1976 году. И для того чтобы утвердить эту систему по всему миру, когда доллар стал главной мировой валютой – валютой без границ, как того и требует Морское право, необходимо было разрушить Советский Союз, а вместе с ним и мировой социалистический лагерь.
    Согласно Ф. Броделю, французскому экономисту, в странах капиталистического лагеря в ХХ веке существовали две главные экономические модели – веницианская и генуэзская. После же Ямайки доминировать стала генуэзская валютная система, когда не государство управляет капиталом (как того требует Римское право), но капитал управляет государством. И если Англия и Швейцария еще стремятся следовать прежним венецианским принципам, то следуют ему чисто декларативно, по остаточному принципу. Победное (и добавим – необратимое) шествие современного Карфагена началось в период 1976-1978 годов, когда произошло принятие и ратификация Ямайской валютной системы. 
    Последним шагом в закреплении решений Конвенции ООН по Морскому праву, принятых по итогам Третьей Конференции ООН по Морскому праву (ЮНКЛОС III), проходившей в период с 1973 по 1982 годы, явилось создание Мальтийского Международного института Морского права в 1988 году. Круг замкнулся. Правовые нормы, регулирующие торговые отношения на море, и являвшиеся призводными от принятого Европой Римского права, в конце ХХ века обрели самостоятельное и независимое от Римского права значение. Морское право – право без границ, это основа основ построения глобального «Нового мирового порядка». И, Арвид Пардо, как менеджер от мировых элит, явился душой и главным двигателем в разработке этого права. Того самого права – «близ есть при дверех» – главной платформы грядущего антихриста.
    О том, что Морское право является целиком антихристовым, написано уже много книг и исследований. Об этом снято много видеороликов. Согласно положениям этой юридической системы, человек является не личностью, но персоной и индивидуумом, что приравнивает человека к товару, или к рабу, которого можно продавать или использовать как вещь. В отношении чего, и Шенгенское соглашение 1985 года, и Маастрихтский договор 1992 года, явились необходимыми вехами по утверждению решений ЮНКЛОС III в мировой политике. Завершающим действием в этом плане, когда человек действительно превращался в товар, и уподоблялся рабу, скоту, вещи, стало принятие Картахенского протокола в 2000 году, а в 2010 году Нагойского протокола. Суть этих протоколов состоит в том, что всякое растение, животное, а также человек, получившие трансгенные изменения, являются собственностью произведшей эти изменения организации. Не случайно, что в начале пандемии, в 2020 году, в США был принят закон, согласно которому, всякий добровольно принявший вакцину индивидуум становился трансгенным существом. То есть, превращается в товар, вещь, раба, биологическую машину.
    Как видим, Торговое Морское право это совсем не безобидное явление, и уж тем более не равнозначная Римскому праву юридическая система. Это антипод и прямая противоположность праву Удерживающего. И мира с этим так называемым правом быть не может. А потому, уже впору вспомнить призыв римского трибуна Марка Порция Катона, говорившего в конце всякой своей речи: «Carthago delenda est» – «Карфаген должен быть разрушен!»
    На этом позволим себе закончить рассказ об истоках Морского права, и о нынешних наследниках Карфагена, чтобы перейти ко второй части этой монографии, в которой автор постарается ответить на вопрос: В чем состоит главная суть Русской цивилизации? Каково ее предназначение перед людьми и Богом? И, какова ее задачах в противостоянии мировому Карфагену?
    «Carthago delenda est!» 



ИСТОЧНИКИ:

1) Циркин Ю.Б. «От Ханаана до Карфагена», гл. 13: «Социально-политическая структура Карфагена»:
2) Циркин Ю.Б. Там же.

3) Шифман И.Ш. «Карфаген». Изд. С-Петербургского универ-та. 2006. С. 179.

4) Шифман И.Ш. Там же. С. 180-181.

5) Шифман И.Ш. Там же. С. 182-184.

6) Шифман И.Ш. Там же. С. 184-185.

7) Шифман И.Ш. «Карфаген». Изд. С-Петербургского унив-та, 2006. С. 9.
Торопцев В. «Мегаполис стертый с лица земли»:
8) Торопцев В. «Мегаполис стертый с лица земли»:
9) «Русь изначальная»:
10) Там же.  «Русь изначальная».

11) Там же. «Русь изначальная».

12) Соколов Н.П. «Образование Венецианской колониальной империи». Издательство Саратовского университета. 1963. С. 42.

13) Бек Кристиан. «История Венеции». М. Изд. «Весь мир», 2002. С. 11.

14) Норвич Джон. «История Венецианской республики». М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2010. С. 26, 27.

15) Ле Гофф Жак. «Цивилизация средневекового Запада». М. «Прогресс-Академия», 1992. С. 13.

