Вилли. Вилли! Глава 11

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ II. КОРОНА И ТЕНЬ

ГЛАВА 11. ОГОНЬ В ТРАНСВААЛЕ И СТАЛЬ В КИЛЕ

В начале 1900 года Берлин охватила настоящая антибританская лихорадка.

На улицах столицы, в пивных Унтер-ден-Линден и в университетских аудиториях только и говорили о далекой Южной Африке, где горстка упрямых бородатых фермеров-буров в широкополых шляпах, вооруженных немецкими винтовками Маузера, уже несколько месяцев сдерживала огромную армию Британской империи. Немецкие газеты захлебывались от восторга, живописуя позорные поражения британских генералов у реки Моддер и под Коленсо, а в витринах книжных лавок красовались карикатуры на толстого Джона Булля, которому отважный бурский стрелок отвешивает звонкую пощечину.

В середине февраля в полутемном, обшитом темным орехом рабочем кабинете рейхсканцлерского дворца на Вильгельмштрассе собрались четверо людей, которые решали, как превратить эту уличную ненависть к Лондону в великую морскую и колониальную победу Германии.

В воздухе стоял густой запах дорогих гаванских сигар, горячего пунша и мокрой шерсти. За окном падал крупный, липкий февральский снег. У огромного камина, заложив правую руку за спину, нервно расхаживал Вильгельм II в темно-синем адмиральском сюртуке. В глубоком кожаном кресле, небрежно закинув ногу на ногу, сидел статс-секретарь иностранных дел Бернхард фон Бюлов — лощеный, улыбчивый царедворец с безупречным пробором и лисьими, бегающими глазами. У стола, разложив перед собой синьки корабельных чертежей, склонился государственный секретарь морского ведомства адмирал Альфред фон Тирпиц, чья длинная, раздвоенная рыжая борода в отблесках камина казалась отлитой из меди. А в углу, в мягком вольтеровском кресле, тяжело дыша и промокая лоб надушенным батистовым платком, сидел приехавший ночным поездом из Эссена Фридрих Альфред Крупп.

— Англичане завязли в Трансваале по уши! — с торжествующим смехом воскликнул Вильгельм, останавливаясь у карты мира, занимавшей почти всю стену. Его правая рука с силой ткнула в южную оконечность Африки. — Моя бабушка в Виндзоре в отчаянии, дядя Берти бесится в лондонских клубах! Вся Европа аплодирует бурам! И как раз сейчас, пока британский лев истекает кровью в африканских степях, мы должны нанести наш главный удар, Тирпиц!

Адмирал поднял голову. Его холодные, водянисто-голубые глаза за стеклами пенсне блеснули сдержанным азартом опытного игрока.

— Момент идеален, Ваше Величество, — глухо, с тяжелым морским акцентом произнес Тирпиц, поглаживая свою раздвоенную бороду. — Первый морской закон, который мы провели два года назад, был лишь разминкой. Теперь, на волне всеобщей ненависти к Лондону, рейхстаг проглотит любую сумму. Вчера я передал в бюджетную комиссию проект Второго морского закона. Тридцать восемь линейных кораблей, четырнадцать больших крейсеров и тридцать восемь малых к тысяча девятьсот семнадцатому году! Этот «флот риска» заставит Англию забыть о гордом одиночестве. Они больше никогда не посмеют обыскивать наши пароходы у берегов Африки!

— И заводы в Эссене уже готовы к работе, Ваше Величество, — мягким, вкрадчивым голосом вступил из своего угла Фридрих Крупп, подаваясь вперед всем своим грузным телом. — Мы заложили три новых бронепрокатных цеха. А что касается наших храбрых друзей-буров... — Крупп понизил голос и с легкой, заговорщицкой улыбкой посмотрел на Бюлова, — ...вчера ночью из порта Гамбурга под флагом нейтральной Голландии вышел пароход «Герцог». В его трюмах под мешками с мукой лежат двадцать четыре новейшие скорострельные пушки с моих заводов и десять тысяч ящиков патронов. Через три недели они будут в порту Лоренсу-Маркиш в Португальской Восточной Африке, а оттуда по железной дороге пойдут прямо в Преторию, к президенту Крюгеру.

Бернхард фон Бюлов, до этого момента хранивший на лице неизменную светскую улыбку, вдруг нахмурился и нервно поправил шелковый галстук.

