Колдунья и балет

Колдунья и балет
Татьяна Николаевна выругалась про себя. Только бы не треснула, как в прошлый раз! Жаль стула, мамина память, и потом, никому же не объяснишь, что это из-за нее, потому что она опять вцепилась в деревянную лакированную спинку, как утопающий – в спасительный шест. Да еще и легла на нее всей массой (с утра весы показали 81!). Дура. Засмотрелась на экран. Как же это у них выходит? И музыка такая классная. И сами они почти невесомые, сущие мотыльки… Хотя вон хореографу, наверное, лет не меньше чем самой Татьяне Николаевне.
 
А костюмы у них. Сказка.  Ну хоть не смотри, совсем не смотри на себя в зеркало гардероба, да, вот такой у нее импровизированный танцзал… Разлетающиеся полы махрового халата, рваный подследник, и эти нелепые, покрытые лиловыми сосудиками, плохо выбритые ноги в самодельном плие. Вообще мимо музыки и задорного голоса с экрана. Она сошла с ума, так все говорят. Татьяна Николаевна и сама почти поверила. Но что-то заставило ее позвонить по объявлению и купить с рук все семь дисков с видеозанятиями для поздних начинающих. Для таких же клуш, как она. Сущие копейки, убеждала Татьяна Николаевна сама себя, грех было не взять, и она молодец – за две недели три занятия уже попрактиковала.

Еще плие. Снова этот адский хруст. Беруши, что ли, купить, чтобы вставлять их в уши и не слышать свои же колени. Как левое опухло. И сердце, подпрыгнув, забилось. Она поставила видео на паузу, перевела дыхание и посмотрела наверх. Над телевизором, на выцветших обоях, висела радужно-голубая, искрящаяся алмазами мозаика с пуантами. Подарок от коллектива по случаю ее ухода с работы. Провожали с намеком: на пенсии появится время осуществить давние мечты! Ага, как же... Появилось. Но нет, не зря Татьяна Николаевна потратила время и деньги. Нужно продолжать! И она вновь неловко присела, облокачиваясь на стул. Голени слабые, вот потому она на них и не удерживается, вместо этого наваливается на предательскую деревяшку… что за запах?..

…Борщ горел. В телевизоре скакали начинающие старые, но еще вполне бодренькие, балерины. Татьяна Николаевна, всплеснув руками, заметалась туда-сюда и забыла нажать на кнопку пульта – он так и торчал из кармана халата. В дверном замке заскрипел ключ. Это могла быть только Лиза.
***

