Вилли. Вилли! Глава 12

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ II. КОРОНА И ТЕНЬ


ГЛАВА 12. ГУННЫ И ТЕНИ УХОДЯЩЕГО ВЕКА

Порт Бремерхафен в конце июля 1900 года пах угольной гарью, прелой пенькой корабельных канатов, жареной сельдью и соленым, пронизывающим ветром Северного моря.

На огромном деревянном пирсе, под низким, затянутым свинцовыми тучами небом, замерли в струнку тысячи солдат Восточно-Азиатского экспедиционного корпуса. На них была непривычная для прусской армии полевая форма цвета хаки и широкие пробковые тропические шлемы вместо привычных остроконечных касок. У причала, тяжело покачиваясь на свинцовой волне, дымил гигантскими трубами транспортный пароход «Рейн», готовый унести их на другой край света — в далекий, пылающий Китай, где фанатики-«боксеры» осадили иностранные посольства в Пекине и застрелили прямо на улице германского посланника барона фон Кеттелера.

Для Вильгельма II это убийство стало личным оскорблением. Несколько недель он метался по дворцу в Потсдаме, как раненый зверь, требуя от генералов «стереть Пекин с лица земли» и не желая слушать никаких доводов дипломатов. И вот теперь, в промозглый полдень 27 июля, сорокаоднолетний кайзер стоял на сколоченной из свежих сосновых досок трибуне прямо перед строем уходящих на войну солдат.

На императоре была длинная серая офицерская шинель, его бледное лицо казалось высеченным из камня, усы дерзко торчали вверх, а в холодных голубых глазах плясали злые, лихорадочные искры. Чуть позади него, зябко кутаясь в воротники пальто от морского ветра, стояли государственный секретарь иностранных дел Бернхард фон Бюлов — лощеный, улыбчивый царедворец с лисьими глазами, только что сменивший на этом посту дряхлого канцлера Гогенлоэ — и неизменный Филипп цу Эйленбург.

Вильгельм сделал шаг к краю трибуны, оперевшись здоровой правой рукой о деревянные перила. Над пирсом повисла мертвая тишина — слышно было только, как плещется темная вода о сваи да кричат над мачтами чайки. И вдруг тишину разорвал резкий, металлический, срывающийся на визг голос кайзера:

— Солдаты! Когда вы столкнетесь с врагом, он будет разбит! Пощады не давать! Пленных не брать! Кто попадет в ваши руки, пусть умрет! Как тысячу лет назад гунны под предводительством своего царя Аттилы снискали себе имя, которое до сих пор заставляет трепетать народы в преданиях и сказках, так пусть имя «немец» в Китае будет утверждено вами на тысячу лет вперед так, чтобы ни один китаец никогда больше не осмелился даже косо взглянуть на немца!

Стоявший за спиной императора Бернхард фон Бюлов едва заметно вздрогнул и прикрыл глаза. Как опытный дипломат, он в ту же секунду понял, какой чудовищный подарок преподнес только что своим врагам его венценосный хозяин. Слово «гунны» вылетело в сырой воздух Северного моря, как выпущенная из лука отравленная стрела — и назад её уже не вернуть.

Но Вильгельм ничего не замечал. Опьяненный собственным голосом, ревом полковых оркестров и громовым солдатским «Ура!», он стоял на трибуне с сияющим, торжествующим лицом, свято веря, что говорит языком великих цезарей древности.

Вечером того же дня, в салон-вагоне императорского поезда, мчавшегося обратно в Берлин, Бюлов, осторожно подбирая слова и пряча тревогу за привычной вкрадчивой улыбкой, попытался убедить кайзера вычеркнуть из стенограммы речи упоминание об Аттиле и запрете брать пленных.

— Ваше Величество, — мягко, почти ласково проговорил будущий канцлер, поглаживая аккуратные усы, — английские и французские газеты обязательно уцепятся за это сравнение с гуннами. Они выставят нас варварами перед всем цивилизованным миром.

