Bad stairs

Эпиграф

««Если ничто так не согласно со смиренномудрием, как плачь, то, без сомнения, ничто столько не противится ему, как смех».
— Преподобный Иоанн Лествичник.»

Деревенские будни требуют видимости в них вместилища очей многообразных.

Отвернуться от них — чего-то вы хотите? Они с потолков так и глядят. На них застыли своими слизливыми шапками, будто потолок давно стал местом наблюдения, а человек — тем, за кем наблюдают.

Фразочки текут мои быстро. Мне, конечно, понятно, что это пооригинальнее большинства классифицированных филологов, но всё же этого будет очень мало, чтобы выявить мои настоящие ожидания.

Последнюю недельку мне трудно читать и выполнять то, что мне положено делать.

Самое страшное, что мне представляется, — это равнодушие людей, которые всё это проходят. Они проходят мимо, проходят через себя, проходят через других — и, кажется, уже ничего не замечают.

Crash out.

Хотя если для кого-то не помогать другим — правило, то разве он человек?

Бывает и такое, что прям по-настоящему, без ложного вайба, мне кажется: Адам и Ева не скрывали своей наготы после вкушения плодов с дерева. Потому что в современности я вижу только животных.

Может, я люблю себя, а может, и нет.

Кто думает, когда я жил в каком-то месте, а потом переехал, сколько раз я смотрел туда, куда не ходил несколько лет, — и почему теперь вернуться туда тянет меня неодолимо?

Место иногда становится человеком. Человек — местом. А потом уже не разберёшь, куда именно ты хочешь вернуться.

Узреешь инока, который стоит в чёрной рясе, моля о твоём здоровье в своём нежненьком сне, — навряд ли.

Пороскинем мозгами в материальности: мы и так не можем обрести никакого удовлетворения.

Всё вокруг становится вещью, даже то, что когда-то казалось душой.

Не будем другу мешать. Может, такую просьбу поставим себе: чем меньше ты улыбаешься, тем более будешь думать.

А может, наоборот — чем меньше улыбаешься, тем меньше остаётся причин думать. Я уже не знаю. Наверное, в этом и заключается большая часть моих рассуждений.

Прости меня за то, что долгое время я думал об одном размножении.

Теперь я не такой.

Да я и не принадлежу ни тебе, ни родителям, ни кому другому. Все исполняют волю одного небесного Творца.

Я унижен всеми: от обстоятельств и до тебя.

И кто будет говорить простую вещь, что я хотел просто обниматься?
Вот это почему-то труднее всего произнести. Не любовь, не страсть, не вечность, не обещания — просто обниматься. Как будто даже на это человеку необходимо получить разрешение.

Ты была брезгливой на день рождения и не ела сливочный пирог с курганными шоколадками наверху.

Ты просто скинула его на пол.

Конечно, у меня была истерика.

Но ты это заслужила.

Наверное, именно такие вещи и запоминаются сильнее всего: не большие трагедии, а пирог на полу, чужое лицо над ним и собственное понимание, что ничего уже не вернуть обратно на тарелку.

Подожди немного.

Может, я возьму и напишу тебе голосовое, что нам пора расстаться, хотя ты сделала это так красиво.

Не ты, а я — твоя девка.

Вот в чём правда.

Не могу быть парнем.

Не могу быть тем, кто защищает.

Раздасадуй меня, израсходуй и выброси, как ненужный энергетик.

Только не говори потом, что я ничего не чувствовал