Марта и Критический сбой. Глава 2

Глава 2. Площадь Хороших Девочек и Чайный Этикет

Когда Марта наконец разлепила веки, палец так и завис в миллиметре от радужной плёнки. Пузырь не лопнул — он лениво покачивался на её ладони, словно сытый мыльный кот.

Гигантский лопух зашуршал, и оттуда вылез Понедельник. В руках он держал охапку каких-то кривых веток, а на носу к розовой краске добавилась зелёная полоса.
— Ага, не тыкнула, — буркнул он, сваливая ветки в кучу прямо посреди травы. — Жалко. Я бы посмотрел, как тебя разорвёт на сотню маленьких топ - менеджеров. Ну пошли, раз целая.

Он развернулся и пошлёпал по тропинке, которая сразу за лопухом упиралась в странную брусчатку, вымытую с мылом до зеркального блеска. Марта подхватила свою вторую лакированную туфельку — надевать её на натёртую пятку не хотелось — и пошла следом, на ходу подтягивая сползающие белые колготки в рубчик.
Тропинка привела их к белоснежным кованым воротам с золотой табличкой: «Площадь Хороших Девочек. Вход строго с улыбкой. Недовольные лица конфискуются на входе».
Понедельник остановился, приложил к глазам вилку вместо лорнета и с интересом уставился за решётку.

Мир за воротами выглядел так, будто кто-то опрокинул ведро с сахарной ватой и розовой гуашью. Пудровые домики, лавандовые заборчики, зефирные облака, прибитые к небу невидимыми гвоздями. Правда, на розовых стенах то и дело попадались аккуратные заплатки из обоев в цветочек, из-под которых сочилась чёрная сырость. Из одного окна с грохотом вылетела разбитая супница, но тут же высунулась рука в белой перчатке, вежливо поправила горшок с геранью на подоконнике и задёрнула кружевную занавеску.

По улице, словно заводные куклы, семенили безупречно причёсанные Девочки с бантами размером с лопату. У каждой на груди тикал маленький латунный счётчик, а на лбу красовалась печать: «А Маша сделала лучше». Они передвигались исключительно на цыпочках и отвешивали глубокий реверанс каждому встречному фонарному столбу.

— Простите, господин Столб, что я дышу вашим кислородом! — пискнула одна из них, пробегая мимо, и её счётчик на груди радостно звякнул, прибавив единичку.
— О, смотри, зефирки прибили, — восхитился Понедельник, толкнул ворота плечом и первым ввалился на площадь.

Навстречу им плавно выплыла Главная Фрейлина Удобства — высокая дама с причёской, залитой таким слоем лака, что от неё с лёгким звоном отскакивали случайные мухи. Лицо её было гладким, красивым и совершенно пустым, как глухая стена. В руках она держала фарфоровую чашку, намертво приклеенную к блюдцу.

— О, новенькая! — Фрейлина скользнула по Марте взглядом, словно по пустому месту, и брезгливо поморщилась, заметив сбившийся воротничок и одну туфельку. — М-да. Ну ничего, у нас и кривеньких пристраивают. Только уберите это лицо, милочка. У нас тут не принято расстраивать окружающих своей кислой физиономией.
У Марты против воли дёрнулись уголки губ, растягиваясь в привычную, деревянную улыбку отличницы.

— Вот так лучше, — холодно кивнула Фрейлина, даже не глядя ей в глаза. — Главное правило нашего города: «А что подумают люди?». И следи за счётчиком. Ноль на циферблате — и тебя вышвырнут за ворота. Кому нужна девочка, от которой никакой пользы?

Она щёлкнула пальцами. В воздухе заискрились тонкие золотые нити. Они обвили Марту и с противным скрипом затянулись в гигантский, прозрачный, но чудовищно тесный корсет. На его тугих лентах золотом было вышито: «Я САМА», «МНЕ НЕ ТЯЖЕЛО», «У НАС ВСЁ ПРЕКРАСНО».

Марта пискнула — корсет сдавил рёбра так, что воздух со свистом вышел из лёгких. На её груди, поверх платья с ромашками, с сухим щелчком материализовался латунный счётчик с жирным красным нулём.

— А теперь — Чайный Этикет! — объявила Фрейлина и отвернулась, потеряв к Марте всякий интерес.

Из-под брусчатки с грохотом выехал длинный стол, заставленный надколотыми чашками. К Марте тут же выстроилась длинная очередь из жителей города.

— Доешь, — ледяная дама в шляпке сунула ей тарелку с чёрным, горелым пирогом, глядя куда-то поверх Мартиной макушки. — Мне выбросить жалко. Доешь до крошки.
Марта схватила вилку и начала давиться сухим, горьким тестом, лихорадочно косясь на даму: посмотрит? Похвалит? Но дама уже ушла. Счётчик на груди звякнул: «01».

— Держи, — мужчина в котелке молча повесил Марте на шею огромный, тяжеленный амбарный ключ и свалил ей на руки берёзовое полено, укутанное в одеяло, из которого доносился противный детский плач. — Ты на полголовы выше, тебе и нянчить. А я устал.

Марта согнулась пополам под тяжестью ключа и орущего полена. Слёзы текли по её щекам, но губы продолжали растягиваться в дежурную улыбку, а на языке вдруг стало сладко-сладко и вязко, словно она наелась густого мёда.