Ни обычного «мамуль, привет», ни даже «чем тут опять воняет». Без слов опустилась на пуфик прихожей, сняла красивые, но неудобные босоножки на каблуке, вытянула ноги и застыла, разглядывая красные распухшие косточки. По выражению Лизиного лица Татьяна Николаевна поняла – можно не спрашивать. Очередной пролет. Пройдя на кухню, дочь покосилась на обугленные кусочки борща, но ничего не сказала и распахнула холодильник. В морозилке стояло ведерко любимого Лизой ванильного мороженого. Она начала есть из заиндевелого стакана, с силой отковыривая столовой ложкой и погружая в рот еще дымящиеся от холода миниатюрные ледяные горки. Жуя, выговорила:   
– ХГЧ еще меньше, чем в прошлый раз… Как вечером Олегу скажу?
– И что? – спросила Татьяна Николаевна. – Еще будете пытаться?
– Мам, честно, - Лиза зачерпнула очередную сладко пахнущую ложку, – у меня уже весь живот в синяках от этих уколов. И денег в обрез. А ему прям надо этого наследника, он зациклился.
– Лизонька, ну это же у тебя двое, а у Олега нету. И он молодой еще. Конечно, ему надо. А ты погоди переживать. Если судьба - может, оно само как-нибудь, без протоколов…
– Не будет само, - усмехнулась Лиза, - мне скоро сорок натикает. Знаешь, мам, я у ясновидящей была, – Татьяна Николаевна поморщилась. – Она все-таки увидела обстоятельства рождения третьего! Правда, не очень четко. Еще сказала про блондинку… - Лиза понизила голос и отчаянно зашептала: – Рядом с ним другая, молодая, белые длинные волосы. Вот я так и чувствовала. Это Вика! Волосы на коврике! Она записалась к Олегу на индивидуальные тренировки!
– Опять ты со своей ревностью, - Татьяна Николаевна посмотрела на дочь, обычно бледную, но сейчас потемневшую лицом. – Дома без дела сидишь, вот и лезет всякое в голову. Подумай о чем-нибудь другом, переключись. Сегодня Глеб с Эвелиной возвращаются с отдыха! Ты забыла?
– Помню, помню, - Лиза шмякнула пустой стакан в раковину и вытерла полотенчиком рот. – Ну мам… Я о них не забываю ни на секунду. Но, может, они еще у тебя поживут немножко? А мы с Олегом вдвоем побудем?
– Мне мои внуки никогда не мешают. Правда, им тесновато в одной комнате.  И уроки еще не закончились.
– Ай, последние дни остались, оценки за год проставили, пора на каникулы! Я вот только не знаю… - Лиза снова резко сменила тему разговора, - какую лучше свечку у ясновидящей заказать. На верность или на рождение ребенка? Как думаешь?
– Я про другое думаю. Чем мне ребят кормить, до пенсии больше недели. Помогли бы, что ли.
– Не драматизируй, - дочь мотнула головой в сторону холодильника, - там две курицы лежат, я видела, и мешок картошки с дачи. Огурцов стоит банка. Мам, ну ты же знаешь – анализы дорогие, Олег работает до позднего вечера. Все алименты мы потратили на продукты…
Из комнаты донеслись бодрые звуки танца, и Татьяна Николаевна поспешила на них, вспомнив, что не выключила телевизор. Лиза, шаркая, пошла вслед за ней.
– Всё ногами машешь?
Татьяна Николаевна резко выдернула вилку из розетки. Она забыла, что пульт лежит в кармане халата.
– Разве от этого кому-то плохо? Я маленькая так танцевать мечтала. Но меня не взяли. И молодая тоже хотела, и когда ты была…
– Скажи еще, я тебе не давала, - фыркнула Лиза. - И замуж не пускала. Давай, давай. Висело мочало, начинай сначала.
– Лизонька, я давно уже так не думаю! Было бы за кого… попадись человек хороший… разве я и с тобой бы не вышла? Не случилось как-то, после твоего отца. Родители умерли, с сестрой мало общаемся. Вот и получается, что одна ты у меня да внуки… так вам хочу счастья.
– Он - мое счастье, – дочь закатила глаза и заломила маленькие мягкие руки. А потом, вздохнув, продолжила, спокойно и даже устало: - Еще ни с кем, как с Олегом, мне так хорошо не было. Если меня вообще кто-нибудь когда-нибудь любил, то только он. Он меня своей маленькой называет! Мам, он меня бросит, если не рожу. А я без него не смогу существовать. Мне кажется, я умру…
Татьяна Николаевна с волнением смотрела на отекшее, без макияжа, Лизино лицо и руки, теребящие край диванного покрывала. Дочь, которая никогда не была красавицей, еще больше подурнела. Красивыми в ней были, пожалуй, только большие, выпуклые, нежно-фиолетовые глаза – обрамленные загнутыми ресницами, они делали ее похожей на изумленную рыбку. Сейчас Лизины глаза покраснели и заплыли, в них прыгали колючие злые искры.
– Лиза, мне жаль твоего здоровья. Кто, если не мама, тебя пожалеет? Гормоны бесследно не пройдут. Странно, как Олег не понимает… Подумай еще! Может, твоя подружка Наташа права? Бог не хочет этого ребенка?
– Это ты не хочешь!  – выкрикнула Лиза, оставив в покое покрывало. Ее глаза еще больше налились кровью. – Тебе не нравится Олег, ты настраиваешь против него не только меня, но и моих детей… - Господи, как только у тебя язык поворачивается, хотела сказать Татьяна Николаевна, но сердце снова забилось так, что пришлось ухватиться за кстати подвернувшийся стул. Но Лизу несло дальше: - Может, и недаром Олег про тебя сказал, что ты… колдовством занимаешься, потому что не хочешь, чтобы мы были вместе.
– Чем, он сказал, я занимаюсь?.. Колдов… - мать не смогла выговорить до конца, побелев и тяжело дыша, она отпустила стул и села на диван. Но зачем, зачем, хотела она сказать, зачем ей Лизино одиночество с двумя детьми на шее, она ведь никакой не враг и зла никому не желает, – и не смогла, из горла вырвался только хрип, и вот уже ее руки затеребили ткань, а грудь тяжело задышала.
 – Мама! – Лиза отчаянно затормошила ее за плечи. – Мам, ты чего? Мам, ну прости меня, я сама не понимаю, чего несу… Где тут у тебя нитроглицерин, я забыла? Где?!

