Гротвинский эксперимент. Книга 2. Глава 11

ГЛАВА 11
Чёрный джип, с ходу порвав колючую проволоку и сминая траву, растущую в стыках бетонных плит старой дороги, подлетел к промплощадке БГК. Двигатель жалобно, со стуком, замолк, выпустив облако пара из радиатора — дырявого после многочисленных аварий за сегодняшний день. Из под капота потёк мутный антифриз, расползаясь по потрескавшемуся бетону грязной лужей. Федька не особенно расстроился: он вышел из машины, хлопнул по ней, будто по загнанной лошади, и даже не посмотрел. Вместе с беременной спутницей он резкими возгласами заставил выйти всех захваченных заложников.
Осмотревшись, Федька  по одному ему известным приметам повёл группу по незаметной тропинке внутрь большого, и по мнению Веры, крайне зловещего здания. Она поразилась тому, что его стены были не просто разрушены — они истончились, стали пористыми, проницаемыми для корней, и на них завелась буйная растительность. Будто само время и природа вступили в сговор, чтобы медленно, терпеливо поглотить то, что построил человек. Корни деревьев, пробив потолочные плиты, свисали вниз, как щупальца, а сквозь трещины в стенах пробивались тонкие стебли папоротника — странно нежные на фоне почерневшего бетона. Вера вспомнила, как отец рассказывал ей о БГК — о его мощных стенах, рассчитанных на столетия. И вот теперь эти стены крошились от прикосновения, будто растрёпанный гриб.
Группе пришлось идти по тёмным коридорам, где редкий свет едва освещал отдельные пролёты. Под ногами хрустел то ли гравий, то ли осыпавшаяся штукатурка; иногда в темноте что то шелестело, и невозможно было понять — то ли ветер, то ли крысы, то ли что то ещё, о чём лучше не думать. В воздухе висел сладковатый дух гнили и чего то старого, давно умершего и разложившегося. Запах этот не просто ощущался — он словно оседал на коже, и Вера мысленно отметила, что от него будут проблемы с лёгкими, если задержаться здесь надолго.
Наконец они пришли в какой то цех, куда редкие солнечные лучи проникали сквозь проломы в стенах. Свет был болезненным, как цвет лампы над больничной койкой, — белый, безжалостный, подчёркивающий каждую трещину, каждое пятно ржавчины, каждый угол, за которым могло таиться что то неприятное. К удивлению Веры, здесь оказались ещё люди. Они стояли небольшими группами, негромко переговаривались, и их голоса гулко отдавались под высоким потолком. Федька нашёл среди них некоего «старшего» — невысокого человека в камуфляже с капюшоном, из под которого виднелась лишь узкая полоска лица. После короткого разговора, в котором Вера не уловила ни смысла, ни интонаций, Федька громко произнёс так, чтобы услышали все:
— Будем спускаться!
Вера поняла, что всем предстоит спуск в подземную часть БГК. В некотором смысле ей даже стало интересно: она принадлежала к поколению, которое пришло в жизнь, когда кольцо уже было залито водой, и она не могла исследовать его, как это делали в юности её родители и их друг Синеоков. Отец рассказывал о кольце как о чём то живом — о его запахах, его звуках, его особом климате, где влажность и температура держались на одном уровне круглый год, а эхо шагов в тоннеле напоминало стук сердца огромного спящего зверя. Если вода ушла и появилась возможность побывать в кольце, учитывая семейные традиции, это казалось неплохой идеей. Разумеется, не по принуждению, не в наручниках и не в такой компании.
Вера не знала, как ей поступить: попытаться сбежать или остаться и выяснить, что задумали эти люди, среди которых Федька  выглядел если не главным, то организатором чего то важного, уж точно. Её также терзала мысль о безопасности жмущегося к ней Тимура, который, казалось, до сих пор не до конца осознал происходящее, и безалаберной Марины, которая, похоже, уже жалела, что связалась с Федькой и подвергла себя и подругу опасности. Сердце у Веры всё сжималось от предчувствия беды, а лицо выглядело красным от нездорового прилива крови. Она незаметно пощупала наручники: металл был холодным, и от него тянуло тупой болью в запястьях. Освободиться без ключа не выйдет.
