Сказка. Инари и девятый хвост весны

Оригинальная сказочная кинолегенда

 I. Город, в котором никто не плакал

В одном горном краю стоял город Акахо.

Весной вокруг него должны были зеленеть рисовые поля, летом — стрекотать цикады, осенью — тяжелеть золотые метёлки. Но уже три года город жил в одной и той же зиме.

Снег там был удивительно красивый.

Он не таял на ладони. Не пачкался под ногами. Даже следы на нём исчезали к утру — словно кто-то тщательно поправлял белое одеяло.

Жители Акахо говорили:

— Зато у нас спокойно.

И это было правдой.

Никто не ссорился. Никто не плакал. Никто не вспоминал обид.

Правда, почти никто не смеялся.

В кондитерской перестали делать сладости в форме животных: хозяин не мог вспомнить, зачем придавать еде забавный вид. На площади больше не танцевали: музыканты исправно играли ноты, но всё время получался марш.

А дети рисовали солнце белым мелком.

Только двенадцатилетняя Мио считала, что с городом что-то не так.

Её мать чинила одежду. Мио помогала ей: продевала нитки в иголки, разбирала пуговицы и относила заказы. Для хорошего мастера, говорила мать, нет двух одинаковых прорех.

Но в последнее время она зашивала всё одинаково.

Даже праздничные рукава.

Даже детские карманы.

Словно больше не видела разницы.

Однажды вечером Мио достала из коробки деревянную птицу, которую когда-то вырезал её отец. Птица была кривая: одно крыло длиннее другого, клюв слишком большой.

Мио помнила, что отец, показывая игрушку, сказал что-то очень смешное.

Но самих слов не помнила.

И его смеха тоже.

Она встряхнула птицу, будто забытый голос мог застрять внутри.

— Мам, а папа как смеялся?

Мать подняла голову.

Долго смотрела на игрушку.

— Не помню, — сказала она наконец. — Наверное, это к лучшему.

И снова взялась за иглу.

В ту ночь Мио впервые испугалась не темноты.

Она испугалась того, что однажды перестанет скучать по отцу.

 II. Лиса, которая украла зиму

Наутро Мио увидела на снегу следы.

Маленькие. Лисьи.

Они вели к старому святилищу Инари на холме, куда давно никто не поднимался: ступени обледенели, а красные ворота почти скрылись под белыми шапками.

Две каменные лисы сторожили вход.

Одна держала ключ.

У второй в пасти был колос.

Мио поклонилась так, как учила бабушка, и положила перед святилищем свой обед — рисовый шарик, последний до вечера.

— Я не знаю, о чём правильно просить, — сказала она. — Но, пожалуйста, пусть мама снова узнаёт папину птицу.

С крыши донеслось:

— Начало неплохое. Хотя обычно сначала просят богатства.

На краю крыши сидела белая лиса.

За ней покачивались девять хвостов.

Вернее, восемь с половиной: последний был прозрачным, как дыхание на морозе.

Мио открыла рот.

Лиса спрыгнула, съела подношение и поморщилась.

— Три года без весны. Даже рис разучился быть рисом.

— Ты Инари?

— Какая невежливость. Если я стою рядом с пекарней, это ещё не значит, что я булочник.

— Тогда кто?

— Сиро. Посланница. Хранительница троп. Свидетельница четырёх пожаров,

семи свадеб одного императора и бесчисленного множества человеческих глупостей.

Она подумала.

— Впрочем, свадьбы можно было не считать отдельно.

Мио невольно засмеялась.

Лиса резко повернула голову.

С ветки над ними упала капля.

Настоящая.

Обе посмотрели вверх.

— Вот, — тихо сказала Сиро. — Значит, ещё не всё.

Она объяснила, что под городом стоит Амбар времён года. В нём Инари хранит не готовые урожаи, а возможность их вырастить: пробуждение зерна, терпение корней, тепло земли.

Каждую весну амбар открывается изнутри человеческим желанием жить дальше.

Но три года назад люди сами отдали его ключ человеку по имени Сэйгэн — бывшему садовнику святилища.

А тот запер весну.

— Зачем?

— Он обещал избавить город от боли.

— А весна при чём?

Сиро посмотрела на заснеженные поля.

— Весной всё начинает меняться. А он решил больше никогда ничего не терять.

 III. Садовник тишины

Когда-то Сэйгэн выращивал удивительный сад.

В нём были низкие деревья для детей, широкие скамьи для стариков и кривые дорожки, потому что его маленькая дочь считала прямые дорожки скучными.

Потом случилось наводнение.

Дочь погибла.

Садовник приходил к Инари и просил невозможного.

Ему не вернули ребёнка.

Тогда он попросил хотя бы забрать горе.

Но голос из святилища ответил:

— Я могу помочь тебе его нести. Сделать так, будто ты не любил её, не могу.

