Розовое олово

Эпиграф
Потрясениям и праздникам — нет.
Горизонтам и праздникам — нет.
Гражданская оборона.

Гастрономические перепрошивки культурологического шеф-повара, перенесение достопримечательностей одной нации в чужеродную среду — всё это неизменно выглядит миниатюрно, особенно французский дум, и это Эльфивая башня.

Буду откровенен: мне не нравится даже сама стилистика таких людей, как Гюго, Дюма, Жид, даже Морис Роллина.

«Душа там скорчилась от голода и боли,
 И черви бледные гнездятся, верно, там.
 Я призрак, зябнущий в зловонии...»

Хотя вот это последнее я, пожалуй, даже мог бы полюбить — но только в том случае, если бы оно было исполнено вживую.

Декаданс всегда обворожителен в своём гное, поскольку желанные смерти, истерзанные страстью к погибели, возбуждают в нас потребность возвращения в собственное тело.

Рассказ мой будет неклассическим: свойств, необходимых для классической формы, у меня слишком мало, как и образования с начитанностью.

Это скорее фиксация на смеси одиночества, возникшего из навязчивости, и желания сталкерства, которому так и не суждено было осуществиться.

Глаукомой переднего зрения мне виделось, как она выбирала себе духи из огромного ассортимента колбочек и запахов. Со стороны это выглядело странно. Будучи самодостаточной, она тем не менее обнаруживала в этом выборе нечто, отражавшееся в кристаллизации её воспитанности. Всё это словно заплеталось в её волосы вместе с заколками. Но я не обращал внимания на неё — смотрел только на ауру.

В её пакетике остался всего один флакончик. Ей хотелось встретить своего любимого с запахом, который ему понравится, когда он будет обнимать её после возвращения из командировки.

;;;;;;;; ;;;;. Диоген Синопский. Задолбанная лампочка. Я видел, как она пила кофе, а затем поднялась к себе в съёмную квартиру.

Это было совсем рядом. После этого я не видел её целый месяц. Если принять во внимание предшествующие обстоятельства, мы были знакомы ещё до наступления этого года, но в какой-то момент она просто перестала со мной здороваться, из-за чего наши отношения и расстроились.

Она не выходила около месяца, а я всё продолжал соблюдать свою традицию и пытался её дождаться. Наконец она вышла. Я подошёл к ней — точнее, это она подошла ко мне, просто обняла и сказала, что он умер.

Но в её голосе не было даже намёка на какую-либо эмоциональность. От неё исходил только запах — словно из магазина благовоний в Таиланде. Сама она выглядела немного обрюзгшей.
Азиатские девушки обладают одной удивительной особенностью, которая выделяет их среди огромного числа остальных: они умеют делать из собственной внешности нечто нечеловеческое. Человек, казалось бы, не может выглядеть так, как не может выглядеть никто другой, — и всё это достигается самыми скромными средствами. В них существует особая градация дальнего взмаха, едва уловимого движения, которое почему-то оказывается сильнее любых очевидных усилий.

Экспериментальная Вселенная — столкновение двух миров.

Отдельная, невзвешенная величина: она просто пошла гулять со мной, хотя он умер. Да, она была безумно весёлой, флиртовала со мной, распускала руки, касаясь самых неподходящих мест.

Врать не могу: всё это возрождалось из забытых комнатушек, из чего-то, что я прежде скрывал в своих рассказах. Только теперь происходило в реальной жизни, причём гораздо сильнее, поскольку переживалось уже на собственной шкуре.

Ещё добавлю: прежде чем я испытал эту боль, мои произведения были более объёмными, более филигранными. После неё они стали менее отточенными, почти нарочито реалистичными и оттого, пожалуй, ещё более глупыми.

Мы шли на холм. Он терялся среди горок — точнее, сначала мы поднимались, потом спускались, после чего вышли на выровненную дорожку, усыпанную щебнем. Она каталась по нему, так странно и непринуждённо, что я решил сделать то же самое. На этой лысой горе поблизости не было никого. Она начала сооружать из камней подобие фейерверков.

Дальше, на одной из дорожек, стоял электрический самокат. Я заплатил за неё, и она поехала, смеясь до слёз. Но она не уследила за дорогой и врезалась в дерево.

Так, во время нашей прогулки, я замечал в ней притягательность приближающейся смерти, какое-то бессознательное влечение к ней. На её лице словно проступал багрянец этого чувства.

И, врезавшись в дерево, она превратилась в обезображенный труп.

Мне было тошно смотреть на это. Меня вырвало. Я только подбежал к ней и принялся трепать её одежду с такой силой, что разорвал верхнюю часть.

У неё больше не было глаз: их обезобразили древесные ветви, и из глазниц, словно провода, тянулись кровавые жилы. Кровь была тёмной, венозной.

Мне захотелось обмазаться её кровью, облить ею себя целиком. Точнее, я находился на самой грани психоза.

Испуская дух, она уже ничего не видела, а мои волосы были покрыты запёкшимися кровавыми потёками.

Я просто лежал рядом с её бездыханным телом, пока оно не стало холодным. Но даже тогда я не ушёл.

Следующий день я тоже провёл с ней.

В моём рюкзаке оставались два сэндвича. Я просто трогал её, развязывал шнурки, а потом снова завязывал, словно хотел оказать ей последнюю услугу. Постоянно расчёсывал её волосы, приводил причёску в порядок.


Мне даже удалось купить еду в ближайшей забегаловке. На меня никто не обратил внимания. В этом и заключается одна из проблем наших стран: здесь никто не замечает странных типов.


Пошёл ливень. К тому времени её тело уже вступило в стадию разложения, и от него исходил отвратительный запах.

Появились зеленоватые пятна, а уши утратили всякий естественный цвет, словно в них больше не осталось ничего живого.

Так вот, я умер и попал сюда, чтобы расписываться в том, что у меня, дескать, гиперпривязанность. Но это неправда. Мне просто хотелось побыть с ней немного дольше.

И пока я строчил всё это от скуки, в ожидании чего-то неопределённого, я вдруг понял: какой хорошей она могла бы быть, если бы оставалась живой. И какая пара могла бы из нас получиться, если бы обстоятельства сложились иначе.

Мы хотели быть вместе. Нас разлучили.

Человечество никогда не изменится. Это неудачная склейка монтажа, в которой постоянно пропадают кадры.

Розовое олово, я вижу на ней розовое олово, она бесконечно розовая, я вижу в ней олово, постель розового оттенка, без полустанки, которая прямо отворачивает в мой досуг, в нее было так много розоватого, бурого, каштанового, изумрудного, это были другие дивные миры в других городах, и там тоже был мускус, последняя атака розового отягощения, и конец миропомазания был близок.