— Осторожнее с этими тайными грузами, дорогой Фриц, — тихо, с колючей тревогой в голосе произнес дипломат. — Британские крейсеры рыщут у берегов Мозамбика, как голодные акулы. Если они перехватят «Герцога» и найдут в трюмах ваши пушки с клеймом Эссена, в Лондоне разразится такой вой, что нам нечем будет крыть! Не забывайте, господа: Тройственный союз трещит по швам. В Вене старый император Франц Иосиф увяз в грызне между немцами и славянами, а наши дорогие союзники в Риме... — Бюлов презрительно скривил губы, — ...итальянцы уже тайно перемигиваются с Парижем и Лондоном, потому что без поддержки британского флота их длинное побережье абсолютно беззащитно! Если мы сейчас доведем Англию до белого каления, мы останемся в Европе в гордом одиночестве против России и Франции!

Вильгельм резко повернулся от карты. Его лицо вспыхнуло темной краской гнева.

— Вы рассуждаете как трусливый канцелярист, Бюлов! — рявкнул кайзер, ударив кулаком по спинке кресла. — Итальянцы продадутся тому, кто окажется сильнее! Когда они увидят в Киле тридцать восемь наших дредноутов, Рим приползет к нам на коленях! А что касается русских... Я на прошлой неделе отправил Ники в Петербург длинное, душевное письмо! Я прямо намекнул ему: пока Британия увязла в Африке, у России развязаны руки в Азии — самое время двинуть полки к Персии и границам Индии, чтобы прищемить хвост английскому льву! Пусть кузен Ники потаскает для нас каштаны из огня. А тем временем наши инженеры в Константинополе уже прокладывают Багдадскую железную дорогу — с ветками прямо к Персидскому заливу и русским границам на Кавказе. Когда рельсы лягут в песок Месопотамии, мы с Ники встанем плечом к плечу, но руль в этой упряжке будет в моих руках! Два великих императора против островных торгашей — и тогда даже заносчивые французы притихнут и поймут, кто настоящий хозяин на континенте!

Он прекрасно понимал, что в Петербурге не такие простаки, чтобы таскать для Берлина каштаны из огня — а вот рельсы Багдадской дороги, ползущие к русскому Кавказу, вскоре вызовут у кузена Ники ледяное бешенство. Но спорить с разбушевавшимся монархом в присутствии Круппа и Тирпица было бессмысленно.

— Разумеется, Ваше Величество видит картину гораздо шире нас, простых исполнителей, — мягко, елейно пропел Бюлов, мгновенно меняя тон. — Я лишь хотел предупредить, что в ближайшие месяцы нам придется действовать с величайшей осторожностью. Вчера британский посол сэр Фрэнк Ласеллс уже заходил ко мне с ледяным лицом. Он намекнул, что в Лондоне знают о поездках наших офицеров-добровольцев в Трансвааль и о том, чьи именно снаряды рвутся над головами английских солдат.

Фридрих Крупп тихо, благодушно рассмеялся, поглаживая пухлыми пальцами золотую цепочку от часов на жилете.

— Пусть доказывают, господин статс-секретарь, — спокойно сказал стальной король. — На ящиках стоит маркировка швейцарской торговой фирмы, а команда парохода набрана из датчан и голландцев. Зато каждый фунт английского золота, который Лондон тратит сейчас на войну в Африке, — это лишний год передышки для нашего флота. Пока британские солдаты гибнут в зарослях вельда, адмирал Тирпиц успеет спустить на воду первые броненосцы новой серии!

Тирпиц одобрительно кивнул своей рыжей бородой, а Вильгельм II просиял, словно ребенок, которому подарили долгожданную игрушку. Он подошел к столу, взял бокал с дымящимся пуншем и высоко поднял его правой рукой.

— За великий германский флот, господа! — торжественно провозгласил кайзер. — И за то, чтобы сталь Эссена принесла нам победу и в африканских степях, и на просторах мирового океана! Британия слишком долго правила морями. Пришла пора потесниться!

Когда поздним вечером заговорщики разъехались, а тяжелые кареты кайзера и Круппа скрылись в снежной метели, Бернхард фон Бюлов еще долго стоял у высокого окна своего кабинета, глядя на пустую, занесенную снегом Вильгельмштрассе.

