Повесть Солнечный клоун

Памяти Великого Артиста, научившего нас ловить солнце

Предисловие

Мы привыкли помнить его улыбающимся. Пышная рыжая копна волос, неизменная клетчатая кепка набекрень, широкие полосатые брюки и озорной взгляд человека, который знает о радости всё. Для миллионов советских людей, а позже — для зрителей по всему миру, Олег Попов был не просто артистом. Он был самим воплощением детства, тепла и надежды. Его звали Солнечным клоуном, и казалось, что над его личным манежем никогда не заходят тучи.
Но за кулисами любого великого праздника всегда прячутся тишина и тени. За блеском золота престижных наград, признанием королей и мировым триумфом скрывалась глубокая, полосатая, как его кепка, человеческая драма. Это была жизнь, полная глухого соперничества, горьких потерь, административного равнодушия и, наконец, вынужденного изгнания с ранящим манифестом на устах: «Не я Родину забыл, а Родина меня забыла».
Эта повесть — не попытка воссоздать сухую документальную биографию. Это попытка заглянуть в обнажённую, беззащитную душу большого Художника. Разглядеть за громким цирковым смехом тихие слёзы одиночества, а за эксцентричными трюками — великую преданность своему призванию. Эта история о том, как вопреки зависти, нищете девяностых и долгим годам чужбины, человек сумел сберечь своё главное сокровище — простое карманное зеркальце, которым он всю жизнь ловил для нас лучи света.
Переверните страницу. Прожекторы уже зажглись. Запах каучука и опилок застыл в звенящем ожидании. Солнечный клоун делает свой первый шаг на манеж. Шагните вместе с ним.

Глава 1 Кепка набекрень

В саратовском небе солнце стояло тусклое, словно засиженное мухами. Молодой парень с копной непослушных волос стоял у мутного зеркала в гримёрной, пытаясь совладать с упрямым гримом. Белила ложились неровно, подчёркивая угловатые, ещё совсем мальчишеские скулы.
Рядом, тяжело вздыхая и попыхивая папиросой, сидел старый мастер манежа, дядя Миша.
— Не мучай лицо, Олег, — хрипло сказал он, глядя на мытарства парня. — Клоун не в краске живёт. Он живёт в глазах. Вот ты в эксцентрику метишь, на проволоке прыгаешь, жонглируешь... А зачем? Кому доказать чего хочешь?
Олег повернулся, стирая рукавом белое пятно со щеки. Глаза его блеснули.
— Хочу, чтобы дышать забывали, дядь Миш. Когда человек смеётся, он будто... ну, чище становится, понимаешь? Мне на заводе, у станка, всегда неба не хватало. Там над головой годами висел тяжёлый, плоский бетонный потолок, покрытый серой копотью, который словно придавливал тебя к железной станине. А в цирке всё иначе. Здесь поднимаешь глаза — и голова кружится. В цирке небо круглое, как купол. Синее, бескрайнее, залитое светом прожекторов. Под таким небом и дышится по-другому, и кажется, что ты можешь дотянуться рукой до самого солнца.
— Круглое-то круглое, — старик прищурился, выпускастая струю едкого дыма. — Только на манеже характер нужен. Узнаваемость. А ты сейчас блеклый, как мыло. Ну-ка, поройся в костюмерной, поищи себя.
Олег послушно залез в огромный деревянный сундук, где грудой лежали брошенные, отжившие свой век вещи. Рука наткнулась на плотную, шершавую ткань. Он вытащил кепку — огромную, в крупную чёрно-белую клетку, с чуть потрёпанным козырьком. Парень примерил её, сдвинул набекрень. Из-под козырька смешно, веером выбились непослушные рыжие волосы.
— О! — дядя Миша даже привстал, уронив пепел на брюки. — Гляди-ка. Чистый подсолнух в кепке. Ты её не снимай, сынок. Она теперь твоя голова.
—  А почему клетка? — тихо спросил Олег, глядя на своё странное, преобразившееся отражение. Внутри что-то щёлкнуло — маска наконец обрела живое лицо.
— А потому, что жизнь твоя полосатая будет, Олег. То чёрное, то белое. Главное, чтобы козырёк солнце от людей не загораживал.
Эта саратовская поездка  была его первыми большими гастролями далеко от дома — суровым крещением на чужом манеже, где молодому артисту пришлось срочно подменять заболевшего товарища. А дома, в Москве, Олега ждала Саня — Александра, тоненькая, как тростинка, цирковая скрипачка. Олег закрыл глаза, и мысли мгновенно унесли его назад, в те тёплые весенние дни, когда они, ещё совсем юные и бедные студенты, часами гуляли по подмосковным лугам после репетиций. Они мечтали о будущем куполе, деля один батон на двоих. Именно там, на одном из лугов, она сорвала простую полевую ромашку и протянула ему: «Это твоё маленькое солнце, Олег. Пусть оно всегда будет с тобой». Попов привёз эту ромашку с собой в Саратов как самый дорогой оберег, бережно засушив и спрятав глубоко под подкладку новой клетчатой кепки. Теперь, на чужой арене, эта ромашка согревала ему макушку, напоминая о доме.