16) Бек Кристиан. Там же. С. 13-14.

17) Дюби Жорж. «Европа в средние века». Изд. FLAMMARION. 1984. «Полиграмма. Оформление». 1994. С. 116.

18) Ле Гофф Жак. «Цивилизация средневекового Запада». Там же. С. 54.

19) Бродель Фернан. «Время мира» («Материальная цивилизация»). М. «Прогресс». 1992. С. 87, 88.

20) Блок Марк. «Апология истории». М. изд. Наука. 1973. С. 126.

21) Бродель Фернан. «Очерки истории». М. «Альма Матер». 2015. С. 127.

22) Ле Гофф Жак. Там же. С. 143.

23) Бродель Фернан. «Очерки истории». М. «Альма Матер». 2015. С. 129, 130.

24) Карпов С.П. «Итальянские морские республики и Южное Причерноморье в XIII-XV вв. Проблемы торговли». М. 1990. С. 179-180.

25) Карпов С.П. Там же. С. 196-198.

26) Карпов С.П. Там же. С. 199.

27) Карпов С.П. Там же. С. 200-201.

28) Карпов С.П. Там же. С. 208.

29) Норвич Джон. «История Венецианской республики». М. «АСТ  Москва». 2010. С. 153-154.

30) Делюмо Жан. «Цивилизация Возрождения». Екатеринбург. «У-Фактория». 2006. С. 233-234.

31) Делюмо Жан. Там же. С. 235.

32) Рувер Раймонд. «Как возникла двойная бухгалтерия». М. «Госфиниздат». 1958. С. 11-12.

33) Рувер Раймонд. Там же. С. 12.

34) Рувер Раймонд. Там же. С. 12-13.

35) Делюмо Жан. Так же. С. 237-238.

36) Карпов С.П. Там же. С. 209-210.

37) Делюмо Жан. Там же. С. 239-240.

38) Делюмо Жан. Там же. С. 241-242.

39) Делюмо Жан. Там же. С. 246.

40) Делюмо Жан. Там. С. 244.

41) Делюмо Жан. Там же. С. 246.

42) прп. Ефрем Сирин. «Адам и Ева»: ИСТОЧНИК: https://azbyka.ru/otechnik/Efrem_Sirin/tvorenia/143

43) Лоуренс Бергрин. «Марко Поло. От Венеции до Ксанду». Изд. АСТ Астрель. 2011.

44) Соколов Н.П. «Образование Венецианской колониальной империи». Изд. Саратовского университета. 1963. С. 6.

45) Соколов Н.П. Там же. С. 87.

46) Соколов Н.П. Там же. С. 92.

47) Лоуренс Бергрин. Так же. С. 19-20.

48) Соколов Н.П. Там же. С. 42-43.

49) Соколов Н.П. Там же. С. 115-116.

50) Бек Кристиан. «История Венеции». Изд. «Весь мир». М. 2002. С. 22-23.

51) Бек Кристиан. Там же. С. 26.

52) Норвич Джон. «История Венецианской республики». Изд. АСТ МОСКВА. М. 2010. С. 64-65.

53) Норвич Джон. Там же. С. 75.

54) Норвич Джон. Там же. С. 145-146.

55) Васильев А.А. «История Византийской империи. Т. 2. Источник:
56) Успенский Ф.И. «История Византийской империи». Т. 3. Изд. Аксион эстин. СПб. 2006. С. 242.

57) Величко А.М.  «История Византийских императоров» Т. 4. М. «Вече». 2012. С. 585, 591.

58) Норвич Джон. Там же. С. 175-176.

59) Норвич Джон. Там же. С. 176.

60) Норвич Джон. Там же. С. 178.

61) Успенский Ф.И. «История Византийской империи». Изд. Аксион эстин. СПб 2006. Т. 3. С. 364.

62) Заборов М.А. «Робер де Клари. Завоевание Константинополя». М. Наука. 1986.

63) Норвич Джон. Там же. С. 178-179.

64) Норвич Джон. Там же. С. 189-190.

65) Никита Хониат. «О событиях по взятии Константинополя». Источник:
66) Норвич Джон. Там же. С. 192-193.

67) Норвич Джон. Там же. С. 192.

68) Норвич Джон. Там же. С. 193-194.

69) Биографический указатель: Феодор Манкафа:
70) Карпов С.П. «Итальянские морские республики и Южное Причерноморье в XIII-XV вв.». М. изд. МГУ. 1990. С. 262.

71) Соколов Н.П. «Образование венецианской колониальной империи». Изд. Саратовского ун-та. 1963. С. 115-116.

72) Соколов Н.П. Там же. С. 426.

