Детская площадка 8

Он желал всё большего и большего, и разум его помутился.
А там, где недуг, там ждать беды.




Введение.

На руке ещё чувствовалось давление лапы кота. Кругом была только тишина. Он не знал, где находился, но явно уже не в конце аллеи.
Он вспомнил старый коан:

Ученик сказал:
— Я хочу достичь просветления в будущем.
Мастер ответил:
— Когда наступит будущее, ты уже не будешь тем, кто его хочет.
— А кто же будет?
— Тот, кто сейчас сидит и ждёт.
— А он достигнет?
— Он уже здесь. Но ты этого не видишь.

— Иногда мне кажется, что вся твоя жизнь — это оправдание, только вот неизвестно чего, но точно даже не ожидания, — услышал он голос кота. — Может быть, так:

Так, в жизни есть мгновения —
Их трудно передать,
Они — как с неба наитие,
Как благодать.

Их не услышишь голосом,
Но сердце их живит,
Как вдохновение, как радость,
Как любовь.

Они приходят в час молитвы,
В час тишины ночной,
Когда душа, смирясь, готова
Принять покой.

И в этот миг, в немом восторге,
Дремотою обвеян я —
О, время, погоди!

Он сразу вспомнил, как они сидели с котом и часами пили кофе в универсуме. Как останавливалось мгновение, как подходили и разговаривали с ними разные люди. А потом мгновение снова «оживало» и превращалось в привычный и тяжёлый поток рутины.

— Было дело, плавали, — ответил рыжий кот, который тоже любил кофе нечеловеческой любовью. — Ради чего вся эта бесконечная суета, ради чего миллиарды приходящих и уходящих душ?
— Всё ради того, чтобы кто-то смог улететь, сменив образ человека на рыжего кота, отсюда на космическом корабле, и выйти наконец-то из катящегося неизвестно куда кокона.
— И оставить тебя одного, с каждым днём изобретающего снова свою иллюзорную жизнь? В тебе прямо животное желание радоваться, страдать, быть уверенным, что всё это происходит именно с тобой, а не с каким-то другим персонажем. Это как переигрывать в Зельду в десятый раз. Очень скучно.
— Я это знаю, но ничего не могу сделать. Каждый раз в том бермудском треугольнике моя жизнь начинает как будто бы обрываться и падать в неизвестность, но я умираю раньше времени, так и не успев выйти. И конечно, каждый раз встречаюсь с тобой.




Глава 1

Реальность снова начала восстанавливаться. Сначала со стороны он увидел своё тело, идущее по бесконечным коридорам разума (то есть города мадам старшего Говорятора), потом неспешно шагающего кота, потом его взгляд помутился на секунду — и вот он уже оказался снова в теле.

— Ты вернулся? — спросил ехидно кот.
— Вроде как да, — ответил он коту и оттолкнулся от стены рукой, чтобы не упасть.
— Это хорошо, а то ты можешь надолго застрять в своих фантазиях. Иногда я смотрю на тебя со стороны и понимаю, как тебе может быть тяжело, но помочь ничему не могу.

Он заинтересованно посмотрел на кота, пытаясь понять, о каком временном промежутке идёт речь: то ли о его очередном путешествии на Клопунпай, то ли о его снах, то ли о той реальности, в которой он сейчас оказался. И честно не смог понять, была ли она реальная или ему всё снилось, как обычно шутил кот.

— Ты ещё слишком мал и слаб, чтобы браться за такие сложные вопросы, — пошутил рыжий кот.

Дворецкий замедлил ход и объявил, что они находятся перед дверью своего номера.
Он открыл дверь, нашёл на столике бутылку воды, жадно выпил её и тотчас же заснул на рядом стоящем диванчике, совершенно не обращая внимания на то, что делает кот.


— Сон…

В полдневный жар в долине Пакистана
С огнём в груди лежал недвижим я;
Глубокая во мне открылась рана,
По капле жизнь точилася моя.

Лежал один я на волнах долины;
Уступы скал теснилися кругом,
И солнце жгло знакомые вершины
И жгло меня, но спал живым я сном.

И снился мне сияющий огнями
Туманный мир в родимой стороне.
Меж юных душ, увенчанных цветами,
Шёл разговор весёлый обо мне.

Но в разговор весёлый не вступая,
Сидела там задумчиво одна,
И в вещий сон душа её младая
Бог знает как была погружена;

И снилась ей долина Пакистана;
Знакомый труп лежал в долине той;
В его груди, дымясь, сияла рана,
И свет лился хладеющей струёй.

