Пролог к задуманному Перекати камень

Плот ткнулся в пологий берег, и камни мягкой трелью зашелестели, потревоженные его тяжелым срубом.

Наум Касаткин открыл глаза. Он ничего не увидел и сдвинул закрывающий его с головой овечий тулуп до подбородка. Холодный рассветный сентябрьский воздух тут же схватил его за волосы, облизнул распаренный лоб и полез было в нос, но человек, спохватившись, снова укрылся, оставив неприкрытым лишь один глаз. Лицо его утонуло в духовитой овечьей шерсти, вернувшись в былой уют нагретой утробы. Он повращал зеленым, под густой бровью, глазом, увидел синее безоблачное высокое небо, разноцветье стены прибрежного леса, нависающего над невысоким, в человеческий рост, обрывом, и широкий берег реки, усыпанный галькой, жемчугом переливающейся от утренней росы.

“Здоро;во ночевали!” - услышал он позади себя, повернул голову и из-под овчины посмотрел на потревожившего его.

Антип Ряпин, приложившись щекой к большим кистям рук своих, прочно державшим шест на уровне головы, стоял на корме и глядел с улыбкой на напарника. Черной кочкой торчала на макушке явно малая ему линялая шапка-треух, из под которой выбивались русые, давно не стриженные и не чесанные волосы, пропитанные потом. Латаный во многих местах тулупчик Антипа был расстегнут на груди, и в эту прореху от его разгоряченного работой тела струился наружу пар.

Касаткин поднялся на локте, нехотя скинул свой покров, выпустив накопившееся за ночь тепло, расчесал пятерней сбившиеся на лицо волосы. Подтянувшись, наклонился над краем плота, черпнул ладонью речной холодной воды и пару раз плеснул на лицо, смывая приторный овечий дух тулупа, прилипший и не отпускающий ото сна.

- Чего встали? - угрюмо, без приветствия спросил Наум, не поднимая головы. С его слежавшейся бороды лилась струями вода. Среди разбегающихся от капель кругов, он увидел свое отражение, как морок, дрожащее на поверхности реки, и провел по нему рукой, будто желая разогнать это неприятное ему видение.

Увидев, что собеседник его не в духе, Антип больше не смотрел на него, и вместо этого, задрав голову, щурился, подставляя лицо лучам пока еще ласкового солнца.

- Чего-то смотрят. - не глядя, ответил Антип.
Наум сжал бороду в кулак, выжал и сгорбившись сел, вытирая руку о рубаху:
- Где Золотов?
- По берегу пошел. - Антип мотнул головой, указывая направление. - Сказал здесь обождать.

Ниже по реке, метрах в десяти, стоял плот с наваленым на него скарбом, на котором происходила какая-то суета, впрочем, совсем не интересовавшая Касаткина. Наум с недовольным видом огляделся, опять наклонился, зачерпнул ладонью воды из реки, прополоскал ею рот, сплюнул, и, вдруг, заметил среди леса на противоположном берегу дым костра.

- А там чего? - он приложил ладонь ребром ко лбу и попытался хоть что-нибудь рассмотреть, но тщетно - широка река Амур.
- Должно быть, Маньчжуры. - равнодушно ответил Антип.
- Разгружаться будем или Ваську обождем?
- Сказал ждать.
- И чёрта разбудил тогда?! - рявкнул Наум, нервно взбил свое оголовье, упал, быстро накрылся с головой тулупом и тут же уснул.

А над Амуром начинался новый день. Свежим прозрачным воздухом, казалось, можно было напиться, как ключевой водой, и Ряпин втягивал его широко ходящими, как бока у загнанной лошади, ноздрями, стараясь утолить жажду, но всё ему было мало. Доносившийся с берега аромат влажного, прелого, начинающего менять краски леса, манил и успокаивал. Антип стоял на краю плота, обняв свой шест, любовался этим лесом, и про себя гадал сколько грибов да ягод, да зверя всякого добыть в нем можно. И сколько ни гляди, не видно было конца этой безлюдной ещё земли - такой таинственной, манящей и немного пугающей.

- Опять Нос с Соплей пропали! Сказал же не отходить от плотов! - сокрушался Петер Хорваш, на свой манер неправильно ставя ударения в русских словах.

Родиной Петера была далекая Сербия, покинутая им навеки. Именно неугомонный характер, тяга к авантюрам, смелость и неприязнь к постоянству всю жизнь вела его из страны в страну, из города в город.  И вот теперь он здесь, на берегу Амура, подперев кулаками бока, возмущался пропаже двух молодцов, которым за их неразлучность подходили данные им прозвища Сопля и Нос, а на самом деле носили они имена Мишка и Игнат.