73) Успенский Ф.И. «История Византийской империи». Т. 3. СПб. «Аксион эстин». 2006. С. 292-293.

74) Величко А.М. «История Византийских императоров». Т. 4. М. «Вече». 2012. С. 580-581.

75) Успенский Ф.И. «История Византийской империи». Т. 4. «Комнины». Гл. 1.
Источник:
76) Васильев А.А. «История Византийской империи». Т. 2. Гл. 1. «Византия и крестоносцы: 1. Комнины и их внешняя политика»:
77) Величко А.М. «История Византийских императоров». Т. 4. М. «Вече». С. 396.

78) Величко А.М. Там же. С. 397.

79) Величко А.М. Там же. С. 398-399.

80) Успенский Ф.И. «История Крестовых походов», гл. 1.:
81) прот. Николай Гроссу. «Церковно-религиозная деятельность византийского императора Алексея I Комнина»:
82) Успенский Ф.И. «История Византийской империи». Т.3. СПб. «Аксион эстин» 2006. С. 378-379.

83) Костомаров Н.И. «Исторические исследования и монографии». Том 4, «Смутное время Московского государства в начале XVII столетия». Т. 1.
Источник:

84) Успенский Ф.И. Там же. С. 368-369.

85) Васильев А.А. «История Византийской империи». Т. 2.
Источник:
86) Васильев А.А. Там же.

87) Костомаров Н.И. «Исторические монографии и исследования». Т. 4. «Смутное время Московского государства в начале XVII столетия». Источник:

88) Грачева Т.В. «Невидимая Хазария». Гл. «После Хазарии». Рязань. «Зёрна». 2009. С. 153-160.

89) Бегунов Ю.К. «Тайные силы в истории России». М. «Институт русской цивилизации». 2016. С. 54.

90) «Русь изначальная»; «Хазарские корни венецианских и прочих купцов и олигархов»: 
91) Сайт «Народный собор». Интервью с Валерием Шамбаровым, от 21-02-2012 г.:
92) Артамонов М.И. «История хазар». Л.: Изд. Гос. Эрмитажа. 1962.
Источник:  Gumilevica http://gumilevica.kulichki.net/articles/Article39.htm
«Вестник Ленинградского ун-та. N 6. вып. 1»: Ленинград; 1964.

93) Гумилев Л.Н. «Хазария и Каспий».

94) Гумилев Л.Н. «Открытие Хазарии». Гл. 4. М: Айрис-пресс, 2004. С. 52.

95) Гумилев Л.Н. «Сказание о хазарской дани».Источник:  Gumilevica http://gumilevica.kulichki.net/articles/Article43.htm«Журнал "Русская литература". N 3»: Москва; 1974

96) Гумилев Л.Н. Там же. «Сказание о хазарской дани».

97) Гумилев Л.Н. «Открытие Хазарии». С. 77-78.

98) Гумилев Л.Н. «Открытие Хазарии». С. 78-79.

99) Гумилев Л.Н. «Открытие Хазарии». С. 79.

100) Гумилев Л.Н. «Открытие Хазарии». С. 57.

101) Гумилев Л.Н. «Открытие Хазарии». С. 57.

102) Грачева Т.В. «Невидимая Хазария». Рязань. «Зёрна». 2009. С. 153.

103) Грачева Т.В. Там же. С. 205.

104) Грачева Т.В. Там же. С. 226-227.

105) Колеман Джон. «Комитет 300». Изд. «Алиторус». 1992. Далее – там же.

106) «История Венецианских олигархов Гримани»:
107) «История Венецианских олигархов Гримани: Теперь они живут среди нас»:
108) Гуковский М.А. «Итальянское Возрождение». Л. 1947. Т.1. С. 118.

109) Рутенбург В.И. «Италия и Европа накануне нового времени». Изд. «Наука». 1974 г. С. 28.

110) Бродель Фернан. «Динамика капитализма».  Смоленск. «Полиграмма». 1993 г. С. 70, 71.

111) Делюмо Жан. «Цивилизация Возрождения». Екатеринбург. У-Фактория. 2006. С. 273-274.

112) Ролова А.Д. «Итальянский купец и его торгово-банковская деятельность в XIII-XIV вв. Ч. 2.»:   

113) Рутенбург В.И. Там же. С. 28.

114) Рутенбург В.И. Там же. С. 21.

115) Рутербург В.И. Там же. С. 22-23.

116) Блок Марк. «Апология истории». Изд. «Наука». М. 1973. С. 127.

117) Ролова А.Д. «Основные черты экономического развития Италии в XVI-XVII вв. М. изд. Наука. 1968.