Вильгельм, сидевший в глубоком бархатном кресле с бокалом шампанского, резко махнул правой рукой, расплескав вино на ковер.

— К черту английских писак, Бюлов! — жестко бросил он. — Пусть боятся! В этом мире уважают только силу и безжалостность. Моя бабушка в Лондоне слишком долго держала Европу на коротком поводке своих викторианских проповедей. Новый век начинается, дорогой Бернхард, и это будет век германского меча!

________________________________________

Спустя полгода великая бабушка ушла в вечность.

В январе 1901 года на южном побережье Англии, в загородной резиденции Осборн-хаус на острове Уайт, угасала восьмидесятиоднолетняя королева Виктория. Целая эпоха — шестьдесят три года мира, промышленного триумфа и строгого матриархального порядка, когда почти все монархи Европы были её детьми, внуками или племянниками, — догорала в полутемной спальне, пахнущей камфорой, старыми кружевами и горячим воском.

Едва в Берлин пришла телеграмма о том, что королева безнадежна, Вильгельм II, отменив все торжества по случаю двухсотлетия Прусского королевства, немедленно выехал в Англию. Вопреки яростному недовольству британских министров и ледяной холодности своего дяди, принца Уэльского Берти, кайзер первым прибыл к постели умирающей.

В полутемной комнате Осборн-хауса стояла благоговейная, тяжелая тишина. На огромной кровати с балдахином, утопая в белоснежных подушках, лежала крошечная, высохшая старушка в черном вдовьем чепце. Её лицо стало совсем восковым, дыхание прерывалось долгими, мучительными паузами.

Вильгельм стоял на коленях у самого изголовья. В эти страшные, тихие часы из него куда-то исчезли и спесь «повелителя мира», и резкая, визгливая бравада бремерхафенского пирса. Перед ним умирала единственная женщина на земле, которой он по-настоящему боялся и чьего одобрения искал всю жизнь с тем же жадным отчаянием, с каким когда-то в детстве смотрел на балкон Нового дворца.

Когда старая королева с тихим, едва слышным стоном начала заваливаться на подушки, Вильгельм бережно обхватил её хрупкие, невесомые плечи своей сильной правой рукой — единственной здоровой рукой, которой он владел в совершенстве, — и прижал голову бабушки к своей груди. Более двух часов германский император простоял на коленях неподвижно, не чувствуя затекших ног, поддерживая умирающую королеву Великобритании, пока в половине седьмого вечера 22 января 1901 года её сердце не остановилось.

Когда врачи тихо произнесли: «Её Величество скончалась», в спальне раздались приглушенные рыдания принцесс. Вильгельм осторожно опустил голову бабушки на подушку, закрыл ей глаза и медленно поднялся с колен. По его щекам текли настоящие, горячие слезы.

Но едва он вышел из спальни в просторный коридор, задрапированный темным дубом, как лицом к лицу столкнулся с человеком, который отныне становился королем Великобритании Эдуардом VII.

Новый монарх — грузный, седобородый, с тяжелыми мешками под глазами и привычным запахом дорогих гаванских сигар и французского коньяка — стоял у окна, скрестив руки на животе. Между дядей и племянником с давних пор тянулась глухая, ядовитая вражда: шумный, вечно поучающий всех Вильгельм раздражал сибарита Эдуарда до глубины души, а сам кайзер презирал дядю за любовь к парижским кабаре, карточным столам и красивым женщинам.

Эдуард VII посмотрел на заплаканного племянника тяжелым, холодным взглядом, в котором не было ни капли родственного тепла.

— Благодарю тебя за то, что приехал, Вильгельм, — сухо, без тени улыбки произнес британский король, протягивая племяннику пухлую, холодную руку. — Это было... весьма трогательно. Надеюсь, теперь, когда матушки не стало, ты наконец перестанешь засыпать Лондон своими советами о том, как нам вести войну в Южной Африке и строить наш флот.