Сэйгэн счёл это жестокостью.

Он ушёл в горы и нашёл под ледником старое зеркало. Оно умело принимать человеческую боль, делая отражение спокойным и ясным.

Садовник принёс зеркало в город.

Сначала к нему пришла женщина, потерявшая мужа.

Потом мальчик, которого обижали.

Потом торговец, прогоревший после пожара.

Зеркало помогало.

Но вместе с болью оно забирало всё, что с нею соприкасалось.

У женщины — нежность.

У мальчика — смелость сближаться с людьми.

У торговца — азарт начинать сначала.

Каждый уходил спокойным.

Каждый приводил следующего.

Когда жители попросили Сэйгэна навсегда сохранить этот покой, он получил ключ от Амбара времён года.

И зима осталась.

— Разве Инари не может просто забрать ключ? — спросила Мио.

— Может разрушить дверь, — ответила Сиро. — Но за ней лежит то, что люди отдали добровольно. Вернуть человеку память силой — тоже насилие. Кто-нибудь должен попросить её обратно.

— Я прошу.

— За себя — да.

Сиро коснулась прозрачного хвоста.

— А до последнего удара новогоднего колокола город должен попросить за себя. Иначе зеркало промёрзнет насквозь. Тогда люди уже не вспомнят, чего им недостаёт.

Мио взглянула вниз.

В городе развешивали белые праздничные фонари.

Новый год наступал завтра.

 IV. Дорога потерянных вещей

К Амбару вела тропа, которой не было на картах.

Её начало скрывалось между двумя красными ториями, стоявшими так близко, что взрослый прошёл бы только боком.

Мио протиснулась первой.

Сиро рассыпалась белыми искрами и просочилась следом.

По ту сторону снег кончился.

Перед ними лежал сумеречный лес, где на ветвях вместо листьев висели забытые вещи.

Одинокие варежки.

Письма без адреса.

Деревянные лошадки.

Невысказанные извинения — они были похожи на бумажных мотыльков и всё время пытались сесть на плечо.

— Ничего не бери, — предупредила Сиро.

— Почему?

— Потому что у нас мало времени. А ещё потому, что некоторые люди очень дорожат своими невысказанными извинениями.

Из-под корня выкатился круглый мохнатый зверёк с ручкой на спине.

Мио замерла.

Зверёк чихнул паром.

— Это чайник?

— Был, — ответила Сиро. — Его выбросили за треснутый носик. Он обиделся и ушёл в лес.

Чайник сердито подпрыгнул.

— Носик не треснутый! Он своеобразный!

Звали его Пых.

Он согласился показать короткую дорогу — если Мио обещает больше никогда не называть старые вещи ненужными.

У реки они услышали детский плач.

На другом берегу сидел маленький мальчик в слишком большом плаще.

— Мама! — кричал он. — Я потерялся!

Мио шагнула в воду.

Сиро схватила её за рукав.

На воде не было отражения.

Мальчик у

лыбнулся.

Слишком широко.

Это была речная тень, которая заманивала путников голосами тех, кому они непременно захотят помочь.

— Уходи, — сказала Сиро.

Тень посмотрела на Мио.

И голосом отца произнесла:

— Вот ты где, птенчик.

Мио перестала дышать.

Она вспомнила.

Не весь голос — только это слово.

Птенчик.

Она подалась вперёд.

Сиро ударила хвостом по воде.

Река поднялась стеной, отрезав их от берега, и тут же замёрзла. В ледяной толще металось множество чужих лиц.

Когда стена рассыпалась, у лисы стало на один хвост меньше.

— Ты его потеряла…

— Зато тебя — нет. Идём.

Теперь Мио заметила: под мехом Сиро дрожит.

 V. Тот, кто слышит рис

За лесом стоял маленький дом.

На пороге пожилой человек в дорожной одежде перебирал рисовые зёрна. Рядом лежал серп. В миске дымился простой суп.

— Вы опоздали к обеду, — сказал хозяин. — Но не настолько, чтобы остаться голодными.

Мио посмотрела на Сиро.

Лиса низко склонила голову.

Когда Мио снова повернулась к порогу, там сидела уже женщина с сильными руками и тёмными волосами, перевязанными красной лентой.

Мио моргнула.

Теперь перед ней был человек, чей возраст невозможно было определить.

Но взгляд оставался одним и тем же.

— Инари? — прошептала она.

— Здесь меня зовут так.

Мио поклонилась так поспешно, что стукнулась лбом о стол.

Пых деликатно отвернулся.

Инари поставил перед ней суп.

— Ешь.

— Но город…

— Ты голодна. Голодному человеку даже надежда кажется тяжёлой работой.

Пока Мио ела, Инари слушал её рассказ. Не перебивал. Не обещал, что всё обязательно закончится хорошо.