На его плоту тем временем перекладывал с места на место свои вещи человек в круглых очках, фуражке с козырьком и темно-зеленом мундире с отличительными знаками военного медика - Федор Травин.

- Федор, - повернувшись, обратился Петер к своему попутчику, - Что ты там роешь? Роешь, роешь! Дыру в плоту сделаешь - пешком пойдешь!
- Мне кажется, Бултыхай опять копался в моих вещах. - продолжая перебирать пожитки, жаловался кому-то в пустоту Травин, не обращая внимания на Хорваша. - Я не могу найти ножницы. Мои швейцарские хирургические ножницы. Между прочим подаренные мне самим хирургом Востриным в Оренбурге!
- Да, зачем твои ножницы этому тунгусу? Ты видел его нож?
- А может, он ими шкуру с белок снимать удумал. Все-таки точный инструмент, не то что его тесак!
- Ну, Травин! Ты конечно выдумщик! Тунгус с ножницами на белку! - и рассмеялся.

Травин не ответил. Он сложил разбросанные по плоту вещи в одну более-менее устойчивую кучу, надел пальто с меховым воротником и уселся сверху на свои пожитки, засунув ладони глубже в рукава.

- Говорят на Бурее-то - рай земной. - начал, вдруг, Ряпин, продолжая висеть на своем шесте. - Заливные луга да пашни до самого края земли! Паси скотину, да сей зерно сколько хочешь!
- Ты был там, Антип? - заинтересовался Петер.
- Нет, я там не был. Люди на Шилке рассказывали. В позапрошлое лето, говорят, ушло вниз по Амуру четыре сотни, а к зиме вернулось меньше половины.
- Так может померли по пути?
- Не, поди, там остались. Места себе заняли получше да посытнее, не иначе. - мечтательно делая паузы между словами и растягивая гласные возразил Антип. - Я б тоже не вернулся. Вызвал бы к себе Анфиску свою, да зажили б с ней. Детишек нарожали. Коров завели. Поле засеяли яровыми, а потом озимыми. И так бы и жили всю жизнь свободные без барина.
- Прямо не страна, а сказка у тебя выходит. - вмешался в разговор Травин и ухмыльнулся.
- Антип, мне земли немного дашь? - Хорваш украдкой подмигнул Травину. - Вместе будем коров пасти.
- Э, нет, брат. Ты от моего и куска не отломишь. - не выходя из своих грез ответил Ряпин. - Всё до горизонта мое будет. Ты уж где-нибудь в Китае бери землю.
- Да задери тебя твоя корова! - вскочил, поднявшись на руках, из под тулупа Касаткин. - Ты дашь поспать или нет?!

Антип, которого так бесцеремонно, за шиворот, вытащили вдруг из кисельной мечты, вздрогнул, с досадой плюнул в реку и отвернулся, обиженно уставившись на противоположный берег.

- Помогай! - раздалось, вдруг, где-то в стороне. - Помогай!

Все разом обернулись на крик. С полверсты ниже по берегу, от леса, махая руками, к ним бежал тунгус Бултыхай. Он несся к ним, то и дело оглядываясь назад, падая и поднимаясь. Тунгус не добежал до плотов метров пятьдесят, и крикнул, разворачиваясь, норовя бежать обратно в лес:
- Помогай! Начальника медведь кусать. Совсем худо! Стрелять надо!

Хорваш вскочил на плот, откинул набросанные Травиным вещи, схватил из длинного ящика свой штуцер и побежал к тунгусу. Травин, скоро порывшись в устроенном им самим беспорядке, достал медицинский саквояж с инструментами и лекарствами, и последовал за сербом.

- Оставайтесь здесь! - скомандовал Хорваш Касаткину и Ряпину, убегая, - Стерегите плоты! - и, обернувшись, гневно блеснул глазами, - Сопля с Носом объявятся, пусть не отходят никуда, а то прибью!

Бултыхай бежал обратно к лесу, его нагонял Хорваш, а Травин всё спотыкался, тонул в зыбкой речной гальке и не мог поспеть за ними.

Лес встретил их сыростью и такой звенящей тишиной, что Травин остановился и замер, сделав всего пару шагов вглубь него: не таким представлял он амурский лес. Тунгус сначала уверенно пробирался сквозь паутину лимонника, кусты орешника, бьющие в лицо ветви деревьев, но через какое-то время замедлил шаг и остановился.