Глава 2 Поймать свет

Тот вечер в Ленинграде пятидесятых годов был промозглым и тёмным. Зрители шли в цирк греться — и душой, и телом.

Олег стоял за кулисами. Ему дали всего пять минут между номерами именитых акробатов. Запах каучука, опилок и разогретого манежа — всё застыло в звенящем ожидании.
Олег чувствовал как бешено колотится сердце. В руке он сжимал обычное карманное зеркальце в дешёвой пластмассовой оправе — свой тайный инструмент, его главный секрет, о котором никто в зале не должен был догадаться.
Зритель верил в чистую, непорочную магию. Люди думали, что прожекторный луч на манеже оживает сам по себе, послушный одной лишь воле клоуна. Но за кулисами Олег знал суровую и прекрасную правду цирка: чудо — это ювелирный, посекундный расчёт. Там, высоко под самым куполом, на шатком мостике замер прожекторист Коля. Его руки лежали на раскалённом ободе тяжёлого осветительного прибора. Коля должен был вести световое пятно по песку по строго выверенной, отрепетированной до сантиметра траектории, а Олег — дышать с этим лучом в один такт, подыгрывая его капризным прыжкам.
Но самый главный фокус, та самая точка, ломающая реальность, зависела только от Олега и этого осколка стекла в его ладони. Когда в финале репризы прожектор Коли должен будет погаснуть, зал на долю секунды погрузится во тьму. И именно в это мгновение Олег, незаметно повернув кисть, должен пустить от своего маленького зеркальца крошечный, едва уловимый ответный блик прямо внутрь чёрной авоськи. Этот обманный зайчик, рождённый из кулисного отсвета, заставит людей поверить, что клоун действительно украл у темноты кусочек живого солнца и унёс его в сумке.
Один неверный поворот дрожащей руки, лишний миллиметр — и блик улетит мимо, ослепит первый ряд, разрушит хрупкую иллюзию, и сказка превратится в дешёвый фокус.
За секунду до шага на манеж Олег поднял руку и заглянул в этот маленький осколок стекла. Из глубины отражения на него смотрели его собственные глаза — испуганные, серьёзные глаза рыжего парня, который ещё вчера стоял у заводского станка под давящим потолком копоти. Грим на лице казался маской, но взгляд под козырьком клетчатой кепки был пронзительно чистым.
«Ну, помогай, родное, — беззвучно шепнул он своему отражению, словно просил поддержки у самого себя. — Пойдём ловить солнце».
Он повернул зеркальце, поймал им край кулисного света, проверил блик и решительно шагнул на манеж — в широких штанах, с чёрной авоськой, в которой лежали батон и бутылка молока.
Клоун присел на барьер, картинно «пообедал». А потом заметил на песке яркое пятно света.
— Ты откуда здесь? — прошептал Олег, обращаясь к лучу. Зрители на первых рядах услышали этот удивлённый, чистый детский полушёпот.
Мим попытался накрыть пятно ладонью — оно ловко скользнуло на плечо. Он присел на барьер, загородив его спиной — оно прыгнуло выше, проскользило по удивлённым лицам зрителей в первом ряду и замерло на тяжёлом бархатном занавесе у выхода артистов. Он пытался присыпать его опилками, поймать краем куртки, но озорной луч неизменно ускользал. Зал замер. Это не было фокусом, это было разговором одинокого человека с чем-то неуловимо прекрасным. Наконец, Олег бережно, словно хрупкую раненую птицу, собрал свет ладонями в авоську, прижал к сердцу и унёс за кулисы, осторожно ступая, чтобы не расплескать.
Зал взорвался. Это был не просто хохот — это был коллективный выдох облегчения, плач и восторг одновременно.
За кулисами к нему подбежал директор цирка. В глазах грозного начальства светился непривычный испуг вперемешку с восхищением.
— Попов... Это же... Ты что сейчас сделал? Ты же им надежду продал за пять минут! С этого дня ты не просто эксцентрик. Ты — Солнечный клоун.
Олег бережно прятал зеркальце в карман широких брюк, чувствуя, как подкладка кепки греет макушку старой ромашкой.
— Я просто не хотел, чтобы свет уходил, — ответил он, и пальцы его слегка дрожали. — Зимой ведь людям так мало солнца...