Люди подошли к трём лифтовым шахтам с завязанными на скобах и сброшенными вниз альпинистскими верёвками. Дело пошло споро, и большинство, используя ручные механические приспособления — зажимы, карабины, спусковые устройства, — один за другим стали уходить в темноту шахты. У Веры сложилось впечатление, что люди участвовали в происходящем добровольно: они спускались спокойно, без суеты, даже с какой то торжественностью, словно паломники, приближающиеся к святыне. Только они, пленники Костыля, находились здесь по принуждению.
Федька скрепил общим карабином Олега и Бориса, а затем, словно это были мешки, а не человеческие тела, столкнул их по верёвке в лифтовую шахту. Из темноты донеслись глухие удары и сдавленные стоны. Потом подошёл к Вере. Она оттолкнула его руку, которой он хотел то ли ударить её, то ли просто подтолкнуть, схватила верёвку и, используя наручники в качестве импровизированного снаряжения — пропустив трос между звеньями, — спустилась вниз. Верёвка обожгла ладони, но Вера стиснула зубы и не издала ни звука.
В небольшом помещении, к удивлению Веры, горел слабый свет герметичного фонаря аварийного освещения тридцатилетней давности. Лампа тихо жужжала, и этот звук казался неестественно громким в давящей тишине, будто единственный живой голос в мёртвом мире. Стены подземного холла были покрыты чёрным налётом — не то мхом, не то плесенью, — а с потолка медленно капала вода, и каждая капля, ударяясь о пол, отдавалась эхом, словно тикали гигантские часы. Олег и Борис сидели на бетонном полу и бессмысленно хлопали глазами, ничуть не интересуясь происходящим. Их лица были пустыми, как у людей, которые уже перестали что либо понимать и просто ждут, что будет дальше. Вера считала себя человеколюбцем, но сейчас хорошо толкнула молодых людей и резко сказала:
— Поднимайтесь!
Тут справа от неё из дыры в потолке показались ноги Марины, а слева — Тимура, и вскоре они встали рядом с ней. Тимур тяжело дышал, а Марина была бледна и мелко дрожала. Вера подумала, что в таких условиях у неё появляется шанс напасть на Костыля: лишить его сознания хорошим ударом по голове, обезоружить и отобрать ключи от наручников. Она напряглась, готовясь к драке, мысленно просчитывая расстояние и угол удара. Но, как оказалось, напрасно: Федька  не появился. Он решил остаться на поверхности, рядом со своей беременной спутницей. Но почему? Не хочет рисковать её здоровьем, спуская по болтающейся верёвке? Или у него есть другая причина — например, он нужен наверху, чтобы встретить кого то ещё?
Постояв немного, Вера пошла по проходу, по которому, очевидно, уже прошло много людей: в грязи отчётливо виднелись следы. За ней потянулась Марина, затем Тимур, буквально таща на себе своих друзей, Олега и Бориса, которые еле переставляли ноги и больше напоминали сомнамбул, чем участников осмысленного действа. Вскоре они вышли в тоннель большого диаметра с редко встречающимися, но горящими фонарями. Свет фонарей был слабым, дрожащим, как пламя свечи на ветру, и отбрасывал на стены уродливые тени. Стены тоннеля были влажными, и по ним то и дело пробегали блики — отражения света в тонких плёнках воды, стекающих сверху. Где то вдалеке гулко перекатывался непонятный гул, словно тоннель дышал.