***
Едва полегчало, Татьяна Николаевна пошла размораживать курицу. Перед этим Лиза отругала ее за просроченное лекарство и сбегала в аптеку за новым. Посидела с матерью. На ужин не осталась, чтобы лишний раз не встречаться с бывшим мужем, отцом ее дочери, который привез обоих детей с совместного отдыха. Впрочем, и Борис забежал меньше чем на минуту, едва ответив на церемонный кивок бывшей тещи.
Глеб и Эвелина не бросились к бабушке с объятиями – уже большие. Долговязый четырнадцатилетний Глеб, загорелый дочерна, как южанин, бережно поставил на комод небольшую изящную статуэтку дельфина. Эвелина, тремя годами младше, прыщеватая, расплывчатая, с жидким хвостиком волос, прикрепила к холодильнику пластиковый магнитик с песком внутри – Татьяна Николаевна ужаснулась дикому черно-розовому маникюру и татуировкам. «Это же мехенди, - снисходительно пояснила внучка, - они ненадолго». Чем старше становились ребята, тем больше в них проявлялось сходства с отцами.
– Ура, хоть мяса пожрем, - Глеб зачавкал оторванной от курицы мясистой ножкой. – Наконец-то!
– Тебе не хватило шведского стола? – Эвелина подняла глаза от вилки, которой она ковырялась в тарелке.
 – Так мне в июле к бате ехать, в мастерской помогать, - вздохнул Глеб. – Как раз будет пост. У моего бати почти круглый год пост. Можно подохнуть с голоду. А этот мамин Олежа опять потребует какой-нибудь веганской еды.
Сестра захихикала.
– Никогда не забуду, как он нас построил и начал читать лекцию по ЗОЖ.
– Манал я евоные лекции, - огрызнулся брат.
– Тихо, - вмешалась в разговор Татьяна Николаевна, - что это за слова - манал? И его, а не евоные. Ешьте спокойно.
– Кстати говоря, – Эвелина отложила вилку и пристукнула кулачком по столу, - он не имеет права читать такие лекции, потому что он не медик, а спортсмен! Я с папой консультировалась. Папа сказал, что это бред полный и ущемление прав ребенка!
– Ладно, ущемленные, - снова прервала бабушка, - расскажите лучше, как отдохнули.
Глеб выбросил вперед руку с поднятым вверх большим пальцем.
– Не Мармарис, конечно… - протянула Эвелина. – По сервису наш юг проигрывает турецкому. Отель - совок полный, бассейн мелкий. (При слове «совок» Татьяна Николаевна дернула бровью, однако промолчала.) Но ему да, нормально, - девочка кивнула на брата. – Он у нас неизбалованный. Первый раз на море.
– Ты задолбала, – Глеб толкнул сестру под столом коленкой, в ответ она, зашипев как кошка, двинула его массивным плечом и чуть не столкнула с табуретки. Бабушка только вздохнула, собрала грязные тарелки и, встав из-за стола, положила их в раковину.
… Дети по очереди заглядывали в приоткрытую дверь, то и дело шикая и отталкивая друг друга. Несколько раз Эвелина едва удерживалась, чтобы не прыснуть со смеху.
– Чего там? 
– Ба тренируется, -  она попыталась подняться на цыпочки и взмахнула разрисованными руками с бледной веснушчатой кожей. Глядя на сестру, Глеб невольно прыснул.
– Что я говорил? Прав я был?!
– Прав, - Эвелина не любила соглашаться с братом. – Кажется, она и в самом деле готовится.
– Значит, теперь будем ждать… - заговорщически заключил Глеб. – Должно получиться!

***
Рекламная листовка лежала на столе, покрытом вязаной скатертью. («Не листовка, а проспект», поправила Эвелина.) Картинка выглядела как приглашение в иную, такую привлекательную для Татьяны Николаевны реальность. Стройные пожилые дамы в нарядных пачках грациозно изгибались в поклонах, ухоженные, освещенные софитами лица излучали восторг. «Где и на что я куплю такую одежду для сцены? – вертелось в голове. – Мне даже на просмотр пойти не в чем! А ведь он через две недели». Но главное, она всё верно поняла, и это никакая не ошибка, Глеб ей растолковал. В студии выделили несколько бесплатных мест для начинающих старше 60. Возьмут, разумеется, не всех, а только тех, чье выступление впечатлит приемную комиссию на открытом просмотре. От студии до ее дома – несколько автобусных остановок. Ездить будет недалеко. «Давай, ба, это шанс!» - убеждал внук, но Татьяна Николаевна лишь растерянно моргала. Ей и правда всё это можно?

