Где моя сабля?

Эпиграф
 
   Поэт — это тот, для кого всякое слово не конец, а начало мысли. Кто, произнося «рай» или «тот свет», мысленно должен сделать следующий шаг и подобрать к нему рифму. Так возникает край и отсвет, и так продлевается существование тех, чья жизнь прекратилась.
 Иосиф Бродский.

  Три дня и три ночи мне приходилось ехать верхом на слоне, где всё было обустроено специально для меня: повсюду висели ковры, в воздухе плавал густой запах специй, а вокруг не прекращалась какая-то восточная трескотня. Моим слугой в этих пустынных просторах был Аиш — смазливый мулат в сомбреро. Вам, должно быть, показалось бы забавным то имя, которое я дал ему сразу после покупки на одном из базаров: это была всего лишь женская версия имени одной из моих мимолётных возлюбленных. Я обращался с ним почти нелепо бережно, будто боялся случайным жестом нарушить установленный между нами порядок, и, разумеется, он отвечал мне той же преданностью.

  Так мы пережили странное прощение. После него на меня навалилась густая, почти осязаемая меланхолия, и мне пришлось снова ощутить привычный ход собственной судьбы — всю её недосказанность и изломанность. Она не была полновесной, напротив, будто всё время находилась в состоянии незавершённого цветения: веерообразные рассветы расходились один за другим, рассыпаясь багровой пыльцой, а над ними поднималось ослепительное, тяжёлое от спелости солнце, отбрасывая на каждую песчинку свой настоящий кровавый оттенок.

 Всё это время я не притрагивался к книгам, хотя они обычно являются моим главным спутником. Во мне бушевала настоящая, совершенно неподконтрольная любовная горячка. Вы, должно быть, не помните меня за столом, когда я начинал перечислять имена героев, словно составлял собственную литанию, — у меня давно дурная известность. Да и, если говорить честно, все эти хитросплетения я большей частью выдумываю сам, тогда как окружающие продолжают смотреть на меня с тем самым равнодушием, которое невозможно ни упрекнуть, ни победить.

  Образы всех, кого я когда-либо любил, внезапно вспыхивали передо мной, будто память решила устроить собственный последний сеанс. Как, должно быть, ошиблись бы в этом эксперты РЕН ТВ: со стороны всё выглядело как бред, однако бред этот был сладостным, наивным, малообразованным, как и я сам, и при этом лишённым всякой показной мужественности.

  Перед всем этим у нас закончились запасы алкоголя и сигар, не осталось даже электронных сигарет. Раздражение выдирало из меня последние клочья самообладания. Шудры смирились, а паранормальное ощущение снова столкнуло меня с давно прожитым. Ночь оказалась феерической, почти театральной, хотя тогда я был всего лишь несчастным плаксой. Ради электронных сигарет я подошёл к парочке, державшейся друг за друга так, словно весь окружающий мир давно потерял для них значение, и завёл с ними интеллектуальную беседу. Они не возражали. Напоследок я сказал, что напишу о них рассказ. Разумеется, этого так и не произошло. Я творческий человек, а мои обещания, как выясняется, не стоят абсолютно ничего.

  Мне вообще постоянно хотелось, чтобы кто-нибудь хотя бы немного меня пожалел. Я мог бы даже требовать этого без всякого стыда, если бы рядом оказался человек, способный отнестись к моей слабости не как к капризу, а с тем уважением, которого она почему-то всегда от меня требовала.

  А пока рядом со мной пребывает то чувство, которое я сам и погубил. Оно уделяло мне столько времени, сколько мне, пожалуй, никогда не уделяли родители. В нём была какая-то тихая славянская нежность: оно говорило со мной почти шёпотом, мягко и терпеливо, пока я не перестал замечать эту драгоценность. А потом в беседке я начал вести себя как обыкновенный бабник, разбрасываясь словами о том, как мне мало девушек в этом мире, будто количество способно заменить близость.