Вера пошла направо, по следам, вдоль проложенного по дну рельсового пути. Рельсы были ржавыми, но целыми, и местами блестели там, где их недавно задели ногами. Она увидела своеобразный «перекрёсток» — высокий зал с расходящимися в разные стороны дополнительными тоннелями. Своды зала терялись в полумраке, и казалось, что над головой не потолок, а провал в бесконечность. В этом зале, перед обтянутой красным кумачом трибуной, в несильном шуме непонятного происхождения стояли те, кто спустился сюда ранее. Воздух тут был ледяным, изо рта людей вырывался пар, и этот пар казался почти осязаемым — он клубился, закручивался в спирали, будто жил своей собственной жизнью, медленно поднимаясь к невидимому своду и там растворяясь. Вера не могла понять, чего ждут эти люди, но она боялась замёрзнуть и вошла в толпу, где казалось теплее.
Она попыталась с кем нибудь заговорить, спросить, можно ли отсюда как то выбраться, но скрытые в темноте капюшонами лица не ответили, не издали ни звука. Стоящие рядом люди смотрели прямо перед собой, неподвижные, как изваяния, и от них не исходило ни тепла, ни запаха, ни какого либо иного признака жизни, кроме слабого дыхания. Вера решила подождать развития событий, справедливо предположив, что в таком холоде долго находиться невозможно и какое нибудь движение обязательно начнётся. Не пришли же все сюда, чтобы замёрзнуть! Должна быть цель, но какая?
К Вере подошёл Тимур, по всей видимости, желая обсудить происходящее. Но его шёпот, хотя и был тихим, прозвучал в гробовой тишине зала настолько громко, что капюшоны повернулись к ним. Этот синхронный, механический поворот голов — все разом, на один угол, как по невидимой команде, — был настолько страшен, что Тимур, почувствовав себя неловко и даже испугавшись внимания, замолчал на полуслове. Вера взяла его за руку: она почувствовала, что его пальцы ледяные и дрожат.
Минут через пять ожидания непонятно чего неожиданно захотела проявить себя Марина. Она залезла на трибуну и попыталась спеть дрожащим голосом старую песню барда Высокого — ту самую, которую когда то пели у костров студенческих отрядов, в те времена, когда будущее казалось открытым и дружба — вечной. Три куплета покинули её губы, не произведя никакого впечатления на присутствующих. Ни одного поворота головы, ни единого вздоха, ни тени узнавания. Марина смолкла, дрожа всем телом — то ли от холода, то ли от страха, то ли от внезапного, запоздалого стыда за свою выходку. Вере захотелось закричать что есть сил, высоко, визгливо, по бабьи — отвести этим криком душу и тем самым изменить ситуацию в любую сторону: пусть даже к худшему, лишь бы к живому, настоящему. Но едва она набрала воздух в лёгкие и даже взялась за руку Тимура, чтобы почувствовать чьё то тепло и не потерять равновесие от задуманного крика вопля, в глубине тоннеля раздался перестук, и появился луч прожектора.
Воздух, помимо холода, наполнился напряжением, создаваемым нервным дыханием нескольких десятков людей. Вера с непередаваемым изумлением смотрела, как к ним по ржавым рельсам, продавливая колёсами вязкую грязь, приближается электровоз. Это казалось мистификацией, иллюзией, галлюцинацией, порождённой холодом и страхом. Но это происходило на самом деле, и не верить своим глазам не находилось оснований. Электровоз, весь облепленный красным материалом с белыми лозунгами времён эгалитаризма, тихонько раздвигая толпу, подъехал и остановился возле трибуны. Лозунги, написанные полустёршейся краской, гласили: «Наука — народу!», «Равенство — основа процветания!», «Дорогу молодым!» — и от этих фраз, некогда звучавших с трибун и экранов, в подземелье веяло такой насмешкой над здравым смыслом, что Вера невольно поёжилась.