Под столом стояли прижатые друг к другу большие пакеты с полотенцами и бельем. Новые комплекты, хлопок, веселенькие расцветки, ухватила в свое время. Им не надо! На днях Лиза принесла материн подарок обратно, мялась, потом промямлила: «Олег порчи боится», - «Какой порчи?» – «Этой самой… постельной…» - дочь то ли хихикнула, то ли всхлипнула.
– Ах да, я же и забыла, что колдунья. Ну а ты? Доча, ты правда во всё это веришь? Что я вам зла желаю?
Лиза моргала воспаленными блекло-сиреневыми глазами.
– Не понимаю я уже ничего. Ясновидящая посоветовала не свечку, а привязку егильета Олегу сделать. Она еще эффективней.
– Почем же нынче завязать этот… еби… льет? – теперь заморгала Татьяна Николаевна, точно так же не понимая, смеяться ей или плакать.
–  Там со скидкой! Вот, кстати… - Лиза достала из заднего кармана джинсов ворох оранжевых и салатовых купюр и протянула матери. – Я подхалтурила. Это моим птенчикам! Оплатишь кружок робототехники, занятия будут до конца июня. Эвелину к аллергологу, Глебу кроссовки летние… Ну и так, покушать. Сильно они скучают? Спрашивают про меня?
– Да, - солгала Татьяна Николаевна. Она положила деньги под хрустальную вазу на комоде. – Спасибо.
– Мамуль, извини, но можно я пока к вам приходить не буду? Он не разрешает.
– А как он узнает, что ты тут была?
– Он всё про меня знает. Насквозь видит. Я не могу соврать ему даже в мелочи – сразу поймет… Ведь мы одно целое! В этом сущность любви! Я и перед ним виновата, и перед тобой.  Мам, что мне делать?
 
***
«Что мне делать?» Пока решения, как и чем помочь дочери, не было.
...Трехлетняя Лизонька на пожелтевшем фото, платье с кружевами и рюшами, маленькие пухлые губки. Портниха по специальности, Татьяна Николаевна шила и кроила с 15 лет, одевая дочку как принцессу. Историями про принцесс Лиза с малолетства заслушивалась – Золушка, Белоснежка, Русалочка, - и переодевалась в героинь, и рисовала их. Много лет мать и дочь жили как подружки, вдвоем. Лизин отец бросил беременную невесту – его родители прочили сыну кого-то побогаче и поинтеллигентнее. Дочку, однако, признал - даже приезжал поглядеть на нее.

Родители и сестра, осудив Татьяну за решение оставить ребенка, надолго отвернулись от нее. Рожать пришлось на свой страх и риск, а потом скитаться с дочкой по съемным квартирам, прежде чем удалось заработать на собственное жилье.
Мама не помнилась Лизе расстроенной или озабоченной. Жили скромно, но весело. Переезды воспринимали как приключения: внезапно срывались и неслись на новое место, где, как верилось, ждет что-то хорошее! По вечерам мама с дочкой читали вслух, пели, разыгрывали сценки. В доме было полно книг, кукол, тряпья – Татьяна Николаевна трудилась в ателье, где одевались состоятельные женщины, – брала частные заказы, иногда и засыпала за «зингером». Лиза, крадучись как мышка, поднимала упавшие очки и накрывала маму клетчатым одеяльцем. Когда ателье закрылось, Татьяне Николаевне было уже под пятьдесят, вот тут и выпала счастливая карта: работа гардеробщицей в театре.

Целых десять лет в окружении красоты и творчества!.. Запахи бархата, картона, паркетных досок, пыли, пудры пьянили ее. Она знала всех звезд театральных подмостков города, не пропускала ни одной премьеры, складывала в отдельный дерматиновый ридикюль афиши, программки, автографы. И, конечно, обожала бесплатные, особенно гастрольные, спектакли, а всего больше балет... Ее, шестилетку, как гадкого утенка, отбраковали в школе балерин - да и сестра старшая подлила масла в огонь, сказав, что Танька похожа на тумбочку. Гадкий утенок, к сожалению, вырос в гадкую утку. Столь же приземистой и коротконогой получилась и Лизонька, хорошо хоть желание танцевать отсутствовало у нее напрочь. Ей даже не понравилась, как многим девочкам, Мари в «Щелкунчике». Татьяна Николаевна копила несколько месяцев, чтобы сводить дочку под Новый год на балет.