Вильгельм вздрогнул, словно его окатили ледяной водой. Слезы мгновенно высохли на его щеках, а правая рука инстинктивно сжалась в кулак.

— Я лишь исполнял свой долг внука и союзника, дядя Берти, — холодно, с каменным лицом отчеканил кайзер. — И я искренне надеюсь, что при новом короле Англия вспомнит о нашей общей германской крови и перестанет заигрывать с французами.

Эдуард VII криво усмехнулся, глядя на покрытое снежной моросью окно, за которым в сером тумане Ла-Манша стояли на рейде серые громады британских броненосцев.

— В политике, племянник, кровь стоит дешевле воды, — тихо бросил король, поворачиваясь к двери траурного зала. — Доброй ночи, Вильгельм. Поезд в Лондон отходит завтра в девять утра.

Когда Эдуард VII удалился тяжелой, валкой походкой, Вильгельм остался один в пустом холодном коридоре Осборн-хауса. Век королевы Виктории закончился. Ушла единственная сила, способная удержать двух самолюбивых, упрямых монархов — дядю и племянника — от столкновения. И стоя здесь, в доме своей покойной бабушки, кайзер впервые кожей почувствовал, что старая Европа умерла вместе с ней, а впереди лежит лишь холодная, безжалостная пустота нового столетия.

________________________________________

В первые дни февраля 1901 года Лондон утопал в черном крепе, мокром холодном тумане и мертвой, торжественной тишине.

Вдоль всего траурного маршрута — от вокзала Виктория до Паддингтона — стояли многотысячные толпы в темных пальто и цилиндрах. Мужчины обнажали головы, женщины прижимали к глазам кружевные платки. И когда мимо медленно проплывал артиллерийский лафет с небольшим, покрытым белым и золотым шелком гробом королевы Виктории, взгляды сотен тысяч англичан невольно приковывались к двум всадникам, ехавшим сразу за повозкой.

Слева на крупном гнедом коне сидел грузный, седобородый король Эдуард VII — с тяжелым, мрачным лицом человека, которому в шестьдесят лет наконец досталась корона, но вместе с ней и ненавистное бремя ответственности. А справа, на вороном жеребце, прямой как струна, ехал германский кайзер Вильгельм II.

На императоре был алый мундир британского фельдмаршала — этот почетный чин дядя Берти пожаловал ему накануне, скрепя сердце, под давлением лондонских газет, которые вдруг воспылали неожиданной нежностью к немецкому внуку, поддержавшему умирающую королеву в её последний час. Вильгельм сиял. Даже траурная повязка на левом рукаве, надежно скрывавшем его короткую руку, не могла умерить того пьянящего восторга, который переполнял его грудь. Сотни тысяч лондонцев, еще год назад проклинавших его за поддержку буров, теперь смотрели на него с теплым, благодарным уважением! Ему казалось, что он снова покорил этот гордый, неприступный остров, что теперь он здесь не чужак, а любимый старший сын британской короны.

Но главная театральная сцена ждала его впереди — в старинном Виндзоре, у подножия крутого холма, ведущего к часовне Святого Георгия.

Стоял колючий февральский мороз. Узкие мощеные улочки Виндзора были забиты войсками и зеваками. Когда траурный поезд прибыл из Лондона и гроб королевы установили на артиллерийский лафет, запряженный восьмеркой гнедых лошадей королевской конной артиллерии, случилось непредвиденное. Измученные долгим ожиданием на холодном ветру кони вдруг испугались резкого звука траурных труб. Передняя пара шарахнулась в сторону, лошади встали на дыбы, брыкаясь и запутываясь в кожаных постромках, а тяжелый лафет опасно накренился на скользкой брусчатке. По толпе прокатился сдавленный вздох ужаса: еще мгновение — и гроб великой королевы рухнет в грязь!