Вера увидела, как со специальной платформы на трибуну съехала инвалидная коляска и развернулась передом к электровозу и толпе. Прожектор выхватил из темноты измождённое лицо старца, в котором Вера угадала сходство с портретами академика Логинова. Кожа на лице была тонкой, почти прозрачной, и сквозь неё проступали вены; глаза, напротив, горели неестественным, лихорадочным блеском, не вязавшимся с общим состоянием дряхлого тела. Она знала о митинге, состоявшемся в кольце когда то в прошлом, перед «тем самым» экспериментом. Неужели академик спустя столько лет решил устроить себе развлечение и повторить тот опыт? Это выглядело бы смешно, если бы не было так печально. Первый раз это случилось празднично и величественно, с пением гимна, с речами, с верой в будущее. Теперь же смотрелось позором, вызывающим ужас, — как карикатура на великий замысел, в которую зачем то втянули живых людей.
К тому же удовольствие было не из дешёвых: Вера сообразила, что за шум стоит в тоннелях и куда пропала вода. Видимо, академик настоял на установке дополнительных насосов повышенной производительности, которые и откачали её. Но зачем это ему? Только чтобы потешить своё эго, таким способом подтвердить свою значимость? Конечно, в откачке воды не содержалось ничего плохого — возможно, это давно следовало сделать. Но зачем собирать сюда столько людей и устраивать пугающее представление?
Вере захотелось узнать мнение хоть кого нибудь, хотя бы даже Тимура, но тут в её спину упёрся ствол пистолета, и она услышала знакомый голос невесть откуда взявшегося Костыля:
— Поднимайся вместе со своим дружком на трибуну, стерва!
Вера помедлила, но потом, за неимением других вариантов, пошла и выполнила требование. Она обернулась и посмотрела сверху на стоящих внизу людей и электровоз, который теперь был с ней вровень. Она увидела, как Федька вместе со своей подругой подошли к электровозу и поднялись по лесенке в кабину машиниста. Кабина была набита битком неизвестными личностями, пристально смотрящими на академика. Их лица скрывали капюшоны, но Вера чувствовала на себе тяжесть их взглядов.
Тимур вдруг решился на неожиданный поступок: он подошёл к своему прадеду, взял его белую, безжизненную руку и, наклонившись, стал говорить ему в ухо, как он его любит и чтит. Рука старца была холодной и сухой, как кора мёртвого дерева. Электровоз издал неприятный свисток и начал сдавать назад, постепенно ускоряясь. Производимый им шум заглушал слова Тимура, и было непонятно, слышит ли его академик. Логинов лишь чуть скосил глаза, когда Тимур стал представлять ему, показывая рукой, Веру, а затем подошедшую к его коляске Марину. В глазах старца мелькнуло что то — не узнавание, не интерес, а скорее тень прежней мысли, давней и тяжёлой, будто камень, который слишком долго таскали и наконец выпустили из рук.
Вера терялась в догадках: кто здесь сейчас Логинов — организатор или всё таки жертва, как и они, попавшие в паутину чьей то идиотской выдумки? Что происходит: они участвуют в глупом перформансе? Или происходит что то по настоящему ужасное, о чём они не имеют ни малейшего понятия, но что можно предположить, глядя на поведение «людей в капюшонах» — этих безмолвных, послушных, словно запрограммированных на одну единственную роль фигур, собранных здесь ради цели, которая пока оставалась за пределами понимания?
Словно желая внести ясность в мысли Веры, раздались звуки — но совсем не те, что она хотела бы услышать. Послышался голос академика: запись его митинговой речи о торжестве эгалитаризма. Голос был сильным, молодым, полным убеждённости — и от этого контраста с тем безжизненным старцем, что сидел в инвалидной коляске в нескольких метрах от Веры, становилось особенно жутко. Слова звучали из потрескавшихся динамиков, установленных под сводом тоннеля бог весть когда и чудом сохранившихся. Звук шёл с помехами, то нарастая, то пропадая, и в этих провалах слышалось эхо, гуляющее по пустым коридорам, будто мёртвый голос Логинова повторял сам себя, бормотал, не мог остановиться.