Училась Лиза средненько, единственное, что увлекало, - вышивка и книжки про любовь. Склонность к фантазированию и лжи появилась в четвертом классе: к Лизе как-то пришли девочки со двора посмотреть на лошадь, которая живет у них на балконе, пасется под балконом и питается скошенной газонной травой и ветками кустов, а по вечерам Лиза катается на ней по дорожкам парка. Дочери дома не было, и Татьяне Николаевне пришлось сказать, что от такой пищи у коня разболелся живот и его увезли в ветлечебницу. Став постарше, Лиза выдумала себе сперва заграничную подружку, что присылает ей красивые платья и пахучие жвачки в ярких обертках (на самом деле все наряды шила мама), а потом и возлюбленного-итальянца, к которому она скоро поедет в гости. Раскрыв обман, девчонки из класса стали насмехаться над Лизой. Только две подружки из параллельного, Женя с Дашей, за нее заступились, а школьный психолог посоветовала начать сочинять романы о любви. Лиза с упоением погрузилась в это занятие, но вскоре забросила. Татьяна Николаевна хранила тетрадку с Лизиным произведением, которое начиналось так: «Принц Франческо, застигнутый вестью о землетрясении, побледнел и с ужасом упал на колени…» - и неизвестно, было ли закончено.

Вслед за Женей и Дашей Лиза потянулась сдавать вступительные экзамены на филфак и… в отличие от них, провалилась. Не хватило пары баллов. Татьяна Николаевна пошла на компромисс с собственной гордостью и достала блокнот с номером Лизиного отца. Он уже давно жил с другой семьей – однако приехал, скептически оглядел поживший кухонный гарнитур и положил на клеенчатый стол пухлую «котлету» денег. В кухню бочком протиснулась Лиза, сказала «Здрасьте». На прощанье отец написал в блокнот еще и номер мобильника. Татьяна Николаевна звонила еще дважды: сообщить о рождении сначала Глеба, потом Эвелины. Оба раза он говорил спасибо.
 
После получения диплома Лиза немного поработала журналистом, но после двух серьезных ошибок в материалах была разжалована в наборщики. Это было не так увлекательно, и платили мало. Захотелось замуж. Наташа, с которой они подружились в университете, посоветовала попросить жениха у святой Матроны, чьи мощи вот-вот должны были привезти в город. В длиннющей очереди к мощам Лиза познакомилась с ровесником, 26-летним Игорем, который пришел помолиться об обретении невесты. Игорь работал столяром, собирался открыть собственную мастерскую. История начиналась как сказка.

Но после свадьбы и венчания, с наступлением довольно тяжелой, с токсикозом, беременности Лиза начала понимать, что вряд ли уживется с супругом. Красивый, с квадратной челюстью, большими руками, которые, казалось, могли сделать по дому всё, Игорь оказался сущим деспотом, который требовал от жены повиновения и не терпел возражений. Он то и дело ссылался на отцов церкви, причем все их высказывания почему-то сводились к одному: муж – глава семьи, а ее, Лизина, задача всячески угождать ему и не прекословить. Татьяна Николаевна не узнавала дочь: Лиза сменила джинсы на длинную юбку, выкинула любимые лаки для ногтей, выходила из дома только на прогулку с маленьким Глебом да в храм, ходила опустив глаза и, обычно болтливая, редко и еле-еле роняла: «не благословляется», «искушение», «как Бог управит»… Однажды она привела внука в гости и (Татьяна Николаевна заметила) надолго задержалась у зеркала, но не смогла замаскировать кремом лиловеющий под глазом свежий синяк, а на вопрос, откуда он, не нашлась что ответить. Четырехлетний Глеб, вытирая ей щеки рукавом курточки, лопотал что-то, как папа маму «воспитывал», мама «распустилась». Оказалось, Игорь приложил Лизу кулаком, когда узнал о тайной вылазке с подружками в кафе. Татьяна Николаевна набрала номер зятя и сообщила, что дочь и внук больше с ним жить не будут. «А еще верующий», - горько укорила она, выслушав все возмущения, и больше ничего не сказав, положила трубку. Игорь сразу подал на развод, через полгода женился снова – на воцерковленной женщине с детьми, поселился с ними в деревне. Глеб проводил в новой папиной семье выходные и каникулы, но Татьяна Николаевна понимала, что ему там не очень-то рады, потому что Игорь занимается своими новыми детишками.  Она понимала и то, как тянется к отцу этот красивый и очень упрямый мальчишка.