Это почему-то пугало и успокаивало одновременно.

— Дайте мне что-нибудь, чем можно победить Сэйгэна, — попросила она наконец.

Инари положил ей на ладонь рисовое зерно.

— Одно?

— Начинать удобно с одного.

— Оно волшебное?

— Всякое зерно в своём роде волшебное. Но это не исполнит твоих желаний.

— Тогда что оно сделает?

— Прорастёт. Если его согреют живыми руками и захотят дождаться урожая.

Мио молчала.

— Я хочу вернуть папу, — сказала она едва слышно.

Инари посмотрел на деревянную птицу, торчавшую из её кармана.

— Знаю.

— Но это невозможно?

— Да.

Девочка опустила голову.

И заплакала.

Впервые за три года она плакала, не стараясь поскорее успокоиться.

Инари сидел рядом.

Сиро положила морду ей на колени.

А Пых, который обычно возмущался из-за любой сырости, молча подвинулся поближе и стал греть её озябшие руки.

 VI. Амбар без дверей

Амбар времён года оказался огромным.

Он стоял под городом, но его крыша терялась в небе.

За стенами что-то шуршало, дышало и ворочалось во сне: дождь, трава, пчёлы, лягушки, ветры.

На месте двери висело зеркало.

Перед ним сидел Сэйгэн.

Он был не страшный.

Не чёрный колдун, не чудовище.

Просто очень уставший человек, который давно не спал как следует.

— Уходи, девочка, — сказал он. — Наверху праздник.

— Там никто не радуется.

— Зато никто не страдает.

— Моя мама забыла голос папы.

Сэйгэн прикрыл глаза.

— Значит, ей стало легче.

Мио достала деревянную птицу.

— Вы можете сделать так, чтобы я тоже забыла?

Сиро резко подняла голову.

— Мио…

— Могу, — ответил Сэйгэн.

Зеркало посветлело.

В нём возник отец.

Живой.

Он сидел у окна, строгал дерево и улыбался, склонив голову. Точь-в-точь как дома.

Мио сделала шаг.

— Подойди, — сказал Сэйгэн. — Больше не будет больно.

Девочка подняла руку к зеркалу.

Отец в отражении тоже поднял руку.

Но его ладонь оказалась гладкой.

Без маленького шрама у большого пальца.

Мио помнила этот шрам. Отец порезался, когда делал ей птицу.

И вдруг вспомнила его слова:

«Крыло вышло длиннее. Ничего. Будет летать кругами и всегда возвращаться домой».

Он тогда так смеялся, что мать пришла посмотреть, что случилось.

Мио отдёрнула руку.

Отражение продолжало улыбаться.

— Нет, — сказала она.

По зеркалу прошла тонкая трещина.

— Ты не понимаешь, от чего отказываешься! — Сэйгэн встал. — Ты будешь вспоминать его всю

жизнь. Иногда посреди хорошего дня. Иногда, когда совсем не ждёшь.

— Наверное.

— И ты согласна?

Мио прижала птицу к груди.

— Я хочу помнить, как нам было хорошо.

За зеркалом что-то глухо ударило.

Проснулся дождь.

 VII. Девять хвостов

Сэйгэн бросился закрывать трещину ладонями.

Из зеркала потянулся мороз.

Он обвил колонны, побежал по полу, схватил Мио за щиколотки.

Сиро встала между девочкой и зеркалом.

И выросла.

Её белая шерсть стала похожа на облака над лунными горами. Хвосты развернулись огромным светящимся веером. В каждом мелькало то, чего Мио никогда не видела: поля далёких веков, дорога под звёздами, огни давно исчезнувших праздников.

Такова была в нашей легенде сила посланницы Инари: в своих хвостах она хранила прожитые весны.

Сиро упёрлась лапами в ледяной пол.

— Беги к колоколу!

— А ты?

— Я ужасно древняя лиса. Мне позволительно задержаться.

Пых ударил крышкой по камню.

Из стены выскочила лестница — старая служебная лестница, по которой когда-то носили в амбар подношения.

Мио побежала наверх.

А внизу один за другим гасли лисьи хвосты.

Один растаял дождём.

Другой рассыпался лепестками.

Третий превратился в стаю журавлей, которые подхватили треснувшую балку.

Сиро держала зеркало, пока Мио поднималась к городу.

 VIII. Праздник, на котором заплакали

На площади стояли горожане с белыми фонарями.

Начинался последний удар колокола.

Мио ухватилась за верёвку обеими руками.

Повисла.

Удар вышел кривой, резкий, совершенно непраздничный.

Люди подняли головы.

— Мне нужна помощь! — крикнула она.

Никто не двинулся.

Мио увидела мать.

Та стояла у лавки, прижимая к себе корзину с починенной одеждой.

Девочка подбежала и вложила ей в руки птицу.