— Марта, наступи на этот гвоздь! — радостно подбежал мальчик в матроске. — Мне нужно проверить, острый он или нет, а свои ботинки жалко!
Марта попыталась сказать «нет», но сладкая, липкая патока во рту намертво склеила зубы. Вместо отказа вырвалось глухое, вежливое мычание, и нога в лакированной туфельке сама потянулась к ржавому острию. Счётчик радостно затикал.

— Эй, граждане! — раздался вдруг громкий чавкающий звук.
Понедельник развалился на белой кружевной скатерти прямо посреди стола, закинув грязные ботинки на фарфоровый чайник, и с диким хрустом ел кусковой сахар горстями прямо из сахарницы. Сахарная пудра летела во все стороны, оседая на залакированной причёске Фрейлины.

— Какое свинство! — взвизгнула Фрейлина, хватаясь за сердце. — Марта! Немедленно извинись за него! И убери это выражение с лица — хорошие девочки не злятся!

Корсет сжался так, что в ушах зазвенело. Полено орало, амбарный ключ душил, во рту стояла тошнотворная сладость, от которой сводило скулы. Ещё секунда — и она извинится. За Понедельника, за погоду, за то, что вообще дышит.

Марта посмотрела на Понедельника. Тот вытащил из сахарницы самый большой кусок, осмотрел его на свет и громко, на всю площадь, икнул.
Что-то внутри Марты треснуло. Она с отвращением сплюнула липкий, приторный мёд прямо на чистую брусчатку.

— Подавитесь своим пирогом! — рявкнула она, и голос её прозвучал хрипло и зло, как ржавая пила.

— Что-о-о?! — Фрейлина побледнела так, что слилась со своим фарфором. — Хорошие девочки так не говорят! Хорошие девочки говорят: «Простите, я виновата»!

— А я не хорошая! — заорала Марта во всю мощь своих семилетних лёгких. — Забирай своё полено, дядя, я тебе не нянька! И ключи свои забери! А ты, тётя, сама жри свою горелую репу — мне плевать, посмотришь ты на меня или нет! И на Машу вашу мне плевать! И на счётчик ваш!

Она с грохотом швырнула орущее полено и амбарный ключ на брусчатку.
Счётчик на груди завыл сиреной, задымился и разлетелся на мелкие шестерёнки. Следом с оглушительным треском лопнули золотые нити корсета. Лента с надписью «У НАС ВСЁ ПРЕКРАСНО» шлёпнула Фрейлину прямо по носу, сбив с неё остатки величия.

— Но тебя же перестанут любить! — в ужасе завопила Фрейлина, пятясь назад. — Ты останешься с нулём!

— Да и слава богу! Хоть высплюсь! — крикнула Марта и показала ей язык.

Фрейлина задохнулась от возмущения и свистнула в серебряный свисток. Идеальные Девочки с бантами мгновенно сомкнули ряды и пошли на Марту стеной, выставляя вперёд фарфоровые блюдца как щиты.

— Схватить! Улыбнуть! Перевоспитать! — визжала Фрейлина, размахивая чайником. — Пришейте ей улыбку обратно!

Но Марту уже было не остановить. Внутри неё проснулся семилетний чертёнок, который тридцать три года сидел взаперти на стульчике для хороших детей. Она подхватила со стола тяжеленный мельхиоровый поднос и с боевым кличем ринулась напролом.
Начался настоящий разгром. Марта швырялась эклерами, опрокидывала чашки с приторным чаем и срывала с набегающих Девочек картонные медали «А Маша сделала лучше», подбрасывая их в воздух, как конфетти. Девочки в ужасе шарахались от неё, наступая друг другу на кружевные подолы и забывая извиняться перед фонарными столбами.

Фрейлина попыталась накинуть на Марту запасной корсет, но Марта увернулась, подхватила с брусчатки чугунную крышку от сахарницы и запустила её фрисби прямо в причёску Фрейлины. Залакированный Вавилон на голове дамы глухо звякнул, как кастрюля, и съехал набок, закрыв ей правый глаз.

— Свиньи! Неблагодарные! — взревела Фрейлина, начисто забыв про этикет, и сама запустила в Марту сахарницей.

Марта пригнулась, и сахарница со звоном разнесла вдребезги ближайшее зефирное облако. Оттуда вместо сладкой ваты посыпалась старая пыль и обрывки газет.
От такого вопиющего безобразия идеальный мир не выдержал. Пастельная площадь задрожала, словно дешёвая декорация на ветру. Пудровые домики сложились, как карточные, обнажив голые, обшарпанные стены без всяких обоев, зефирные облака с громким свистом сдулись, а жители в панике разбежались по кустам.
Марта стояла посреди пустой брусчатки, тяжело дыша, всё ещё в дурацком платье с ромашками и в одной туфельке. Но грудную клетку больше ничего не сжимало.
Понедельник тем временем слез со стола, деловито стряхнул с жилета сахарную пудру и заглянул в фарфоровую посудину.

— Ну, вся сахарница теперь в репе, — с лёгким сожалением констатировал он. — А я только до самого дна добрался. Пошли давай, копуша. У меня в пять часов по расписанию — смотрение в пустоту, опоздать нельзя.

Он повернулся и зашагал за угол разрушенного зефирного дома. Марта покрепче перехватила свою вторую туфельку, прижала к груди нелопающийся пузырь и побежала следом.

Но стоило им свернуть за угол, как тишина взорвалась оглушительным, лихорадочным стрекотом.

Тик-так. Тик-так. Тик-так-тик-так!