Байки у костра. Про тещь

Сидят мужики у речки. Клёва нет, но зато водки много. Собрались в кружок, костерик развели, и от скуки байки травят. А потом как-то само собой на тёщ свернули — куда ж без этого.

— А моя, — говорит Петрович, подбрасывая в огонь сухую ветку, — моя не просто ворчит. Она молча смотрит. И знаешь, что хуже всего? Она смотрит и всё понимает. Вот я банку открываю — она понимает. Я в тапках на кухню иду — она понимает. Даже когда я просто вздыхаю, она уже всё поняла и уже не одобряет.

Мужики хмыкают, прячут улыбки в кружки. Пламя щёлкает искрами, река шуршит галькой где-то рядом, будто тоже слушает.

— Да ладно тебе, — машет рукой Витька. — Моя вообще как танк. Ей хоть пожар, хоть потоп — она сначала список дел составит, потом уже панику поднимать будет. В прошлом году я удочку сломал, так она не ругалась. Достала тетрадку, записала: «Удочка — сломана», потом посмотрела на меня и так спокойно говорит: «Значит, будем чинить. Или новую искать. Но сначала картошку почисти».

Смех выходит хрипловатый, тёплый, как дым от костра.

А Семён, самый тихий из них, долго молчит, глядя на огонь, потом тихо, почти про себя, говорит:

— А моя… она меня однажды спасла. Я тогда с работы пришёл злой, весь на взводе, чуть не сорвался на сына. А она просто встала в дверях, руки в бока, и говорит: «Ты сейчас не со мной разговаривай. Ты с собой разберись. А потом уж приходи ругаться». И знаешь… я постоял, остыл. И понял: она не против меня. Она просто не даёт мне стать тем, кем я сам себя потом стыдиться буду.

В костре громко лопается сучок, выбрасывает вверх сноп искр. Мужики замолкают, слушают, как река шепчет что-то своё, вечное.

— Ну вот, — вздыхает Петрович, — а мы тут про ворчание. А ведь они… они нас держат. Чтобы мы не рассыпались.

И снова тишина, только треск огня да тихий говор воды. И в этой тишине уже не байка, а что-то настоящее повисает — не громкое, не героическое, но своё, выстраданное.