— Папа говорил, что она будет летать кругами. Помнишь? Потому что крыло длиннее.

Мать смотрела на игрушку.

Мио ждала.

Под площадью что-то треснуло.

— Он сказал… — мать запнулась. — Он сказал, что тогда она всегда вернётся домой.

У неё задрожали губы.

Она села прямо в снег.

Корзина опрокинулась.

И мать заплакала.

Несколько человек отступили.

Кто-то испуганно отвернулся.

Но старуха из соседнего дома подошла и обняла её за плечи.

Потом заплакала сама.

— Моя сестра ужасно пела, — сказала она ни с того ни с сего. — Каждый праздник. И всегда громче всех…

У кондитера вырвался странный, сорванный смешок.

Он вспомнил, как его покойная жена лепила рисовых зайцев, похожих на редиску.

Кто-то начал звать друга.

Кто-то — просить прощения.

Один мальчик вдруг громко сказал отцу:

— Я всё ещё сержусь на тебя!

Отец растерянно кивнул:

— Я понимаю.

Площадь наполнилась голосами.

Мио достала зерно.

Оно лежало на её ладони маленькое и неподвижное.

Мать накрыла его своей рукой.

Потом старуха.

Потом кондитер.

Люди подходили один за другим.

Не все. Некоторые остались на краю площади — растерянные, испуганные. И никто не тащил их силой.

— Мы хотим весну, — сказала мать Мио.

Внизу, перед зеркалом, Сэйгэн услышал её.

У него в руках лежал старый детский башмачок.

Впервые за много лет он вспомнил не реку.

А дочь, которая сердито требовала кривую дорожку.

Потому что по прямой, говорила она, слишком быстро приходишь.

Сэйгэн разжал ладони.

Зеркало раскололось.

 IX. Что осталось от чуда

Весна пришла не сразу.

Сначала пошёл дождь.

Очень неприятный.

Ледяной.

Люди промокли, начали чихать и возмущаться.

Кто-то поскользнулся.

Кондитер засмеялся, получил снежком по шапке и засмеялся ещё громче.

Потом под снегом зашумела вода.

Открылись двери Амбара.

Над городом пролетели ласточки.

А на ладони Мио рисовое зерно выпустило тонкий зелёный росток.

Сиро нашли на ступенях святилища.

Маленькую белую лису.

С одним обыкновенным хвостом.

Мио опустилась рядом.

— Ты можешь снова стать прежней?

Лиса не ответила.

Только лизнула её в нос.

Пых сел неподалёку и долго делал вид, что у него просто протекает крышка.

В тот вечер Мио принесла Сиро домой.

Мать поло

жила у печи старое одеяло. Лиса трижды повернулась на месте, легла и тут же вытянула лапы к теплу.

— Она останется? — спросила мать.

— Если захочет.

Сиро приоткрыла один глаз.

И крепче прижала к себе деревянную птицу, которую успела украсть из кармана Мио.

 X. Первая посадка

Сэйгэн не исчез и не превратился в камень.

Весной он вышел восстанавливать оросительные канавы.

Одни жители помогали ему. Другие отворачивались. Прощение оказалось медленнее таяния снега.

Он это принял.

Возле святилища Сэйгэн посадил сад с кривыми дорожками.

Первое дерево посадил для дочери.

Остальные — для тех, кто ещё придёт.

Пых поселился в мастерской матери Мио. Оказалось, паром удобно разглаживать ткань. Он страшно гордился должностью и запрещал ставить в себя цветы.

А Мио с матерью засеяли маленькое поле под холмом.

В первый день посадки к ним подошёл незнакомый путник.

То ли пожилой мужчина.

То ли женщина с тёмными волосами.

Он помог выпрямить накренившийся лоток с рассадой, взял чашку воды и задержал взгляд на белой лисе.

Сиро тоже посмотрела на него.

Долго.

Потом фыркнула и отвернулась — с тем особенным достоинством, какое бывает только у тех, кто хорошо знаком с богами.

— Ей не недостаёт прежней жизни? — тихо спросила Мио.

Путник улыбнулся.

— Спроси её.

— Она больше не говорит.

— Ты уже неплохо научилась слушать.

Сиро в это время гонялась за собственным хвостом.

Догнала.

Упала в грязь.

Мио рассмеялась.

Лиса подняла голову, и на одно мгновение в её тени качнулись девять длинных хвостов.

Всего на одно мгновение.

А затем подул ветер.

По молодому рису побежала зелёная волна.

И впервые за много лет жители Акахо стали спорить о том, каким будет лето.

---

Последний кадр фильма: над рисовым полем летит кривая деревянная птица — Мио запускает её с холма, приделав лёгкие бумажные крылья. Из-за одного слишком длинного крыла птица делает широкий круг.

И возвращается к девочке.

На ступенях красных тории белая лиса довольно щурится на солнце.