Вилли. Вилли! Глава 10

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ II. КОРОНА И ТЕНЬ

ГЛАВА 10. СТАЛЬ И НЕАПОЛИТАНСКОЕ СОЛНЦЕ

Осенью 1898 года промышленный Эссен дышал жаром, сажей и триумфом. Над долиной реки Рур день и ночь стояло багровое зарево тысячи доменных печей, воздух был тяжелым от сернистого газа и угольной пыли, а земля под ногами мерно вздрагивала от глухих, ритмичных ударов стотонных паровых молотов, ковавших стволы новейших дальнобойных пушек.

Но стоило экипажу миновать высокие кованые ворота с гербом в виде трех переплетенных колец и подняться по серпантину в вековой буковый парк, как дымный ад исчезал. На вершине холма, словно циклопическая крепость нового, железного века, возвышалась Вилла Хюгель — родовое гнездо Фридриха Альфреда Круппа, человека, от которого зависела военная мощь всей Германской империи.

Внутри огромного, облицованного темным дубом и серым мрамором Центрального зала царила давящая, почти храмовая тишина. Пахло горячим воском, дорогими гаванскими сигарами, свежими орхидеями из собственных оранжерей и едва уловимым, сладковатым ароматом итальянских духов, которыми хозяин дома щедро сбрызгивал платки, пытаясь перебить въевшийся в кожу запах заводской гари.

В тот вечер на Вилле Хюгель давали закрытый ужин в честь приезда кайзера Вильгельма II. За длинным столом, сияющим хрусталем и фамильным серебром, собралась вся верхушка имперской камарильи: рядом с монархом сидел сам грузный, одутловатый хозяин дома с влажными, печальными глазами; напротив — неизменный граф Филипп цу Эйленбург с тонкой, всезнающей усмешкой на бледном лице, генерал-адъютант Куно фон Мольтке и новый, стремительно набирающий силу государственный секретарь морского ведомства — бородатый, хитрый адмирал Альфред фон Тирпиц.

Вильгельм был в ударе. На нем был темно-синий адмиральский сюртук, его усы были дерзко закручены вверх, а правая рука то и дело рассекала воздух, словно дирижерская палочка.

— Послушайте меня, господа! — восклицал кайзер, перекрывая тихий звон столовых приборов. — В Лондоне думают, что океан — это их частный пруд! Но когда со стапелей в Киле и Штеттине сойдут броненосцы, одетые в новую крупповскую никелевую броню, британский лев подожмет хвост! Мой дорогой Фриц показал мне сегодня испытания на полигоне в Меппене. Снаряд нового калибра пробивает двенадцать дюймов английской стали, как горячий нож — сливочное масло!

Адмирал Тирпиц, поглаживая свою знаменитую раздвоенную рыжую бороду, почтительно склонил голову:

— С такой сталью, Ваше Величество, мы сможем создать «флот риска», перед которым дрогнет даже британское адмиралтейство. Но для этого нам нужен новый морской закон в рейхстаге. Депутаты кричат о расходах...

— Депутаты кричат, потому что им не хватает патриотического воспитания! — мягким, чуть задыхающимся голосом вступил в разговор Фридрих Крупп, промокая пухлые, бледные губы накрахмаленной салфеткой. — Я уже распорядился выделить полмиллиона марок на создание «Флотского союза». Наши газеты, наши профессора в университетах и пасторы в церквях объяснят каждому немецкому бюргеру, что без великого флота у Германии не будет ни колоний, ни торговли, ни хлеба. Заводы Эссена готовы работать днем и ночью, Ваше Величество. Единственное, чего я прошу... — Крупп поднял на императора свои большие, собачьи, полные обожания глаза, — ...чтобы вы чаще навещали нас. Ваше присутствие здесь вдохновляет рабочих лучше любых премий.

Вильгельм растроганно кивнул и через стол накрыл пухлую руку промышленника своей сильной правой ладонью.

— Ты мой верный оруженосец, Фриц! — торжественно произнес кайзер. — Без тебя мой меч был бы тупым!

В дальнем конце стола, за высокой серебряной вазой с белыми лилиями, сидела жена хозяина дома — Маргарете Крупп. Худощавая, нервная женщина с умным, тонким лицом и темными кругами под глазами, она молча слушала этот восторженный мужской хор, медленно вращая в пальцах ножку бокала с водой. Она знала цену каждому слову этого торжественного спектакля. Она видела, как на глазах её мужа, великого «пушечного короля», выступают капли холодного пота от страха перед этим шумным, непредсказуемым императором; и она знала, куда именно сбежит её супруг завтра же утром, едва императорский поезд скроется за поворотом.

________________________________________

Он сдержал слово, данное самому себе за тем ужином: едва рассвело и последний вагон императорского поезда скрылся в утреннем тумане, личный салон-вагон Круппа уже мчал его на юг. Через двое суток серый, закопченный Эссен остался в тысяче миль позади, за снежными хребтами Альп.

На юге Италии, в Неаполитанском заливе, омываемый лазурными, прозрачными волнами, лежал остров Капри — ослепительный, залитый октябрьским солнцем рай, пахнущий цветущими лимонными рощами, диким розмарином, морской солью и сладким белым вином.