Глава 3 Золото Монако

Декабрь 1981 года в Монте-Карло выдался тёплым, напоенным ароматом хвои и дорогого парфюма. Под огромным куполом шапито в Фонвьей вершилась история — здесь проходил Международный цирковой фестиваль, за кулисами которого артисты со всего мира шёпотом называли главную награду, статуэтку «Золотого клоуна», не иначе как цирковым «Оскаром».
Олег сидел на складном стуле. На нём были огромные клетчатые штаны, а в руках он привычно мял козырек своей кепки. Вокруг суетились иностранные акробаты, пахло ухоженными хищниками и волнением. Французская речь, итальянский смех — всё это сливалось в один тревожный гул.
— Твой выход, Олег, — негромко сказал переводчик из Госконцерта. — В ложе сама княгиня Грейс. Не подведи страну.
Олег глубоко вздохнул, поправил кепку набекрень и шагнул на манеж. Он не стал придумывать для искушенной европейской знати сложные технические фокусы. Он вынес им своего «Солнечного зайчика». Но здесь, на Лазурном берегу, эта реприза обрела новые, пронзительные краски. Когда немолодой русский клоун бережно уговаривал яркий лучик света не уходить, на трибунах затихли даже самые капризные миллионеры. Это была чистая поэзия одиночества.
Когда луч «уснул» в его авоське, зал взорвался таким грохотом аплодисментов, что в гавани Монако качнулись яхты.
На финальном гала-концерте для вручения высшей награды на манеж вышла легендарная княгиня Монако — Грейс Келли. Икона Голливуда, женщина безупречной красоты, держала в руках тяжёлую золотую статуэтку. Олег подошёл, по привычке нелепо и смешно шаркая огромными ботинками, и вдруг галантно, по-рыцарски преклонил колено, поцеловав ей руку.
Княгиня улыбнулась, и все заметили, что в её глазах блестели слёзы.
— Спасибо вам, мистер Попов, — тихо, но так, что микрофон разнёс её слова по всему залу, произнесла Грейс Келли. — Вы вернули нас в детство. Сегодня золото Монте-Карло принадлежит настоящему Солнцу.
Олег поднялся, высоко подняв над головой «Золотого клоуна». Весь мир был у его ног. Зарубежные импресарио выстраивались в очередь. Он был на вершине вселенной. Но за кулисами, бережно заворачивая золотую статуэтку в полотенце, Олег вдруг поймал себя на мысли, от которой по спине пробежал холодок. Он вёз этот триумф домой, в Москву. И там, под куполом на Цветном бульваре, эта золотая фигурка неизбежно должна была стать новой, самой тяжёлой гирей на весах его отношений с Юрием Никулиным.