Лиза рассталась с Игорем, будучи беременной вторым. Едва дочь заикнулась об аборте, Татьяна Николаевна, подняв вверх указательный палец, строго покачала головой, а потом погладила дочку по руке: как-нибудь справимся. Ребенок, однако, так и не родился («Как чувствовал, что он здесь лишний», - обронила Татьяна Николаевна, и Лиза с ней согласилась.) Беременность замерла на маленьком сроке, Лиза попала на чистку к известному в городе гинекологу, профессору Векслеру, с которым, едва придя в себя после операции, закрутила бешеный роман. Они расписались практически сразу. Бориса тронули эти покорные сиренево-лиловые глаза, мягкие руки, голубиный голосок и готовность жить только им одним. Лиза с большой радостью переименовала себя из Приходько, по первому мужу, в Векслер, гордилась новой фамилией, сохранив ее и после второго развода. Расставание случилось по причине огромной любвеобильности немолодого, полного, рыжеватого профессора. Хотя Борис сразу предупредил Лизу, что брак будет открытым – ну вот такой вот он человек, что не может спокойно пройти мимо женской красоты, а уж красот перед ним, в силу профессии, развертывается каждый день достаточно. Лиза терпела. Пока однажды не вернулась к матери - уже с двумя детьми и рюкзаком за плечами. Рядом стоял – руки в карманы – Глеб, на руках посапывала полугодовалая Эвелина. Положив спящую девочку на диван, Лиза достала из рюкзака и показала матери справку: оказалось, она подхватила какую-то половую мерзость, от которой надо будет долго и тяжело лечиться, теперь уже, конечно, у другого гинеколога, а не у Бориса. «Дай его телефон, я наизусть не помню». Набрав номер второго зятя, Татьяна Николаевна закончила свой десятиминутный монолог горькими словами: «А еще доктор».

Внучка, подрастая, тревожила Татьяну Николаевну не меньше чем внук. Ей очень не нравилось внучкино имя, ей казалось, что оно дано некрасивой девочке в насмешку, но Лиза упорно защищала свой выбор: «Мам, пусть у нее будут красивыми хотя бы имя с фамилией…»  Дети долго не терпели и не принимали друг друга, между ними вспыхивали стычки, даже драки. Эвелина поражала своеобразным, подвижным умом, затыкая за пояс старшего брата в решении задачек по математике и физике из его учебника. Лиза однажды процитировала ее сочинение: «Когда я вырасту, то изобрету универсальное лекарство от рака, чтобы помочь человечеству. Если это не принесет мне денег, то займусь либо ракетами, либо роботами». Со временем брат и сестра научились хотя бы немного понимать друг друга. Эвелина, в отличие от брата, была у своего папы любимицей. Борис и уже взрослые дети от предыдущего брака обожали девочку, не обделяли ее ни общением, ни заботой. Неплохо относились они и к Глебу, который, поначалу огрызаясь на отчима, со временем начал здороваться с Борисом и принимать его подарки. «С Игоря как с козла молока», – жаловалась Лиза.
 
Почти десять лет они жили в одной квартире, в тесноте да не в обиде, вчетвером. Лиза делила большую комнату с матерью, детям отдали другую, поменьше. В новые отношения дочь, дважды обжегшись, вступать не торопилась, но когда в ее жизни появился молодой фитнес-инструктор Олег – не раздумывая переехала к нему.
Потянулись за ней и Глеб с Эвелиной: им пообещали каждому по комнате в частном доме, после того как мама и отчим поженятся. А поженятся они при одном условии… Лиза влюбилась как восемнадцатилетняя и не понимала, что для нее будет страшнее – если она выполнит это условие или если она его не выполнит. С одобрения Олега в ход шли чудотворные иконы, красные нитки, матерчатые куколки, свечки, какие-то индийские благовония... И три дорогостоящих пустых протокола. И порча на бесплодие – от нее, от матери.

Что же делать? Ответа Татьяна Николаевна не находила. Она листала огромный, похожий на фолиант, семейный альбом. После фотографий внучат и маленькой Лизы стали попадаться более старые снимки ее самой. Вот они с сестрой на отдыхе в Евпатории. «И вовсе не тумбочка, - подумала вдруг она, глядя на себя в купальнике, - почему я не танцевала тогда? Я выглядела не хуже сестры и могла, могла!» А вот пожелтевшая журнальная вырезка со статьей про ее юношеского кумира: знаменитую Наталию Бессмертнову в роли Жизели. Глаза. Крупным планом. Сцена безумия героини. И сейчас… Татьяна Николаевна вздрогнула, до того выражение лица балерины напомнило ей выражение лица Лизы. Она неделю не видела дочь. Более того, Лиза не звонила и не брала трубку.