Здесь, на отвесной скале у знаменитых рифов Фрагальони, вдали от берлинских шпионов, прусской муштры и печальных глаз жены, Фридрих Альфред Крупп преображался до неузнаваемости. Исчезал зажатый, заикающийся, вечно потеющий немецкий фабрикант. На узких мощеных улочках Анакапри, облаченный в легкий белый льняной костюм и соломенную панаму, прогуливался добродушный, щедрый «синьор Федерико» — сказочный северный принц, осыпающий местных жителей золотыми монетами, строивший для острова дороги и устраивавший фейерверки в честь святого покровителя рыбаков.

Но настоящая жизнь «синьора Федерико» начиналась после заката — в глубоком прибрежном гроте Фрагальони, вырубленном прямо в известняковой скале над самым прибоем, куда можно было добраться только по тайной каменной лестнице с виллы или с моря на легкой лодке.

В ту ночь грот был залит мягким, золотистым светом десятков венецианских фонарей. На толстых восточных коврах, устилавших каменный пол, стояли низкие столики с серебряными блюдами, заваленными черным виноградом, инжиром, устрицами и запотевшими графинами с холодным лакрима-кристи. Воздух внутри грота был густым и пряным от аромата горящих благовоний, влажных морских водорослей и ночных жасминов, свешивающихся со скалы.

Крупп возлежал на широком диване, застеленном шелковыми подушками, в свободной тунике из тонкого белого шелка, расстегнутой на груди. Его одутловатое, обычно бледное лицо раскраснелось от вина и счастья, в глазах светился тихий, блаженный восторг. Рядом с ним на ковре расположилась его верная «каприйская свита»: изысканный немецкий художник-декадент, сбежавший из Мюнхена от удушливой морали, молодой австрийский барон с томным взглядом и пятеро юных, загорелых неаполитанских рыбаков и официантов в белых холщовых рубашках с закатанными рукавами.

Один из юношей — семнадцатилетний Адольфо, кудрявый красавец с черными, как спелые маслины, глазами и ослепительной улыбкой — тихо перебирал струны мандолины, напевая старую неаполитанскую серенаду. Другой, совсем юный пастушок с бронзовой от загара кожей, стоял на коленях у дивана, обмахивая распаренного миллионера большим пальмовым веером.

— Спой еще, Адольфо, — прошептал Крупп по-итальянски, с наслаждением закрывая глаза и протягивая пухлую, унизанную перстнями руку, чтобы коснуться темных кудрей юноши. — Пусть эта ночь никогда не кончается. Там, на севере, у меня есть тысячи пушек и миллионы марок... Но там я раб. Раб заводов, раб министров, раб императора. И только здесь, среди вас, я свободен.

Молодой австрийский барон тихо рассмеялся, подливая Круппу вина в хрустальный кубок:

— Вы слишком добры к этим дикарям, дорогой Фриц. Завтра же весь остров будет знать, что вы подарили отцу Адольфо новую рыбацкую барку, а самому мальчику — золотые часы. В Риме уже начинают судачить о вашем «ордене грота»...

Крупп лениво отмахнулся. Хмель и сладкая, тягучая истома южной ночи полностью усыпили его осторожность.

— Пусть судачат! — благодушно усмехнулся стальной король. — Итальянцы любят красоту и щедрость. А до Берлина отсюда слишком далеко. Пока сам кайзер стоит за моей спиной и называет меня своим лучшим другом, ни одна собака в Европе не посмеет тронуть имя Круппа!

Он не знал, что всего в двадцати шагах от входа в грот, в черной тени прибрежной скалы, бесшумно качалась на волнах маленькая рыбацкая лодка. В ней, прижав к глазам морской бинокль, сидел худой человек в темном плаще — корреспондент неаполитанской социалистической газеты «Аванти!», уже вторую неделю собиравший для берлинских коллег подробный список всех гостей, всех подарков и всех ночных забав «пушечного короля» в гроте Фрагальони.

________________________________________

Через два дня в бухту Марина-Гранде на Капри один за другим начали прибывать частные паровые катера из Неаполя. Над островом витал прозрачный, напоенный солью и цветущими цитрусами воздух, а в огромной вилле Круппа на краю обрыва, скрытой от посторонних глаз высокой каменной стеной и густой стеной кипарисов, разворачивался закрытый пир «избранных» — тех самых людей, в чьих руках находились армия, театр, дипломатия и сталь Германской империи.

Фридрих Крупп встретил своих северных гостей у мраморного портика, сияя от гордости и радушного волнения. Первыми сошли на берег давние друзья кайзера — скульптор и большой любитель эксцентричных выходок граф Эмиль фон Шлиц, громогласный, статный любитель охоты и застолий князь Рихард цу Дона-Шлобиттен и лощеный, надушенный розовым маслом генеральный интендант королевских театров Георг фон Хюльзен-Хезелер. Следом за ними, ступая по мраморным плитам с привычной, ленивой грацией, поднялись Филипп цу Эйленбург и Куно фон Мольтке.