Глава 4 Две луны на одном манеже

Москва встретила его прохладно. В цирке на Цветном бульваре воздух с каждым годом становился всё тяжелее. Юрий Никулин уже не был просто артистом. Он стал директором, глыбой, любимцем киноэкрана и партийной верхушки. Две самые яркие звезды советского манежа оказались заперты в одном пространстве, и это пространство трещало по швам.
Они столкнулись поздним вечером в узком коридоре у директорского кабинета. Пахло сургучом, старой кожей и табачным дымом. Никулин, высокий, сутуловатый, в неизменном сером пиджаке, стоял у окна и курил, глядя на дождливую Москву. Попов шёл размашистым шагом, неся в руке тяжёлый реквизиторский чемодан.
— Здравствуй, Юра, — сухо обронил Олег, приостановившись.
— Привет, Олег, — Никулин не повернул головы, лишь пустил колечко дыма в стекло. — Слышал, опять документы во Францию подаёшь? Надолго в Париж?
Попов поставил чемодан на пол. Внутри вскипела давняя, годами копившаяся обида, обострённая золотом Монако.
— Меня зритель ждёт, Юра. Везде ждёт. Потому что я на манеже пашу, часами на проволоке баланс держу, до седьмого пота новые репризы репетирую, А не в кино дубли снимаю. Цирк — это пот и опилки, а не кинематографический пафос.
Никулин медленно повернулся. В его мудрых, чуть грустных глазах не было злости — там была глубинная, непреклонная позиция хозяина этого места.
— Кино, Олег, людей в сибирских деревнях утешает, куда твой цирк никогда не доедет, — тихо сказал Никулин, стряхивая пепел в жестяную баночку. — А в цирке… Ты думаешь, ты один тут солнце на верёвочке носишь? Цирк — это дом. А ты в этом доме стал гостем, который зачастил по заграничным отелям. Ты бьёшь на эффект, на чистый трюк. А нашему человеку нужна простая, родная душа.

Родная душа? — Попов горько, надрывно усмехнулся. — Или послушная? Скажи прямо, Юра. Ты ведь здесь теперь царь и Бог. Ты распределяешь ставки, ты решаешь, кому ехать на гастроли, а кому в провинции всю жизнь копеечные блага выпрашивать. Ты меня просто ревнуешь к манежу. Тебе тесно со мной в Москве.
— Меня в Монако сама княгиня Грейс со слезами на глазах благодарила, Юра! — голос Олега сорвался на звенящий фальцет, пальцы крепче сжали ручку чемодана. — Весь мир стоя рукоплескал, пресса французская пишет, что я солнце им привёз. А я возвращаюсь в родной цирк, под купол, которому отдал всю жизнь, и что я здесь вижу? Ту же тесную, обшарпанную гримёрную, копеечную ставку и твой холодный, чиновничий взгляд. Выходит, там, на буржуазном Лазурном берегу, моё золото ценят больше, чем в доме, где я вырос артистом? Ты же директор, Юра, ты же всё можешь! Но ты скорее распределишь блага своим любимчикам, чем признаешь, что ковёрный Попов перерос твой Цветной бульвар.

Никулин тяжело вздохнул и сделал ещё одну затяжку. Его голос упал до шепота, но в этом шепоте звенящим металлом отливала административная власть:
— Я ревную? Нет, Олег. Мне за цирк обидно.Я не люблю, когда манеж путают с личной трибуной для раздачи автографов. Ты велик, спору нет. Но ты один. А цирк — это коллектив. Это оркестр, униформисты, конюхи. А ты видишь только себя в луче прожектора. Пока я директор, здесь будет пахнуть общим домом, а не твоей персональной славой. Хочешь сиять в одиночку — ищи другой купол.
— Я и найду, Юра. Не сомневайся, — отрезал Попов.
Они разошлись, не пожав рук. Между ними выросла глухая стена. Два гения, два разных космоса — один нёс чистую радость света, другой — мудрую, близкую каждому советскому человеку печаль. На одном манеже им двоим места больше не было.