Он прекрасно понимал, что сегодня вечером они подписали приговор старой, осторожной политике Бисмарка. Вместо того чтобы беречь хрупкий Тройственный союз и искать мира с Лондоном, Германия собственными руками ввязывалась в смертельную гонку морских вооружений с величайшей морской державой мира. И Бюлов чувствовал, как где-то там, за снежной пеленой, над Европой уже начинает сгущаться холодная тень грядущей катастрофы.

________________________________________

Весна 1900 года принесла в Берлин не тепло, а холодные ветры дипломатических бурь.

В конце апреля в полутемном приемном зале Министерства иностранных дел на Вильгельмштрассе статс-секретарь Бернхард фон Бюлов с дежурной, но уже слегка натянутой улыбкой провожал к дверям итальянского посла графа Ланца. Как только за гостем закрылась тяжелая дубовая дверь, улыбка мгновенно сползла с холеного лица Бюлова, уступив место угрюмой, злой озабоченности.

Бюлов подошел к камину, где догорали сырые березовые поленья, и взял со столика только что распечатанный конверт с черной траурной каймой и гербом вдовствующей императрицы Виктории. Послание пришло утром из замка Фридрихсхоф, где мать кайзера, угасающая от мучительного рака позвоночника, доживала свои последние месяцы.

В этот момент дверь кабинета распахнулась, и внутрь стремительно вошел Вильгельм II в расстегнутом гусарском доломане. Император только что вернулся с верховой прогулки в Тиргартене, его лицо раскраснелось от ветра, но в глазах горел знакомый лихорадочный, нетерпеливый блеск.

— Ну что, дорогой Бернхард? — с порога воскликнул кайзер, стягивая правой рукой замшевую перчатку. — Итальянец приполз просить денег на железные дороги в обмен на верность Тройственному союзу?

Бюлов тяжело вздохнул и аккуратно положил письмо императрицы на зеленое сукно письменного стола.

— Хуже, Ваше Величество, — тихо, с подчеркнутой осторожностью произнес дипломат. — Граф Ланца передал, что в Риме крайне встревожены нашей антибританской кампанией и слухами о тайных поставках пушек Круппа бурам. Итальянский король прямо заявляет: если между Германией и Великобританией вспыхнет морская война, Италия не сможет выполнить союзный долг. Британский флот за двое суток превратит Неаполь и Геную в груду щебня. Тройственный союз, Ваше Величество, превращается в бумажную декорацию, которая размокнет при первом же дожде.

Вильгельм презрительно фыркнул и махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Итальянцы — трусы и торгаши, Бюлов! Они всегда бегут с поля боя до первого выстрела! Нам не нужны такие союзники. Нам нужны линкоры! А что это за письмо на вашем столе?

Бюлов чуть помедлил, опуская глаза, а затем подвинул конверт с черной каймой ближе к императору.

— Утренний курьер из Кронберга, Ваше Величество. Личное письмо вашей матушки. Она просила передать его вам через меня, опасаясь, что придворная почта задержит депешу.

Лицо Вильгельма мгновенно окаменело. Упоминание о матери всегда действовало на него как удар хлыста по старой, незаживающей ране. Он резким движением выхватил листок плотной, пахнущей лекарствами и лавандой бумаги, развернул его правой рукой и пробежал глазами по крупным, неровным строчкам, написанным дрожащей от боли рукой.

«Мой дорогой Вилли, — писала умирающая императрица. — Даже здесь, в моем тихом уединении, до меня долетает грохот твоих безумных речей и звон оружия, которое твой друг Крупп отправляет против солдат твоей собственной бабушки. Ты играешь со спичками в пороховом погребе, мой бедный мальчик. Ты поссорился со всем миром, растоптал заветы твоего бедного отца и теперь строишь гигантский флот только для того, чтобы потешить свое детское тщеславие. Опомнись, пока не стало слишком поздно: Англия никогда не простит тебе этого вызова, и однажды эта гордыня утопит и тебя, и всю нашу несчастную Германию...»

Вильгельм дочитал до конца, и его пальцы так сильно сжали бумагу, что тонкий листок с сухим треском надорвался пополам. На щеках кайзера проступили багровые пятна, губы задрожали от бессильной, жгучей ярости. Даже стоя одной ногой в могиле, эта женщина продолжала читать ему нотации, продолжала называть его «бедным мальчиком» и защищать свою ненаглядную Британию!

