Малыш ч. 1

Я сижу в самом центре странного круга, сплетенного из сухих веток и влажного бархатистого мха. Поляну со всех сторон обступает непроходимая стена гигантских деревьев, задыхающаяся в буйстве дикой, первозданной растительности. Воздух вибрирует от птичьего пения — это оглушительная, многоголосая какофония джунглей, в которой тонут любые мысли. В кронах мелькают гибкие тени прыгающих животных, а в плотных лучах роятся переливчатые стаи насекомых и птиц. Вокруг кипит необузданное торжество жизни, залитое двойным, перекрестным светом двух незнакомых светил.
Вокруг моего круга, кружась в неистовом хороводе, бегают дети — удивительные, не похожие друг на друга, разных видов и оттенков кожи. Они звонко смеются и нараспев кричат: «Подкидыш! Подкидыш! Свалился с луны!» Их речь звучит чуждо — это совсем не тот язык, на котором рождаются мои мысли, но каким-то непостижимым образом я понимаю каждое слово. Меня накрывает вязкое, дурманящее состояние странного опьянения: кажется, что внутри меня спрятано какое-то важное знание, но память ускользает сквозь пальцы, и я не могу вспомнить даже собственное имя. Всё происходящее зыбко, как глубокий сон.
Их дразнящие крики совсем не задевают меня — мне ничуть не обидно, словно это и правда лишь греза или чужое, давно выцветшее воспоминание. Но вдруг где-то в самой глубине затуманенного сознания начинает колоться тонкой, ледяной струйкой смутный отблеск беды — едва уловимый тревожный луч. На языке внезапно проступает обжигающий привкус острого перца и терпкой полыни.
Полынь... Что это вообще такое?
Мысль цепляется за ускользающий образ: что-то невыносимо горькое, сухое, пахнущее пылью и ветром. Это трава. Но какая она? Колючая и острая, как осока, или мягкая, серебристая на ощупь? В затуманенном разуме ее стебли начинают стремительно тянуться вверх, разрастаясь до высоты исполинских деревьев, заслоняя собой оба светила.
Тьма смыкается. Я стремительно срываюсь с места, проваливаюсь в ледяную бездну космического вакуума — и резко просыпаюсь.

Но, резко вынырнув из сна, я понимаю, что снова оказался в месте, которого совершенно не узнаю. Никакой родной спальни, ни единой привычной детали — передо мной тянутся бесконечные, запутанные лабиринты коридоров, уходящие куда-то в пугающую неизвестность.
Пространство залито ровным, приглушённым светом, который сочится прямо из потолка и стен, словно само это место дышит изнутри. Я касаюсь поверхности — стены оказываются неожиданно мягкими и живыми, словно тёплая кожа. Кое-где по их гладкой поверхности, переливаясь, бегут красивые разноцветные огоньки, похожие на блуждающие сигналы чужой нервной системы.
Я здесь совершенно один, но это гулкое одиночество почему-то совсем не пугает меня.
Меня пугает бизон.
Снова всплывает слово, значение которого я смутно знаю, но никак не могу удержать в памяти его точный образ. В глубине сознания возникает лишь тяжёлое, давящее ощущение: это нечто огромное, жуткое и беспросветно лохматое. От этой громады валит густой пар и веет ледяным, пробирающим до костей холодом.
А следом за холодом накатывает липкий ужас — яркие, обжигающие вспышки: багровая кровь на белом и отчаянный, беззвучный крик: «Папа!»
Меня бьёт крупная, неудержимая дрожь, земля уходит из-под ног, и я снова проваливаюсь в спасительную, непроглядную тьму.