Глава 5 Обвалившийся купол

Шёл 1990 год. Олегу Попову исполнялось 60 лет — круглая, весомая дата, которую он мечтал отпраздновать бенефисом на своей родной арене, на Цветном бульваре. Ему хотелось собрать старых друзей, выйти под знакомый купол и снова зажечь своего зайчика там, где всё начиналось. Но за несколько недель до юбилея его вызвали в кабинет директора.
Никулин сидел за столом, заваленным чертежами и сметами. Лицо его выражало официальную, сухую озабоченность.
— Не получится юбилей на Цветном, Олег, — глухо сказал Юрий Владимирович, не поднимая глаз. — У нас ЧП. Потолок обвалился. Срочный ремонт, всё здание перекрываем. Физически невозможно провести программу, комиссия не пропустит.
Попов замер посреди кабинета, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
— Потолок, Юра? — голос Олега задрожал от ярости. — Потолок обвалился в кассах, на входе! Я сам видел! Манеж чист, купол цел! При чём здесь кассы к манежу? Ты просто не хочешь пускать меня в мой дом. Ты боишься моего бенефиса!
Никулин устало потёр переносицу.
— Есть правила техники безопасности, Олег Константинович. Цирк закрыт на ремонт. Разговор окончен. Если хочешь — празднуй на Вернадского, я договорюсь.
— На Вернадского? В чужом доме? — Попов шагнул к столу, сжав кулаки. — Спасибо за милость, директор. Ты всё-таки выдавил меня. Из гримёрной, из программы, а теперь и с родного манежа.
Юбилей в итоге отпраздновали в Большом цирке на проспекте Вернадского. Никулин пришёл туда — улыбающийся, народный, любимый всеми — и вместе с Вициным и Моргуновым громко скандировал с манежа: «Будь здоров, Олег Попов!». Зал бушевал от восторга, а Олег стоял на арене и чувствовал, как внутри него умирает что-то очень важное. Это праздничное шоу казалось ему верхом фальши и публичного лицемерия со стороны его вечного соперника. Эта обида окончательно перебила хребет его связи с Москвой.

Глава 6 Руины и немецкая весна

Девяностые ударили наотмашь, без жалости. В одночасье развалилась огромная страна, а вместе с ней рухнул и привычный мир Олега. Сбережения Попова, заработанные за десятилетия изнурительного труда, сгорели в пламени инфляции. Но самым страшным ударом стала не потеря денег.
В том же 1990 году после тяжёлой болезни умерла его любимая Саня. Она ушла тихо, забрав с собой половину его души. Когда её не стало, огромная московская квартира превратилась в холодный, гулкий склеп. Телефон молчал неделями. Новое руководство цирка и чиновники делали вид, что великого артиста не существует. Его больше ничто не держало в России. Никакие стены, никакие воспоминания не могли согреть клоуна, у которого отобрали его солнце.
В 1991 году, забрав лишь пару старых костюмов и заветную клетчатую кепку, Олег Попов уехал в Германию. Уезжал он с тяжёлым сердцем. Когда на границе его спросили, почему он бросает Родину в такое время, Олег лишь устало посмотрел на пограничника и произнёс фразу, ставшую его внутренней раной:
— Не я Родину забыл, а Родина меня забыла. Меня оставили нищим на пепелище, когда я отдал этой земле всю свою молодость и весь свой смех.
Германия встретила его чужим языком. Он выступал под псевдонимом « Счастливый Ханс». Но именно там родилось его второе спасение.
Ей было чуть за тридцать, её звали Габриэль Леман. Она работала в аптеке и безумно любила цирк. На одном из представлений в Бремене Габи сидела в первом ряду. Ей не нужно было переводить репризы Попова — её до слёз поразили глаза этого немолодого человека. В них скрывалась бездонная тоска.
После шоу она пришла за кулисы, протягивая ему скромный букет полевых цветов. Олег обернулся. Он не знал немецкого, она не понимала по-русски. Но в этот момент слова оказались не нужны. Он посмотрел в её тёплые синие глаза, и впервые за много месяцев его сердце не сжалось от боли.
Габи стала приходить на каждое его выступление. Их общение поначалу было похожим на цирковую пантомиму: они разговаривали жестами, рисунками на салфетках в кафе, улыбками. Олег показывал ей фокусы, а Габи бережно учила его первым немецким словам.
Эта молодая немка смогла разглядеть за маской всемирно известного эксцентрика уставшего, раненого ребёнка, которому просто нужно было, чтобы его обняли. Она окружила его такой заботой, что лёд в душе Попова растаял. Маленький домик в баварском Эглофштайне, где они поселились, стал для него новой крепостью. Габи вернула Солнечному клоуну его утерянный свет.