- Тихо! - он поднял палец вверх и застыл, прислушиваясь. - Он близко, слышишь?
Хорваш, однако, слышал только частое дыхание Травина, а Травин не слышал ничего, кроме стука своего сердца, бьющего изнутри в грудную клетку, словно птица, желающая вылететь на свободу.
- Нет, не слышу - шепотом ответил Хорваш и огляделся.
- Иди тихо. Стрелять надо метко в глаз медведь - прошептал тунгус и пошел вперед пригнувшись.

Его мягкие унты, казалось, не издавали ни звука, а под подошвами Хорваша предательски хрустела каждая былинка. Травин, прижав свой саквояж к груди, не пошевелился и остался на месте, чувствуя, что пока что для них он бесполезен.

Бултыхай застыл, поднес палец к губам и указал вперед. Хорваш пригляделся и увидел.
Спина медведя вздымалась горой над поваленным стволом дерева, через который была перекинута куча тряпья. Зверь пытался перетащить добычу через ствол, но она цеплялась каждым клочком за торчащие сучки и ветки, что очень его злило. Он пыхтел, рычал, рвал зубами тряпье, стараясь побороть эту преграду.

И тут Хорваш понял - это Золотов. Вернее все что от него осталось. Петер вскинул заряженный штуцер, прицелился, щелчком взвел курок. Медведь повернул голову на звук. В его зубах был рукав, из которого змеей медленно начала выползать окровавленная рука. Хорваш выстрелил.

Грянул гром. Но ни одна птица не вспорхнула над этим чертовым, будто заколдованным, глухим лесом. Дым от выстрела рассеялся, медведь уже не шевелился: в его глазнице зияла кровавая дыра проделанная пулей Хорваша.

Тунгус тут же подбежал к туше, выхватил нож и с остервенением принялся отрезать голову, будто боясь, что зверь восстанет из мертвых и не будет от него спасения никому в этом мире.

Хорваш и Травин подошли к поваленому стволу: этой ловушке, не давшей медведю унести в неизвестность Золотова. Среди окровавленных ошметков материи, бывшей когда-то одеждой, проглядывалось бледное обескровленное тело человека.

- Эх, Василий, Василий. - произнес Хорваш, присел на корточки и положил руку на то, что когда-то было спиной Золотова.
- Надо отнести на берег и похоронить - отрешенно сказал Травин, не верящий в только что увиденный им ужас.
- Бултыхай! - нервно окликнул Хорваш тунгуса. - Оставь его в покое!

Тунгус увлеченный разделкой туши медведя нехотя вытер нож о траву и выпрямился.

- Много мяса, пропадет же! - недовольно произнес Бултыхай.
- Он человека ел, зачем мне такое мясо! - резко ответил Хорваш, и повернувшись к Травину: - Сходи к плоту, принеси какое-нибудь покрывало, а то мы не унесем это всё. Мы пока поищем остальное.

Травин выскочил из леса, будто вынырнул из тягучей болотной жижи и сделал глубокий вдох. Хоть он и был военным врачом уже два года, однако таких увечий видеть ему не приходилось. В основном, в Нерчинске он лечил ожоги, порезы, накладывал шины на переломы, удалял зубы, но такое видел в первый раз.

- Нужно покрывало или большой кусок полотна. - сказал он, всходя на свой плот, не глядя ни на кого.
- Кто стрелял? - спросил Касаткин, поднимаясь и натягивая тулуп.
- Хорваш убил медведя - ответил Травин, продолжая обыскивать вещи на плоту.
- О, свежее мясо будет, а то надоела эта солонина! - обрадовался Ряпин и потер руки в предвкушении.

Травин, вдруг, как очнулся. Он резко выпрямился, посмотрел страшными глазами на Ряпина и метнулся к корме плота, где его вырвало.

- Золотов погиб, - успокоив рвоту, ответил Травин. Нагнулся, зачерпнул ладонью воды, прополоскал рот. - Медведь его убил. Нужно что-нибудь широкое, чтобы принести и похоронить его.

Касаткин и Ряпин стояли молча на своем плоту, еще не полностью осознав слова Федора. Затем, будто проснувшись, Наум огляделся под ногами, быстро пошел к корме, отодвинул ящики и достал широкий кусок брезента.

- Пошли. - спокойно сказал он Травину, и не дожидаясь того двинулся в сторону леса.
Касаткин и Травин подошли к месту страшной трагедии. Трава, кусты и злосчастный ствол были густо окровавлены, и никому не хотелось знать всех подробностей, которые происходили на этом месте. Люди молчали.

Наум, ничего не говоря, утоптал траву, расстелил поверх нее полотно брезента. Хорваш и Бултыхай поочередно подносили и бережно укладывали собранные вокруг останки Золотова. Когда, по мнению Травина, больше ничего в лесу не осталось, завернули полотно, взялись с четырех сторон и понесли к берегу.
.
.
.