Вера вздрогнула. Стены зала, в котором они находились, дрогнули и словно бы пришли в движение. Она пригляделась и поняла: чёрный цвет, покрывавший бетон, придавала не плесень, не тёмный налёт от времени, а какая то густая, как патока, жидкость. Она начала медленно стекать по стенам вниз, собираясь в уже имеющиеся лужи и увеличивая их. Жидкость двигалась не так, как вода, — она ползла, тянулась, перетекала из одной впадины в другую, словно обладала собственной волей или, по крайней мере, какой то примитивной реакцией на гравитацию. От неё исходило слабое тепло, и Вера почувствовала, как стало тяжело дышать, будто кто то невидимый прижал ладонь к её рту.
Жидкость была настолько густой и обладала такой клеящей силой, что ботинки у стоящих внизу людей приклеивались к дну тоннеля, лишая их возможности передвигаться. Те, кто стоял ближе к стенам, были уже по колено в чёрной массе, но не пытались выбраться, не кричали, не звали на помощь — стояли спокойно и смотрели перед собой с тем же застывшим выражением, что и раньше. Они и не думали сопротивляться.
Вера бросилась к академику, присела на корточки перед его коляской и спросила, глядя ему в глаза:
— Что? Что здесь происходит? Что с нами будет?
Старец ничего не ответил — да, вероятно, по возрасту уже и не мог говорить. Губы его шевельнулись, но из горла не вышло ни звука, только сухой, хриплый выдох, похожий на скрип несмазанной петли. Но обострёнными чувствами — теми, что приходят на смену зрению и слуху, когда страх достигает предела, — Вера уловила его состояние без слов: Логинов безумен. Совершенно, необратимо безумен. Он либо сильно перепутал реальность с вымыслом, либо намеренно смешал их в своей голове, стёр границу между тем, что было, и тем, что ему хотелось видеть. И теперь он жил в мире, где эта граница перестала существовать.
У Веры выстроилась логическая цепь рассуждений — холодная, неумолимая, как приговор. Академик хочет «вернуться» в тот «великий» день — пойти вместе со своими физиками в подземный цех, участвовать в эксперименте, пройти через портал. Он возжелал избегнуть естественного порядка вещей, стать частью разумного начала Вселенной без физической смерти — так, как, по его убеждению, стали исчезнувшие там люди, его коллеги, его друзья, чьи лица он, возможно, до сих пор видел во сне. Тридцать лет он прожил с этим желанием, тридцать лет оно точило его, как река точит камень, и наконец прорвалось наружу, найдя себе проводников и исполнителей.
Но тех физиков, ради фантазий Логинова, воскресить для повторения эксперимента нельзя. Мёртвых не вернуть, исчезнувших — тем более. Зато их можно заменить — ею, Верой Лушиной, внучкой Владимира Лушина, и Мариной Соколовской, внучкой Татьяны Соколовской. Дочь Лушина и внучка Соколовской — кровь тех, кто стоял рядом с Логиновым тогда, в том цеху, тридцать лет назад. Теперь обе они стояли здесь, на трибуне, в роли агнцев, приносимых в жертву ради мистических амбиций старца. И Вера вдруг осознала с пронзительной ясностью: её фамилия, её родство, вся её жизнь были не чем иным, как подготовкой к этому моменту. Всё вело сюда — к этой трибуне, к этому тоннелю, к этой чёрной жиже.
Но почему Логинов не может осуществить свои фантазии в одиночку? Неужели вселенскому разуму и в самом деле необходимы жертвоприношения? Или это не вселенский разум, а просто больное воображение старого человека, облекшееся в форму ритуала? И кто настоящий постановщик этого сакрального действа — у Логинова, очевидно, нет сил организовывать что-нибудь подобное. Он едва может поднять руку, едва может повернуть голову. Кто стоит за всем этим? Кто пошёл у кого на поводу — камрады со своими «свидетелями конца света» в капюшонах, использующие Логинова как знамя? Или Логинов, даже в своём безумии, управляет ими, как марионетками, через Костыля и ему подобных? Где здесь причина, а где — следствие? Где вера, а где — голая жажда власти?