— Малыш физически совсем окреп, но ментально всё ещё не стабилизировался, — голос звучал приглушённо, словно пробивался сквозь толщу воды или мягкие стены. В нём сквозила профессиональная озабоченность и лёгкая усталость. — Слишком сильное, запредельное переохлаждение. Нейронные связи восстанавливаются хаотично, часть старых воспоминаний всплывает обрывками, травмируя психику. Честно говоря, я не уверен, что он выкарабкается на все сто процентов.
В ответ раздался тяжёлый, полный напряжения вздох. Второй собеседник заговорил тише, с плохо скрываемой тревогой:
— Мы нарушили все мыслимые инструкции. Все протоколы безопасности и невмешательства. Если об этом узнают наверху…
— Да, нарушили, — жёстко перебил его первый. — Но кто мог знать?! Никто и в расчёт не брал появление разумной жизни на этой забытой богом планете. За полмиллиарда оборотов вокруг светила там успели эволюционировать только тупые, неповоротливые ящеры. А после того злосчастного падения астероида — которое, к слову, прошляпили именно ваши хвалёные службы слежения, так и не сумев его предотвратить — там вообще остались одни жалкие грызуны да крокодилы в болотах! Кто же знал, что за какой-то ничтожный миг по космическим меркам из этой мелочи успеет вырасти кто-то, способный мыслить… и помнить.

Разговор обрывается, когда мягкая, словно живая створка в стене бесшумно расходится в стороны, и на пороге рубки появляется сам виновник их тревог.
Он замирает у входа, с опаской оглядывая полукруглый зал, залитый мягким свечением приборов. На вид ему едва ли больше семи или восьми лет, но сложен он совсем не так, как привыкли видеть обитатели корабля. Коренастый, с широкой, мощной грудной клеткой и крепкими короткими ногами, он стоит, чуть ссутулившись, словно готовый в любую секунду либо броситься в атаку, либо мгновенно исчезнуть в тенях. Из-под нависших, тяжёлых надбровных дуг настороженно и остро блестят глубоко посаженные тёмные глаза, а лицо с крупным носом и покатым лбом обрамляет спутанная грива жёстких волос. Древний, первобытный детёныш с окраины галактики — неандерталец, чудом вырванный из ледяных объятий плейстоцена.
Взрослые переглядываются. Тот, что постарше, старается придать своему голосу максимальную мягкость, приседая, чтобы оказаться с мальчиком на одном уровне, и медленно, стараясь не делать резких движений, заводит разговор:
— Ты уже на ногах. Это хорошо. Как ты себя чувствуешь? Скажи, ты помнишь, что с тобой случилось? Откуда ты?
Мальчик молчит. Он упрямо сжимает губы и отводит взгляд к пробегающим по стене разноцветным огонькам, пряча руки за спину. Он не помнит почти ничего — в голове лишь туман, горький привкус степной травы да смутные тени чужих джунглей. Но даже теми обрывками, что уцелели в глубине памяти, он делиться не собирается. Инстинкт выживания, впитанный с молоком матери в суровом мире снегов и хищников, велит ему молчать и не раскрывать чужакам свои тайны.
Внезапно его нижняя губа чуть заметно дрожит. Вся его дикая, звериная настороженность рассыпается в одно мгновение, уступая место самой обычной, беспомощной детской тоске. Он поднимает на взрослых глаза, полные невыплаканных слёз, и глухо, с хрипотцой спрашивает:
— Где папа?
В рубке повисает тяжёлая, звенящая тишина. Взрослые не находят, что ответить, а мальчик делает неуверенный шаг вперёд, сжимая кулаки.
— Я хочу домой, — тихо выдыхает он, и в его голосе звучит отчаяние человека, потерявшего опору под ногами. — Отпустите меня домой.
Он умолкает, растерянно оглядываясь по сторонам. Ему до боли, до спазма в горле хочется вернуться туда, где пахнет дымом костра, тёплыми шкурами и отцовскими руками. Но как бы отчаянно он ни вглядывался в пустоту перед собой, он не может вспомнить, в какой стороне его дом — и где вообще находится та земля, которую он когда-то так называл.