«И сейчас я буду танцевать, – после короткой внутренней борьбы решила она. – А то умру, так и не побывав Жизелью. Нет. Жизель – это Лиза… А я… я просто хочу танцевать. И буду, чтобы помочь ей и себе».

Татьяна Николаевна захлопнула альбом и проверила, на месте ли справка. Участковая врачиха написала, что ее артроз, гипертония и диабет – не помеха для посильных занятий. Потом снова подошла к телевизору и включила кассету с записью тренировок, придвинула стул. Зачем-то погладила его деревянную спинку. Заиграла знакомая музыка. До просмотра оставалось пять дней.

***
- Хоть бы взяли, хоть бы взяли… -  твердил Глеб. Он крестился и мерил шагами комнату. Остановился у окна и вдохнул через форточку июньский ветерок, пахнущий близким дождем. Эвелина, сидя по-турецки на софе, наблюдала за братом.
- Что-то я сомневаюсь в успехе этой затеи, - фыркнула она. – Бабан - старая больная женщина. Вдруг упадет прямо на сцене. Разве таких принимают в балерины бесплатно?
– Никуда она не упадет. Это легкий балет, специальный. И не такая уж она и старая. Вон я читал, Плисецкая до 70 лет плясала!
– Не плясала, а танцевала, - поправила сестра. – Но Плисецкая артистка, а не портниха! Ты притащил бабушке этот проспект, чтобы поиздеваться над ней? 
– Я сначала… - Глеб покраснел, - хотел, чтобы она куда-нибудь из дома почаще уходила. Прекратила таскать нас на дачу, пилить меня за бардак и мучить задачками… И не встречала с робототехники, как мелких. Перед ребятами стремно. А она реально заинтересовалась, целыми днями смотрит свои танцы. И я подумал – а правда, пусть на просмотр сходит! Может, у нее мечта сбудется!
– Боюсь, что бабушке скоро найдут другую задачу, - задумчиво произнесла Эвелина.
– Какую это? – прищурился брат.
– Посадят в няньки к новому члену семьи, например... Лучше танцы.
– А, маленький г..юк, которого они так хотят получить. Нафик он нужен. Ты тоже так думаешь?
– Маму жалко, - кивнула Эвелина. – Она мне несколько раз звонила. Грустная. И по-моему, они еще и с бабушкой поссорились.
– И мне звонила, и тоже грустная. Спросила, как там бабушка. Хоть бы его не было, хоть бы его не было… - Глеб снова поднял руку, хотел перекреститься, но вместо этого начал расчесывать прыщ на лбу. Потекла кровь, и он выматерился.
– Если он все-таки родится, точно никому будет не до нас, - заметила Эвелина. – И две отдельные комнаты будут нашими!
– Это да, – согласился Глеб, размазывая пол лбу кровь. – А маму реально жалко. И бабушку. Потом, у твоего бати квартира вон какая большая и комната у тебя в ней есть своя, тоже большая… Куда тебе еще?
– Слушай, - Эвелина резко поднялась с софы, так что она скрипнула, и подошла к окну, возле которого стоял брат. - Кажется, я нашла способ их помирить. Давай пригласим маму на бабушкин просмотр!
– Думаешь, пойдет?
Сестра достала из косметички чистую бумажную салфетку и, подойдя и привстав на цыпочки, промокнула ему лоб. А потом обработала ранку другой салфеткой, спиртовой. Она тут же выбросила мусор в специальный пластиковый контейнер, который стоял на ее тумбочке рядом с софой: Эвелина любила порядок.
– Мы ее очень об этом попросим.

***
Лиза стояла под навесом большого, советского времени постройки здания с колоннами. На входе висели афиши и объявления. Рабочая, 35 – это же Дом культуры? Она достала телефон и сверилась с СМС от дочери: всё верно, там был обозначен этот адрес. И время: 16.00. Почему они здесь, почему это «очень важно» и почему ей надо «обязательно» сюда подойти?