Вера увидела, как из бокового тоннеля, откуда они вышли ранее, появились ещё люди. Они шли медленно, как во сне, глядя перед собой с блаженными, просветлёнными лицами. Никто не гнал их, не толкал в спину — они сами входили в чёрную, разрастающуюся жижу, ступая в неё босыми ногами или прямо в ботинках, и не останавливались. Та, словно живая резина, с жуткими, влажными хлопками втягивала их в себя — сначала по щиколотку, потом по колено, по пояс, по грудь. Люди не кричали, не сопротивлялись; их лица хранили выражение восторженного счастья, будто они и правда верили, что впереди — райские сады эгалитаризма, о которых столько говорилось прежде в речах и лозунгах.
Академик видел это — и глаза его расширялись от удовольствия, от предвкушения чего-то прекрасного, что, как он, несомненно, считал, должно вот-вот свершиться. Его тонкие, почти прозрачные пальцы подрагивали на подлокотниках коляски, а дыхание стало частым и неглубоким, как у человека, который ждёт слишком долго и наконец видит, что ожидание близится к концу.
Логинов впервые повернул голову — медленно, с видимым усилием — и посмотрел прямо в глаза своему правнуку. А затем улыбнулся. То была улыбка, в которой предчувствие вечности сливалось с радостью: они вместе, потомок и предок, рука об руку войдут в райские сады эгалитаризма. В этом взгляде не было ни жалости, ни сомнения, ни тени понимания, что он предлагает мальчику не жизнь, а смерть. Он искренне верил, что дарит Тимуру величайшее благо.
Тимур оцепенел, не в силах оторвать взгляд от гипнотизирующих глаз старца. Всё его тело одеревенело, ноги стали ватными, а в голове зашумело — так, как шумит в ушах, когда долго стоишь на краю пропасти и смотришь вниз. Он отказывался верить, что это возможно: академик, его прадед, чьим именем он так гордился, чью фамилию с таким восторгом взял, всерьёз предлагает ему, вместо того чтобы жить, умереть вместе с ним. И не просто умереть — исчезнуть, раствориться в этой чёрной, клейкой массе, которая уже поглотила несколько человек и продолжала голодно тянуться к другим жертвам.
Вера закричала — тем самым криком, которым хотела закричать раньше, но сдержалась. Теперь сдерживаться было незачем. Крик вырвался из горла сам, высокий, пронзительный, дикий — он отразился от сводов тоннеля, заметался между стенами, и на мгновение показалось, что даже чёрная жижа дрогнула, замедлила своё движение, будто удивлённая этим звуком. Потом Вера схватила Тимура за руку, рванула к себе и крикнула в лицо:
— Бежим!
И спрыгнула с трибуны, увлекая его за собой. Марина не отстала — соскочила следом, и они втроём побежали по главному тоннелю, сами не зная куда, лишь бы прочь, лишь бы подальше от этого места, от этих стен, от этого чёрного, живого, голодного нечто.
За спиной слышались жалобные крики и плач. Вера на бегу обернулась и успела увидеть: Олег и Борис, связанные, неспособные бежать, стояли по колено в чёрной жиже и кричали — так, как кричат люди, понимающие, что помощи не будет. Их голоса тонули в гуле динамиков, из которых по-прежнему лилась речь молодого Логинова о торжестве эгалитаризма, и этот контраст — мёртвый голос тридцатилетней давности и живые крики обречённых — был страшнее всего, что Вере доводилось слышать в жизни.
Через двести метров, на протяжении которых Вера, Марина и Тимур несколько раз падали, скользя на мокром бетоне, спотыкаясь о рельсы и о собственные ноги, они увидели высоко на стене телефонный аппарат шахтного типа — громоздкий, облепленный пылью и паутиной, с треснувшим эбонитовым корпусом. Видимо, он был установлен ещё во времена строительства БГК и забыт, как забывают всё, что перестаёт быть нужным, когда большая вода поднимается и заливает тоннели. Не очень надеясь на удачу, Вера подскочила к аппарату и сорвала трубку. К своему изумлению, она услышала гудок — ровный, чистый, абсурдно обыденный в этом подземном кошмаре. Такие аппараты, через «ноль», как она знала из рассказов отца, раньше выходили с институтского коммутатора в городскую сеть. Если линия ещё жива, значит, коммутатор где-то наверху тоже работает — чудом, по инерции, как аварийная лампа, что жужжала в лифтовой шахте.