— Иногда пуля — это единственный способ проснуться, — услышал он далёкий голос Лермонтова. — Я не провидец. Я не знал, что Мартынов меня убьёт. Я вообще не думал, что в тот вечер всё закончится. Я думал, что это будет ещё одна дуэль, ещё одна ссора, ещё один день. Я был молод, мне было двадцать шесть. Я устал от света, от женщин, от стихов, от самого себя. И когда я писал «Сон», я писал не о своей смерти. Я писал о том, что каждый человек живёт в таком сне. Где он видит себя, видит других, и никто не может проснуться. Поэтому я и говорю тебе: не ищи пулю. Ищи то, что откроет глаза. Вот и вся моя история, брат. Нет тут никакого провидения. Просто стихи человека, который слишком много думал и мало жил.

Лермонтов растворился в тумане. На столе осталась только смятая папироса, которая так и не загорелась.

— Сон заканчивается… — фоновый механический голос снова прозвучал где-то вдалеке.


…Он испуганно проснулся и сел на диван. Рыжий кот заботливо дал ему недопитую бутылку с минералкой и включил кондиционер на холод, чтобы он перестал задыхаться.

— Ты, наверное, забыл, где мы находимся. Мы на родной планете говоряторов. Здесь опасно спать, можно умереть и не проснуться.

Он поднял глаза от бутылки и чуть не поперхнулся. Кот был одет в роскошный шафрановый халат. На его голове была чалма.
— Что с тобой? — спросил он.
— В какой-то из жизней мне довелось побывать гуру, и теперь это периодически преследует меня, как Лермонтова — воспоминания о балах и красотках, которые ему надоели так же, как мне образ великого учителя.

— И что это была за жизнь? — спросил он, отхлёбывая минералку.
— Я тогда был не котом, а человеком, — сказал кот. — И у меня был очень громкий Говорятор. Он орал так, что я не слышал даже собственных мыслей. Я ходил на работу, но не понимал, зачем. Я ел, но не чувствовал вкуса. Я спал, но не отдыхал. И однажды я просто сел на пол в коридоре и решил: «Всё, я больше не могу».
— И что случилось?
— Ничего, — усмехнулся кот. — Я просидел так два дня. На третий день пришли соседи, увидели меня и решили, что я — святой. Они начали приносить мне еду, воду и цветы. Я был слишком ленив, чтобы объяснять им, что я просто устал. Так я и стал гуру.
— И ты их учил?
— Какое там, — фыркнул кот. — Я просто сидел. Они сами себе придумывали учения. А я в это время думал о том, что неплохо бы поесть. Потом, правда, мне это надоело.
— Почему?
— Потому что меня начали фотографировать и требовать чудес. И просить «благословения». А я не умел творить чудеса. В тот момент как раз я понял, что мне больше нравится не сидеть на полу, а лежать на подоконнике. Так я и стал котом.

— А что было дальше?
— Ничего, — усмехнулся кот. — На следующий день снова пошёл на работу. Только теперь я знал, что это не я. И смена стала просто сменой.

От окончательного непонимания происходящего у него стал отключаться Говорятор. Вместо привычного круга мыслей наступила тишина, происхождение которой он не понимал. Ему снова показалось, что он умирает или умирает его тело, хотя, казалось бы, бояться было нечего, ведь рядом стоял рыжий кот…

— Всё равно тебе придётся через это пройти, — услышал он привычный голос. — Хочешь ты этого или не хочешь. Смерть как рождение. Помнишь: люди спят; когда они умирают, они просыпаются.




Глава 2

— Её Величество Смерть всегда напоминает про ничтожность наших сует здесь. Говорятор всегда останавливается от шока, от болезни — только тогда ты можешь посмотреть на свои делишки. А дальше змей Говорятора будет снова извиваться, а жизнь продолжаться. Но змей только кажется хитрым, а он ещё и непутевый одновременно. Хитрый и непутевый одновременно. В нём вечная амбивалентность, как и у всех на Клопунпае: хочу и не хочу одновременно.
Но сам ум-искуситель не может постигнуть Единое по определению, потому что он может только анализировать и расчленять. А Единое на части не делится.

Однажды Пётр спросил Его, что такое грех мира? Он сказал: нет никакого греха мира, но вы сами делаете грехи, когда поступаете по-скотски.

Продолжение следует…




Дополнительные материалы. Диалог с Лермонтовым
архив библиотеки имени Сталина.

(Воображаемая беседа, случившаяся где-то между сном и явью)

Я: Михаил Юрьевич, я хочу спросить вас о вашем «Сне». Почему вам вообще приснился такой сон? Я не провидец, но мне кажется, что пуля — это не способ проснуться. Это способ окончательно уснуть. А у вас там всё про смерть.