— Она ничего не понимает! — глухо прохрипел император, швыряя скомканное письмо прямо в тлеющие угли камина. Бумага вспыхнула ярким синим пламенем и за секунду превратилась в черный пепел. — Ничего! Ни она, ни эти трусливые итальянцы, ни лондонские лавочники! Они думают, что Пруссия вечно будет стоять у них на задних лапках! Хорошо. Через две недели в рейхстаге голосование по Второму морскому закону. Обеспечьте мне большинство, Бюлов. Любой ценой.

________________________________________

И Бюлов обеспечил. Под оглушительный рев газет «Флотского союза», щедро оплаченных деньгами Фридриха Круппа, испуганный и ослепленный шовинистическим угаром рейхстаг в июне 1900 года утвердил грандиозную программу строительства океанского флота.

А спустя две недели, в ослепительный, солнечный июньский полдень, портовый город Киль содрогался от пушечного салюта, рева корабельных сирен и грохота десятков медных оркестров.

На стапелях императорской верфи «Германия» замерла перед спуском на воду гигантская серая громада новейшего эскадренного броненосца «Виттельсбах». Воздух над Кильской бухтой был густым от запаха свежего корабельного сурика, расплавленного солнцем дегтя, соленых брызг Балтики и дурманящего аромата тысяч гирлянд из дубовых листьев и васильков, которыми были увиты деревянные трибуны.

Десятки тысяч людей — бюргеры в котелках, дамы под кружевными зонтиками, студенты с цветными лентами через плечо и рабочие верфей — запрудили набережные, размахивая черно-бело-красными флажками и надрывая глотки в бесконечном «Ура!».

На высокой, задрапированной императорским пурпуром трибуне у самого форштевня корабля стоял Вильгельм II в ослепительно белом парадном мундире гросс-адмирала, с золотой подзорной трубой в правой руке. Рядом с ним, расправив широкие плечи, сиял рыжей раздвоенной бородой адмирал Альфред фон Тирпиц, а чуть позади, жмурясь от яркого солнца и вытирая пот со лба батистовым платком, стоял Фридрих Альфред Крупп — человек, чьи заводы отлили каждый дюйм этой грозной, неприступной стали.

В наступившей торжественной тишине прозвучал резкий, звонкий голос кайзера, усиленный рупорами:

— Имя тебе — «Виттельсбах»! Иди в океан, неси славу германского флага по всем морям мира и помни: будущее Германии лежит на воде!

С глухим хрустом тяжелая бутылка шампанского, пущенная сильной правой рукой императора, разлетелась вдребезги о стальной форштевень броненосца. Белая пена брызнула на серо-голубую броню, мощные деревянные клинья под килем с треском выбили, и гигантский корабль весом в двенадцать тысяч тонн медленно, неудержимо тронулся с места, врезаясь кормой в изумрудные воды Кильской бухты под оглушительный рев толпы и гром артиллерийских батарей.

В ту минуту, когда гигантская волна от спуска броненосца окатила деревянные сваи пирса, адмирал Тирпиц повернулся к стоявшему рядом Круппу. Шум ликующей толпы был таким оглушительным, что они могли говорить свободно, не боясь быть услышанными даже собственными адъютантами.

— Ну что, дорогой Фриц, — тихо проговорил адмирал, глядя сквозь стекла пенсне на покачивающийся на волнах броненосец, — первый камень брошен. Теперь нам нужно еще пятнадцать лет мира, чтобы достроить остальные тридцать семь. Если Англия не раздавит нас в колыбели до тысяча девятьсот пятнадцатого года, мы станем властелинами морей.

Фридрих Крупп тяжело вздохнул, глядя на счастливое, опьяненное восторгом лицо Вильгельма II, который махал белой адмиральской фуражкой ликующим толпам на берегу.

— Боюсь, адмирал, — тихо, почти шепотом ответил стальной король, — что с нашим венценосным другом у руля у нас не будет этих пятнадцати лет. Он слишком громко кричит о победе еще до того, как пушки заряжены.

Но их тихий разговор утонул в громовых звуках гимна «Германия превыше всего». Солнце слепило глаза, оркестры гремели медью, и император Вильгельм II стоял на краю трибуны, упиваясь своей властью над сталью, морем и миллионами восторженных сердец, не желая видеть, как с каждым новым кораблем, сошедшим со стапелей Киля, кольцо вокруг его империи сжимается все туже и беспощаднее.