— Добро пожаловать в наш маленький античный рай, господа! — счастливо воскликнул Крупп, раскинув пухлые руки в просторной шелковой тунике. — Здесь нет ни берлинской слякоти, ни социалистов в рейхстаге, ни строгих пасторов! Только солнце, вино и свобода!

К вечеру обширная терраса виллы, нависшая прямо над черной, мерцающей бездной Неаполитанского залива, превратилась в сказочную театральную декорацию. По распоряжению Георга фон Хюльзена-Хезелера, который даже на отдыхе не мог удержаться от режиссуры, колонны террасы обвили гирляндами красных роз и лавровых ветвей, а между ними зажгли десятки разноцветных бумажных фонарей. В воздухе плыл густой, дурманящий аромат жареных перепелов, трюфелей, сладкого вина фалерно и ночных цветов.

За столом царила атмосфера пьяной, беззаботной вседозволенности. Прусские генералы и графы, в Берлине затянутые в жесткие, накрахмаленные мундиры до самого подбородка, здесь скинули сюртуки и сидели в легких льняных рубашках, увенчав головы лавровыми венками на манер римских патрициев. Молодые, смуглые неаполитанские юноши в белых туниках бесшумно скользили между креслами, подливая в хрустальные кубки золотистое вино и с восхищенным любопытством поглядывая на этих странных, щедрых северных господ.

Георг фон Хюльзен-Хезелер, слегка захмелевший и раскрасневшийся, вскочил на мраморную балюстраду, задрапировавшись в пурпурную скатерть, как в императорскую тогу, и принялся декламировать непристойные эпиграммы Катулла, прерывая себя взрывами тонкого, визгливого смеха. Эмиль фон Шлиц, хохоча до слез, тут же принялся лепить из мягкого хлебного мякиша карикатурный бюст рейхсканцлера Каприви, а Рихард цу Дона-Шлобиттен, развалившись в плетеном кресле, лениво щелкал пальцами, подзывая к себе юного кудрявого кравчего и осыпая его звонкими серебряными лирами.

В стороне, у самого парапета, тихо переговаривались Филипп Эйленбург и Куно фон Мольтке. Они смотрели на этот разнузданный, хмельной карнавал с легкой, покровительственной улыбкой.

— Посмотри на них, Куно, — тихо проговорил Эйленбург, потягивая вино из кубка. — В Потсдаме они маршируют на плацу с каменными лицами и рассуждают о суровой прусской морали. А стоит вывезти их на теплый остров, где никто не подглядывает в замочную скважину, как из-под мундиров мгновенно вылезают старые римские сатиры.

— И все же здесь чего-то не хватает, Филипп, — усмехнулся Куно, прищурившись на темный горизонт моря. — Без главного зрителя этот спектакль теряет половину соли.

И словно в ответ на его слова, внизу, в темной воде залива, вспыхнул яркий луч судового прожектора, а следом раскатился глухой, властный гудок паровой сирены. На рейд Капри, сверкая сотнями электрических огней, как плавучий дворец, медленно входила императорская яхта «Гогенцоллерн».

Через полчаса на террасе виллы Круппа уже гремел сам кайзер.

Вильгельм II появился без предупреждения — в белом яхтенном костюме и фуражке с золотым козырьком, загорелый, возбужденный, пахнущий морским ветром и дорогим коньяком. Увидев своих верных друзей в лавровых венках, развалившихся на подушках в окружении юных итальянцев и хрустальных графинов, император на секунду замер, а затем разразился громким, раскатистым, по-мальчишески счастливым хохотом.

— Вот так гнездо вы тут свили, господа! — воскликнул кайзер, срывая с головы фуражку и бросая её на руки подбежавшему лакею. — А я-то в Киле скучаю над морскими картами, пока мой верный оруженосец Фриц устроил здесь настоящий Олимп! Налейте и мне этого вашего нектара! Сегодня на острове нет императора — сегодня здесь только ваш товарищ Вилли!

Он опустился в глубокое кресло рядом с сияющим от восторга Круппом, обвил здоровой правой рукой плечи стального короля и залпом осушил поднесенный ему кубок. Георг фон Хюльзен тут же принялся изображать в лицах недавний визит британского посла, заставляя кайзера хохотать до слез; Эйленбург взял у одного из итальянцев мандолину и тихо запел старую романтическую балладу, а Куно фон Мольтке сел у самых ног императора, глядя на него снизу вверх с тем самым немым, преданным обожанием, по которому Вильгельм так тосковал в холодном Берлине.

В ту ночь на вершине скалы Фрагальони царила абсолютная, опьяняющая иллюзия безнаказанности. Им казалось, что они — боги, вознесшиеся над миром смертных, что их железные пушки, золотые короны и тайные прихоти навсегда защищены от чужих глаз лазурным морем и высокими стенами виллы. Никто из них, поднявших бокалы за вечное братство «острова избранных», не догадывался, что именно эта ночь станет первым звеном в цепи скандалов, которые спустя несколько лет взорвут всю Европу и утащат на дно и «пушечного короля», и блистательного графа Эйленбурга, и саму Германскую империю.