Глава 7 Баварский «Ханс»

Жизнь в баварской деревушке текла размеренно, словно горный ручей. Местные жители — консервативные, сдержанные баварцы — сначала с любопытством поглядывали на нового соседа. Но скоро они ласково звали Олега «Ханс» и полюбили его совсем не за прошлую славу.
Каждое утро Олег выходил на крыльцо в своей неизменной клетчатой кепке — теперь она была его повседневным головным убором. Он шёл в местную пекарню за свежими брецелями. По дороге ему обязательно встречался старый кузнец Франц.
— Гутен морген, Ханс! — басил Франц, приподнимая шляпу.
— Морген, Франц, морген! — отвечал Олег, сияя глазами.
Цирковая пантомима стала его главным языком общения с баварцами. Если у соседа Хельмута грустил маленький внук, упавший с велосипеда, Олег останавливался, делал вид, что спотыкается на ровном месте, картинно взмахивал руками и «случайно» ловил из воздуха сверкающую монетку. Малыш тут же забывал про разбитую коленку и заливался смехом.
В местном гастхофе Олега всегда ждал персональный стул у окна. Когда он входил, баварцы дружно стучали кружками по дубовым столам: «Приветствуем, Ханс!». Олег садился, заказывал пиво, сосиски. К нему подсаживался бургомистр Йозеф.
— Ну что, Ханс, как там твой курятник? Куры несутся? — спрашивал Йозеф.
Олег ставил кружку, зажмуривался, расставлял локти в стороны и начинал так достоверно кудахтать и «высиживать яйцо» прямо на стуле, что весь трактир взрывался громовым хохотом. Он стал сердцем этой маленькой общины. К нему шли, когда было грустно. Местный мясник Томас, потерявший жену, часами мог молча сидеть во дворе у Попова, просто глядя на его спокойные движения, и тяжесть с души уходила.
— Знаешь, Габи, — говорил Олег вечером, когда они пили чай на веранде. — Они ведь здесь такие же, как наши. Так же землицу любят, так же над глупой шуткой плачут от смеха. Человек — он везде человек. Главное — повернуться к нему солнечной стороной. Только вот... ромашек наших подмосковных тут нет. Трава идеальная, а души в ней мало.

Глава 8 Последний луч

Шёл 2015 год. Больше двадцати лет нога Олега Попова не ступала на родную землю. Но время — странный лекарь. В далёкой России выросло новое поколение, которое знало Солнечного клоуна только по выцветшим советским киноплёнкам. Когда в Эглофштайн прилетело приглашение на Международную цирковую премию в Сочи, Олег долго сидел на веранде, крутя в руках старую клетчатую кепку. Ему было уже восемьдесят пять.
— Габи, я боюсь, — тихо признался он. — Вдруг зал будет пустым? Старому клоуну нельзя видеть, что его зайчик больше никому не нужен.
— Поезжай, Олег, — твёрдо сказала она. — Твоё солнце родилось там. Пора вернуть его домой.
...Когда Олег Попов вышел на манеж в Сочи, цирковой купол едва не рухнул от оглушительного рева. Две тысячи человек встали. Люди плакали — седые профессора, молодые мамы, дети. Олег стоял в луче прожектора, растерянно прижимая кепку к груди. По его морщинистым щекам текли настоящие слёзы. Россия помнила.
Гастроли продолжились. В 2016 году его принял Ростов-на-Дону. Попов работал так, словно ему снова было тридцать — он торопился надышаться родными опилками.
Вечером первого ноября 2016 года в гостиничном номере Ростова было тихо. Олег Константинович сидел в глубоком кресле перед телевизором. На коленях лежала авоська. Он чувствовал себя абсолютно счастливым. Он был дома.
— Габи, — позвал он жену. — А ведь Юры давно уже нет... И цирк на Цветном совсем другой. И страны той больше нет. А зайчик мой... гляди-ка, живой. Как в Ленинграде пятидесятых. Знаешь, я ведь прожил хорошую жизнь. Но белых клеток было больше. Габи, пообещай мне одну вещь. Пусть меня похоронят в моём клоунском костюме. Прямо так — в полосатых брюках, в красном носу. И кепку мою положите рядом. Если там, на небесах, Юрка Никулин позовёт меня на манеж, мне не придётся искать реквизит. Клоун — это навсегда.
Габи молча прижалась к его плечу. Через час великий артист тихо закрыл глаза.