Лермонтов: (затягивается несуществующей папиросой, смотрит с усмешкой) Ты прав, брат. Я соврал. Или, вернее, сказал то, что хотел бы, чтобы было правдой. Я не знал, что Мартынов меня убьет. Я вообще не думал, что в тот вечер всё закончится. Мне было двадцать шесть. Я устал от света, от женщин, от стихов, от самого себя. И когда я писал «Сон», я писал не о своей смерти. Я писал о том, что каждый человек живет в таком сне. Где он видит себя, видит других, и никто не может проснуться.

Я: Значит, это не пророчество?

Лермонтов: Какое там пророчество. Это констатация. Мы все уже мертвы, пока не проснемся. Пуля — это не выход. Это способ уснуть навсегда. Я понял это слишком поздно. Поэтому и говорю тебе: не ищи пулю. Ищи то, что откроет глаза.

Я: Я переписал вашу долину. У меня там теперь Пакистан.

Лермонтов: (поднимает бровь) Пакистан? А почему не Дагестан?

Я: Потому что для меня долина — это ум. А Пакистан звучит как «земля чистых», но в моем сне она полна вритти. Волн. Мыслей.

Лермонтов: А, вот оно что. Значит, ты лежишь не на песке, а на волнах. На волнах своего собственного ума. Это страшнее, чем пуля. Пуля заканчивает всё. А мысли не заканчиваются никогда. Они жгут тебя изнутри, как солнце.

Я: Да. И «глубокая во мне открылась рана». Не снаружи, а внутри.

Лермонтов: Это уже не рана от пули. Это рана от того, что ты видишь, как всё устроено. И ничего не можешь с этим сделать.

Я: А потом мне снится сон. «Сияющий огнями туманный мир». Люди обсуждают меня, но одна душа видит мой труп. И в его груди «сияла рана».

Лермонтов: (долго молчит) У меня она «чернела». А у тебя «сияла». Ты что, нашел в этом свет?

Я: Мне кажется, что рана — это не конец. Это место, через которое свет входит в тебя. Или выходит. Она не черная. Она сияет. И «свет лился хладеющей струей».

Лермонтов: (тихо) Если бы я знал это тогда, в долине Дагестана… Может быть, я бы не спешил умирать. Может быть, я бы просто лежал и смотрел, как из меня льется свет.

Я: Ты же знаешь, ответ один — сознание. То, что стоит за маленьким «я». Океан сознания.

Лермонтов: Океан сознания… Красиво. И страшно. Если это океан, то все эти вершины — мысли, скалы, суетливые проблемы,  менеджеры, твои смены — это просто рябь на воде. А ты лежишь и думаешь, что ты — эта рябь. Что ты — этот раненый, этот уставший, это тело с давлением. А океан не может устать. Океану не нужен сон. Океан не боится смерти, потому что он и есть то, из чего сделана смерть.

Я: Почему же тогда я до сих пор лежу в этой долине и позволяю вершинам себя жечь?

Лермонтов: Вот мой ответ тебе, брат. Я лежал мертвый, потому что не знал этого. Ты лежишь живой, и ты знаешь. Так встань. Не потому что надо. А потому что больше некому. Океан не встает. Океан просто есть. А ты — его волна. И ты можешь выбрать: разбиться о скалы или просто вернуться в воду.

Я: А вершины? Что это?

Лермонтов: Ты сам сказал. Вершины — это банально мысли. Ум всегда делает из простого великое. Любая твоя мысль о том, что «всё плохо», мгновенно превращается в гору. А мысль о том, что «надо что-то делать» — в скалу, которая тебя давит. Они кажутся недосягаемыми. Они кажутся вечными. Но на самом деле они просто мысли. Они в твоей голове.

Я: А кто тогда тот, кто лежит в долине и смотрит на них? Кто тот, кого они жгут?

Лермонтов: (смотрит прямо и очень твердо) Ты же знаешь ответ. Это не «я». Это то, что стоит за «я». То, что видит и этот сон, и следующий. Тот, кто не может умереть, потому что он никогда и не рождался.

Я: Тогда спи, брат. Но помни: даже во сне ты не один. Тот, кто видит этот сон, всегда рядом. Он просто не кричит об этом. Он ждет, когда ты проснешься.

Лермонтов: Тогда я пойду. У меня еще есть время до утра. А ты — пиши. Пиши, пока дышишь. Это единственное, что остается.

(Лермонтов растворяется в тумане. На столе остается только смятая папироса, которая так и не загорелась.)