Напряжение в рубке сменяется тихим движением. Из полумрака к мальчику мягко подходит женщина — гуманоид потрясающей, неземной красоты. В её облике нет ничего пугающего: плавные, текучие линии тела, словно выточенного из лунного света, кожа с лёгким перламутровым отливом и бездонные, тёплые глаза, в которых светится бесконечное сострадание. Она не произносит ни слова, лишь бережно берёт его огрубевшую, обветренную ладошку в свою тонкую руку и тихо выводит из зала обратно в уютные, тёплые лабиринты.
Когда они оказываются в его небольшой, мягко освещённой каюте, вся настороженность маленького дикаря окончательно тает. Он смотрит на женщину снизу вверх с такой искренней, безоглядной любовью и благоговением, словно перед ним ожило древнее чудо, и обеими руками цепляется за край её струящейся одежды, не желая отпускать от себя ни на шаг.
— Кто ты? — шепчет он, заворожённо вглядываясь в её лицо. — Ты богиня степи? Или богиня воды? Ты очень красивая…
Он замолкает на секунду, хмуря тяжёлые брови, будто прислушиваясь к собственному голосу, а затем добавляет с детским удивлением:
— Я знаю ваш язык. Почему? Ведь у меня есть свой язык, но ваш мне тоже нравится. И вы все здесь красивые… Только зачем я здесь? Куда делись снег и олени? Где папа?
Женщина опускается рядом с ним на мягкое ложе, осторожно проводит кончиками пальцев по его спутанным, жёстким волосам и тихо, мелодично спрашивает:
— Почему, малыш, ты всё время зовёшь отца и ни разу не спросил, где мама?
Мальчик замирает. Его взгляд тускнеет, уходя куда-то глубоко внутрь себя, туда, где ещё минуту назад клубился непроглядный туман забвения. Губы сами собой складываются в горькие, давно забытые слова:
— Мою маму выгнали из племени.
Он вздрагивает и широко распахивает глаза, потрясённый собственным ответом. Внутри что-то щёлкнуло, сдвинулось с мёртвой точки: ледяная корка, сковывавшая его память, вдруг дала первую трещину, и из-под неё, пугая и завораживая одновременно, начали проступать осколки его настоящей, суровой жизни.

После того как дверь каюты бесшумно сомкнулась за спиной Эолы, в главной рубке снова зажглись экраны дальнего гиперпространственного канала. Командир экипажа устало потёр переносицу и активировал протокол экстренной связи с Центром.
— Говорит борт «Арктур-7», — начал он ровным, сухим голосом отчёта, хотя внутри всё ещё жила недавняя тревога. — Вносим корректировку в реестр периферийных систем. Мы случайно наткнулись на них у самого подножия гигантского ледника, в северном полушарии. По сути, это была наша первая полноценная высадка на поверхность за последние шестьдесят пять миллионов оборотов. Признаю ошибку навигационного отдела: следовало наведываться в этот сектор почаще и не списывать планету со счетов после мезозойской катастрофы.
На голографическом проекторе вспыхнули размытые силуэты заснеженной долины и хроникальные кадры недавней операции. Командир продолжил:
— Судя по всему, мы застали финал неудачной охоты. Взрослая мужская особь погибла на месте при столкновении с разъярённым первобытным зубром. Рядом в снегу мы обнаружили детёныша. Мальчик был тяжело ранен, критически переохлаждён и практически мёртв — ни пульса, ни дыхания. По всем инструкциям мы обязаны были оставить его природе, но наша Эола настояла и убедила экипаж спасти ребёнка. Медицинский отсек совершил невозможное.
В динамиках на несколько секунд повисла гулкая, межзвёздная тишина — сигнал преодолевал световые годы, пока совет Центра взвешивал последствия нарушенного запрета. Наконец раздался спокойный, рассудительный голос куратора:
— Что ж, сделанного не воротишь, а возвращать его в ледяную пустошь сейчас равносильно казни. Давайте в таком случае проведём полноценный эксперимент. Нам самим любопытно узнать, где пролегают границы разума у этих существ. Посмотрим, получится ли у вас обучить его, раскрыть спящий потенциал и сможет ли он со временем стать полноправным, цивилизованным членом нашего общества.