А с экрана телевизора на стене гостиничного номера продолжал литься мягкий, мерцающий свет. Там, в глубокой тишине ростовской ночи, беззвучно шёл какой-то старый советский огонёк. Чёрно-белая плёнка пятидесятых годов запечатлела его, Олега, — совсем ещё молодого, невероятно лёгкого, с копной буйных рыжих волос, выбивающихся из-под новой клетчатой кепки. Экранный Попов на манеже заливисто, беззвучно смеялся, подпрыгивал, крутил сальто на проволоке и так отчаянно, так искренне радовался жизни, словно обещал всем вокруг, что этот праздник не кончится никогда.
А в глубоком кресле прямо перед экраном сидел настоящий Олег Константинович. Его земной купол погас, а на коленях неподвижно лежала пустая верёвочная авоська. Великий артист ушёл на свой главный, бесконечный манеж, оставив своё отражение жить в светящемся экране. Он умер так, как живут праведники — во сне, в любви и на родной земле.
Габи закричала не сразу. Она долго всматривалась в его лицо.  Опустившись на колени перед креслом, она взяла его остывающую руку. Из глубокого кармана широких полосатых брюк Олега мягко тускнел знакомый синий ободок — зеркальце будто само просилось наружу, не желая больше прятаться. Дрожащими пальцами Габи бережно достала его на свет. Задняя стенка зеркальца была стёрта до дыр от прикосновений пальцев его владельца за шестьдесят лет. На нём были только следы старого клоунского грима. Габи прижала зеркальце к губам и наконец зарыдала в полный голос, в пустом гостиничном номере, посреди России.
Она подняла с пола его клетчатую кепку, чтобы прижать к себе, и вдруг почувствовала, что под подкладкой что-то есть. Габи аккуратно подцепила пальцем старый шов. Оттуда, на её ладонь, высыпалась серая, превратившаяся в невесомую труху сухая ромашка. Та самая, которую Саня подарила ему больше полувека назад на подмосковном лугу. Он пронёс её через все границы, через славу Монте-Карло, через отказ Никулина в бенефисе на Цветном, через годы изгнания и одиночества. Это был его единственный кусочек настоящей Родины, который у него никто не смог отнять.

Германия, Франкфурт-на-Майне. На тихом кладбище собралось много людей. Но самым удивительным было то, как выглядел покойный в своём последнем деревянном манеже. В гробу лежал не измученный годами старик. Там спал Солнечный клоун — в полосатых брюках, яркой бабочке, а в руках он бережно держал свою легендарную кепку.
Весь день небо над Франкфуртом было затянуто тяжёлыми тучами, моросил мелкий дождь. Но в самый момент, когда гроб начали опускать в могилу, тучи вдруг резко разошлись. Один-единственный, пронзительно-яркий солнечный луч прорезал серое небо и упал точно на дно могилы, осветив чёрно-белую клетку кепки и скромный букет живых полевых ромашек, который Габи купила на ростовском рынке и положила ему на грудь.
На секунду всем показалось, что клоун просто исполнил свой самый главный фокус: поймал свой последний лучик света, подмигнул испуганной публике и унёс его с собой.

Послесловие

Судьба Олега Попова, как и его знаменитая кепка, соткана из резких контрастов — чёрных и белых клеток, которые сменяли друг друга до самого последнего вздоха. Его жизнь доказала удивительную, почти библейскую истину: можно забрать у артиста звания, дом, Родину и сбережения, но невозможно отобрать то солнце, которое он носит внутри себя.
Он ушёл тихо, не успев попрощаться с миллионами тех, кого согревал своим искусством на протяжении шестидесяти лет. Но ушёл победителем. В клоунском костюме, на родной земле, под оглушительные овации вернувшейся к нему народной любви.
Олег Константинович Попов оставил нам не просто репризы, записанные на плёнку. Он оставил нам великий урок человечности. В самые тёмные, холодные времена, когда кажется, что мир вокруг рушится и погружается во мрак, у каждого из нас остаётся маленькое карманное зеркальце — наша душа. И пока мы способны наводить его на свет, ловить солнечных зайчиков и бережно делиться ими с теми, кто замёрз, — тьма бессильна.
Занавес опустился. Прожекторы погасли. Но тепло Солнечного клоуна навсегда осталось под куполом нашей общей памяти.