  Была и та, которая подсаживалась ко мне, но затем исчезла — не попрощавшись, без объяснений, словно её и не существовало. Она растворилась в дальней ночи, где на Хеллоуин скважина в двери пропускает тонкую полосу света от ночника, а маленький ребёнок судорожно зажигает свечку, пытаясь убедиться, что темнота всё-таки не окончательна.

  Была и та, которая сама вынуждала меня из-за неразделённого чувства капать себе на ладони горячий воск. Я ходил с этими обожжёнными руками и почему-то получал от этого странное удовольствие: мне нравилось смотреть на собственную кожу и воображать, будто в ней отражается хотя бы малая часть её слёз.

  Последней была та, к которой я сам осмелился проявить чувство. Я держал её за руку. Её ладонь оставалась совершенно спокойной, собранной, почти невозмутимой, тогда как мои пальцы ходили мелкой дрожью. Я мог прижиматься к ней и без всякого стыда выпускать наружу свой сдавленный всхлип, а она отвечала на это простым, почти материнским поглаживанием.

  Но и это исчезло — так же буднично, как переезд из одного офиса в другой. Никакой трагедии, никакой трубы, возвещающей конец эпохи. Просто одна дверь закрылась, а за ней уже находилось другое помещение.

  Я продолжал своим оком всё глубже проникать туда, где не способны пройти шахтёры, несмотря на все возведённые ими подпорки, крепления и хитроумные приспособления. Чем дальше я смотрел, тем меньше понимал, что именно пытаюсь обнаружить.

  Вдалеке виднелась радиошкола, где-то звучал штатный эфир — или мне только казалось. Я уже не помню. Всё расплывалось, теряло очертания и смешивалось между собой. Именно тогда я был не в себе и горел каким-то чудным пламенем, которому ещё не умел дать название. Лишь значительно позже я смог хотя бы приблизительно определить его природу, когда мне положили на лоб холодный компресс.

  Я растаял, как лёд, а затем начал расползаться, словно мороженое, забытое в микроволновке. Постепенно до меня дошло: всё это было лишь маршрутом моего собственного самосжигания. Только оно оказалось не пустым разрушением, а чем-то искренним и почти религиозным. Мне стало ясно, что внутри этой матрицы я никогда не обрету удовлетворения. Поэтому я и бегу туда, где не страшно, где всё ощущается заново, почти по-новорождённому, и где боль ещё не успела получить своё имя.

  От меня постоянно чего-то требуют, хотя сами совершенно не соблюдают тех условий, которые выставляют передо мной. Я готов капитулировать, только прошу: можно мне иногда вести себя глупо? Ты примешь меня таким? Ты не будешь меня бить? Не ударишь своим кулачком, если внезапно случится истерика и я начну ползать по полу из-за страха перед следующим днём? Ты правда сможешь это понять? У меня нет пены у рта. Я просто сижу в самом углу, оцепеневший, а ты подходишь и предлагаешь мне выпить успокоительное, будто это самая обыкновенная вещь на свете.

  И всё-таки она показалась. А увиденное мною продолжало шептать, что, возможно, ты действительно сумеешь понять мою боль. Пожалуйста, удели мне немного времени.

  Я просто хочу положить голову тебе на грудь, как можно ближе к сердцу. Мне искренне хочется, чтобы сбылось хотя бы то, о чём я думаю. Но это всего лишь мои желания. Я не хочу причинять тебе страдание и множить его. Напротив, можно ли мне сделать для тебя хоть что-нибудь хорошее? Надеюсь, что можно. Я действительно этого хочу.

   Так прошла последняя ночь. Мы остановились, а от сопровождающего мне пришлось избавиться: я не хотел, чтобы кто-либо знал, насколько иногда бывает плохо. Мне хочется казаться для остальных безупречным, собранным, почти непоколебимым, но у меня это никак не получается.

Где моя сабля?

Она пропала.