После того как дверь каюты бесшумно сомкнулась за спиной Эолы, в главной рубке снова зажглись экраны дальнего гиперпространственного канала. Командир экипажа устало потёр переносицу и активировал протокол экстренной связи с Центром.
— Говорит борт «Арктур-7», — начал он ровным, сухим голосом отчёта, хотя внутри всё ещё жила недавняя тревога. — Вносим корректировку в реестр периферийных систем. Мы случайно наткнулись на них у самого подножия гигантского ледника, в северном полушарии. По сути, это была наша первая полноценная высадка на поверхность за последние шестьдесят пять миллионов оборотов. Признаю ошибку навигационного отдела: следовало наведываться в этот сектор почаще и не списывать планету со счетов после мезозойской катастрофы.
На голографическом проекторе вспыхнули размытые силуэты заснеженной долины и хроникальные кадры недавней операции. Командир продолжил:
— Судя по всему, мы застали финал неудачной охоты. Взрослая мужская особь погибла на месте при столкновении с разъярённым первобытным зубром. Рядом в снегу мы обнаружили детёныша. Мальчик был тяжело ранен, критически переохлаждён и практически мёртв — ни пульса, ни дыхания. По всем инструкциям мы обязаны были оставить его природе, но наша Эола настояла и убедила экипаж спасти ребёнка. Медицинский отсек совершил невозможное.
В динамиках на несколько секунд повисла гулкая, межзвёздная тишина — сигнал преодолевал световые годы, пока совет Центра взвешивал последствия нарушенного запрета. Наконец раздался спокойный, рассудительный голос куратора:
— Что ж, сделанного не воротишь, а возвращать его в ледяную пустошь сейчас равносильно казни. Давайте в таком случае проведём полноценный эксперимент. Нам самим любопытно узнать, где пролегают границы разума у этих существ. Посмотрим, получится ли у вас обучить его, раскрыть спящий потенциал и сможет ли он со временем стать полноправным, цивилизованным членом нашего общества.

Командир нахмурился и сделал шаг ближе к голографическому экрану, выводя на передний план сверкающие двойные спирали генетического кода. В свете проекции его лицо выглядело строгим и озадаченным.
— Есть ещё кое-что, что не укладывается в стандартные эволюционные модели, — добавил он, указывая на расходящиеся маркеры в верхней части схемы. — Прежде чем покинуть поверхность, мы взяли образцы ДНК у погибшего взрослого мужчины и сопоставили их с геномом малыша. Результат оказался неожиданным: ребёнок — гибрид.
В Центре заинтересованно зашуршали, кто-то приблизил изображение со своей стороны канала. Командир продолжил, понизив голос:
— Его отец принадлежал к той самой коренастой, северной ветви. А вот мать… она из совершенно другой расы. Самое странное в том, что эволюционно эти две линии разошлись как минимум пятьсот тысяч оборотов назад, но всё же смогли дать жизнеспособное потомство. Перед самым стартом мы провели быстрое сканирование соседних долин и обнаружили там ещё одну популяцию гоминидов — более высоких, грацильных. Вторая половина генома мальчика сошлась с ними с абсолютной точностью.
Он выключил проекцию, оставив в рубке лишь приглушённый синий свет навигационных панелей.
— У нашего научного отдела есть веское предположение, что это далеко не всё, — заключил он с лёгким сожалением. — Вероятно, в изолированных уголках этой планеты прямо сейчас существуют и другие разумные виды, о которых мы даже не подозреваем. Но у нашего борта нет ни ресурсов, ни мандата на полноценную экспедицию. Нам пора возвращаться на базу. Сюда, в эту систему, совсем скоро прибудут другие — те, чья прямая работа исследовать такие загадки.