О чем думаешь, когда возвращаешься домой, а там никого? Телефоны Татьяны Николаевны и детей молчали. Вдвинув в прихожую большой кофр с вещами и сменив босоножки с каблуками на удобные разношенные кроссовки, выскочила в подъезд, потом на улицу – где все? Встретившиеся соседи качали головами. Пробежала все окрестные магазины, рынок, позвонила друзьям Глеба и Эвелины. Никто не знал, где они. Маме стало плохо? Что-то с детьми? Ах да, - вспомнилось ей, - сегодня же робототехника и она, должно быть, снова решила проводить внуков на занятие… Ну как отучить ее от этого?! Но и в кружке сказали, что сегодня Глеб и Эвелина не приходили. Лиза стояла, растерянно обводя глазами деревья, дома и мчащие по теплым лужам машины, тяжело дышала. В кармане плаща зажужжал телефон: СМС. Она тут же вскочила в уезжающий автобус и поехала на Рабочую. У Дома культуры взглянула на часы. 16.10. И трубки не берут.

Лиза оглянулась, не идет ли кто, вытащила пачку ментоловых сигарет, задымила, облокотившись на колонну. Как у матери, у нее с молодых лет болели ноги, как всегда в тяжелых ситуациях, хотелось сладкого, но в кармане не было ни копейки. Попросить Наташку скинуть на стаканчик капучино? Опять? Нет, стыдно. «Наташа - мои ум и совесть», -  подумала Лиза, тут же вспомнив и других подружек. Наверное, она плохая подруга: всем девчонкам - хоть однажды, хоть в чем-то - завидовала. Женька одаренная и красивая, к ней тянутся люди. Дашка честная, великодушная и умеет пробивать головой стены. Лишь она... Какая роль у нее на этой земле?
 
В кармане снова задребезжал телефон: Эвелина. Дымящий окурок упал мимо урны. Дети спешили к ней и наперебой тянули ее за рукава, влекли к входу в здание.
– Где ты ходишь? Скорее в зал! – крикнул Глеб.
– В какой зал?
– На просмотр, – пояснила Эвелина. – Как ты не понимаешь? Зря, что ли, мы робототехнику прогуляли?
– Манал я этих роботов! – вскинулся брат. - Делай их одна! Я футбол люблю!
– Хватит вам! Бабушка, бабушка где? – тормошила их Лиза.
– Бабушка уже, должно быть, на сцене. Скорее в зал, а то пропустим!

***
В полупустом и слабоосвещенном зрительном зале пахло крепкими духами, звучала музыка – нежные, грустные мелодии чередовались с энергичными. На сцену одна за другой выходили танцовщицы и показывали, что могут, приемной комиссии, которая сидела прямо на сцене, за отдельным столиком, прерывая выступающих кивками, хлопками и словом спасибо. Оценивали выступления две женщины, пожилая и молодая, и один мужчина.

У сцены, справа и слева, небольшими кучками толпились претендентки - все от 50 и старше. Кто-то держался в одиночку, некоторые шептались, пересмеивались. Двух или трех сопровождали мужчины. Как только ведущая объявляла, кто выступает, а кому готовиться, одна из танцовщиц появлялась на сцене, другая шла за кулисы. Лиза с ребятами тоже подошли к сцене, поискали глазами бабушку.
 
– А Олег что, не захотел прийти? – спросила Эвелина. – Я так и думала.
– Я ушла от него. Насовсем. У Наташки ночевала, - призналась Лиза. – Проревела всю ночь. Но как видите - живая.
Эвелина подошла к матери поближе и взяла ее за руку. Глеб, тяжело вздохнув, тоже придвинулся и положил кудлатую черную голову ей на плечо. Над пустой сценой светился небольшой одинокий диско-шар.
 
- Ну и где?.. – нарушила тишину Лиза и осеклась, потому что в одной из членов приемной комиссии признала ее. На сцене сидела та самая Вика, пила из стакана воду. Молодая блондинка-хореограф, неравнодушная к фитнес-тренерам и, видимо, опередившая ее, Лизу. Накануне утром Олег сказал ей, что Вика беременна. Надо же, она и здесь! Никуда от нее не уйти! Подумать только, она будет оценивать ее маму! Это было таким абсурдом, что у Лизы вырвался смешок – да такой, что на нее стоящие оглянулись впереди зрители. Она указывала пальцем на сцену и хохотала. И не сразу смогла остановиться – смеялась, пока Эвелина не всадила свои длиннющие ногти ей в плечо: да замолчи уже!
 
Объявили следующее выступление. «Как объяснить, - думала пристыженная Лиза, - что я не над ней, не над ней…» Кроме нее, в зале никто не смеялся. Люди смотрели на сцену, где в заплатанном тренировочном костюме, впервые в жизни, стояла, подняв высоко вверх руки, ее мать.