118) Негри Антонио. «История Генуи». Цит. по В. Румянцев, «Генуя банкирская»: https://geohyst.ru/node/9532?ysclid=m2hl4alior286308489

119) Бродель Фернан. «Время мира» («Материальная цивилизация»). Т. 3. М. «Прогресс». 1992 г. С. 95.

120) Бродель Фернан. «Динамика капитализма».  Смоленск. «Полиграмма». 1993 г. С. 71, 72.

121) Бродель Фернан. «Время мира». Т. 3. С. 98, 99.

122) Делюмо Жан. Там же. С. 267.

123) В. Румянцев. «Генуя банкирская»: https://geohyst.ru/node/9532?ysclid=m2hl4alior286308489

124) Бродель Фернан. «Динамика капитализма». Смоленск. «Полиграмма». 1993. С. 29-30.

125) Рутенбург В.И. Там же. С. 56-57.

126) Бродель Фернан. «Динамика капитализма. С. 108.

127) Бродель Фернан. «Грамматика цивилизаций». М. «Весь мир». 2008. С. 363.

128) Бродель Фернан. «Динамика капитализма». С. 109.

129) Бродель  Фернан. «Динамика капитализма». С. 114, 115.

130) Бродель Фернан. Там же.  С. 117-119.

131) Бродель Ф. Там же. С. 119.

132) Делюмо Жан. Там же. С. 253.

133) Делюмо Жан. Там же. С. 254.

134) Рувер Раймонд. «Врзвышение и упадок банка Медичи». М. «Центрополиграф». 2019. С. 9.

135) Рувер Раймонд. Там же. С. 43-44.

136) Ролова А.Д. Там же.

137) Делюмо Жан. Там же. С. 255-256.

138) Бродель Ф. «Динамика капитализма». С. 79.

139) Рувер Раймонд. Там же. С. 83.

140) Ролова А.Д. Там же.

141) Карпов С.П. «Итальянские морские республики и Южное Причерноморье в XIII-XV вв.». М. изд. МГУ. 1990. С. 264.

142) Карпов. С.П. Там же. С. 264.

143) Ролова А.Д. Там же.

144) Норвич Джон. «История Венецианской  республики». М. изд. АСТ. 2010. С. 502.

145) Бродель Фернан. «Динамика капитализма». С. 121.

146) Источник:
147 Источник: https://www.ohtuleht.ee/198641/blair-puhkab-taas-itaalias

148) – Источник: https://elenagardi.livejournal.com/34394.html

149) Источник: https://elenagardi.livejournal.com/34394.html

150) Бродель Фернан. «Очерки истории». М. «Альма Матер». 2015. С. 183, 184.

151) Источник: https://www.ohtuleht.ee/198641/blair-puhkab-taas-itaalias

152) Источник:
153) Источник:
154) ФИНАНСОВАЯ  ГРАМОТНОСТЬ:
155) «Настоящее глубинное государство, итальянские кланы, управляющие миром, о которых мало кто знает! Источник: http://wwnews.ru/2020/08/26/

156) Там же: «Настоящее глубинное государство…»

157) Там же: «Настоящее глубинное государство…»

158) «Итальянские аристократическе династии и их роль в становлении капитализма в Европе»:

159) Там же: «Итальянские аристократические династии…»

160) Источник: http://www.balbifamily.com/balbisfamous.htm

161) Там же: «Итальянские аристократические династии…»

162) «Русь изначальная»:
163) «Глубинное государство черной аристократии»:
164) Там же: «Глубинное государство черной аристократии».

165) Источник: https://en.wikipedia.org/wiki/Rathkeale_Rovers
166) «Семьи владеющие миром. Заключение. Часть 1»:
167) Там же: «Семьи владеющие миром. Заключение. Часть 1».

168) Там же: «Семьи владеющие миром. Заключение. Часть 1».

169) Там же: «Глубинное государство черной аристократии».

170) Рутенбург В.И. «Италия и Европа накануне нового времени». Изд. «Наука» . 1974. С. 57-58.

171) «Генузская и венецианская модель управления миром»:
172) Бродель Фернан. «Динамика капитализма». Смоленск. Изд. «Полиграмма». 1993. С. 70-71.

173) Бродель Фернан. Там же. С. 120-121.

174) «Глубинное государство черной аристократии»:
175) «Семьи владеющие миром. Заключение. Часть1»:
176) Финансовая грамотность: «Мы владеем всем! Часть 6»:
177) «Настоящее глубинное государство, итальянские кланы, управляющие миром»: http://wwnews.ru/2020/08/26/

178) Источник: 179) Источник: https://kioskerman.com.ar/baru/
180) Источник: https:// cyberpedia.su/27x72b7.html

181) Источник: «Морское право и ваше рабоство через административные конвенции»: https://cont.ws/@elenavr/2784643?ysclid=lw86hf1aq1119667612