Вера набрала свой домашний номер — тот, что должен был быть у каждого полицейского, каковым был её отец. Пальцы дрожали, и она дважды промахнулась мимо диска, прежде чем смогла прокрутить все цифры до конца. Но наверху уже была глубокая ночь, и родители спали. Вера услышала голос матери — спокойный, тёплый, ровный, — и надежда мелькнула на её лице, затмив на мгновение весь страх. Но потом она поняла: это сработал автоответчик. Мамин голос записан давным-давно, когда ещё всё было хорошо, когда БГК был затоплен, а слово «эгалитаризм» встречалось только в учебниках.
Вера принялась кричать в трубку, прижимая её к губам так, что эбонит впился в щёку. Но отсыревший микрофон передавал лишь невнятные звуки — хрипы, свисты, обрывки слов, в которых невозможно было разобрать ничего. Марина не выдержала, вырвала трубку из рук Веры — чтобы сказать тёте Оле что-то своё, более толковое, чем у обезумевшей от страха подруги. Она набрала воздуха, открыла рот, произнесла два слова…
И тут с верхней точки тоннеля на них обрушился клейкий дождь. Конечно, не вода — тягучая субстанция, капли которой были размером с крупный град. Она падала сверху, из щелей в стыке тоннельных колец, и тут же начинала растекаться, обволакивая волосы, лицо, руки, одежду. Вера почувствовала, как липкая масса сковывает движения, как затекает под воротник куртки, как стягивает кожу на запястьях, обволакивает наручники. Она рванулась, попыталась стереть жижу с лица одной рукой, но ладонь лишь мазнула по щеке и прилипла. Марина закричала, Тимур отшатнулся, но было поздно: через минуту отчаянной, сверхчеловеческой борьбы — когда они царапали стены, тянули друг друга за руки, пытались оторвать ноги от пола, который уже начал покрываться чёрной плёнкой, — все трое оказались в тёмных коконах. Жижа облепила их, как поливальщики облепляют младенца, только вместо мягкой ткани это была ужасная материя неземного происхождения. Коконы застыли, и они в них застыли тоже — скованные, неспособные пошевелиться, способные только дышать непонятно чем; или им казалось, что они дышат, — и то с трудом.
Они стали неподвижно ожидать приближающуюся к ним со скоростью лавины чёрную массу — ту самую, что текла по тоннелю, поглощая всё на своём пути. Она надвигалась медленно, но неотвратимо, и от неё шёл запах, которого Вера не могла описать: не гниль, не химикалии, не земля — что-то иное, чему не было названия в человеческом языке. Запах небытия.
На стенах тоннеля открылись человеческие глаза. Сначала одни — справа, чуть выше уровня головы, — затем ещё одни, слева, и ещё, и ещё. Они появлялись из чёрной поверхности, как из воды, и смотрели вниз, на стоящих в коконах. Это были те, кто попался ранее, — люди, давно находившиеся в клейкой жидкости, поглощённые ею, но не умершие, а пребывающие в каком-то промежуточном состоянии, из которого нет возврата. Их глаза были открыты, но не моргали; зрачки не реагировали на свет. Они смотрели, как оканчивает своё существование свежая партия «контактёров с космическим разумом». Их взгляды были пустыми, но в них читалось нечто большее, чем просто отсутствие жизни, — в них была тоска по свету, по теплу, по миру наверху, где бывают дни и ночи, где дует ветер, где дети бегают по траве, где пахнет хлебом и кофе. По миру, который они больше никогда не увидят.