Офицеры королевской артиллерии растерялись, безуспешно пытаясь удержать взбесившихся животных. И в эту секунду из шеренги почетного караула вперед выступил командир королевских моряков. По его резкой команде матросы в белых гетрах и бескозырках бросились к упряжке, мигом отстегнули взмыленных лошадей, подхватили толстые пеньковые канаты и, впрягшись в лафет вместо коней, мерным, железным шагом потянули гроб своей королевы вверх по крутому виндзорскому холму.

Вильгельм, ехавший следом, замер в седле. Его голубые глаза расширились от мистического, почти религиозного восторга. Он видел в этом не случайную оплошность конюхов, а прямое знамение небес: даже после смерти его великой бабушки не сухопутные войска, а именно флот, море, стихия влекли её корону в вечность!

— Потрясающе! — шепнул кайзер ехавшему рядом британскому генералу, сжимая повод правой рукой. — Какой величественный символ! Настоящие короли всегда идут в последний путь на руках своих моряков!

________________________________________

Но вечер в Виндзорском замке принес Вильгельму ледяное отрезвление.

После заупокойной службы в часовне Святого Георгия и прощального ужина, когда гости разошлись по своим покоям, кайзер заглянул в малый курительный кабинет короля Эдуарда VII. В огромном камине гудело пламя, пахло дорогим порто и густым дымом гаванских сигар. Эдуард VII стоял у каминной решетки, грея спину, в расстегнутом черном траурном фраке. Рядом с ним в кресле сидел британский министр иностранных дел лорд Лэнсдаун — сухой, чопорный аристократ с холодным, непроницаемым лицом.

Вильгельм вошел бодрой, пружинистой походкой, все еще пребывая в плену утреннего триумфа.

— Дядя Берти, это были поистине великие проводы, — с чувством произнес кайзер, подходя к столу с графинами и наливая себе бокал портвейна. — Я видел глаза лондонцев сегодня на улицах. Наши народы созданы для того, чтобы идти рука об руку! Если мы с тобой заключим формальный союз между Германией и Британской империей, никто в мире — ни русские, ни французы — не посмеет даже пикнуть!

Эдуард VII медленно повернул свою тяжелую, седобородую голову к племяннику. Из-под нависших век на Вильгельма смотрели холодные, усталые, насмешливые глаза старого игрока, который видел своего собеседника насквозь.

— Мой дорогой Вильгельм, — глухо, с хрипотцой произнес британский король, выпуская в потолок облако сигарного дыма. — Не путай слезы толпы на похоронах моей бедной матушки с политикой Британской империи. Англичане умеют чтить семейные чувства, и мы искренне благодарны тебе за твое внимание в Осборн-хаусе. Но пока твой адмирал Тирпиц спускает в Киле один броненосец за другим, а твои газеты поливают грязью нашу армию в Южной Африке, ни о каком союзе между Лондоном и Берлином не может быть и речи.

Вильгельм вздрогнул. Улыбка мгновенно сползла с его лица, а пальцы правой руки так сильно сжали ножку хрустального бокала, что тонкое стекло чуть не треснуло.

— Мой флот строится для защиты германской торговли, дядя! — резко, с привычной визгливой ноткой в голосе возразил кайзер. — Почему Англия считает, что только она имеет право держать в океане броненосцы?!

— Потому что для нас флот — это вопрос жизни и хлеба на этом острове, племянник, — ледяным тоном отрезал Эдуард VII, делая шаг вперед. — А для тебя — лишь дорогая игрушка, чтобы тешить свое самолюбие. Лорд Лэнсдаун уже навел справки в Париже и Петербурге. Если ты продолжишь эту безумную гонку на море, нам придется искать друзей в другом месте. Даже если ради этого придется забыть старые обиды с Францией.

В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина. Вильгельм стоял бледный, с закушенной губой. Весь утренний восторг, все сладкие мечты о братстве двух великих империй рассыпались в прах за одну минуту. Дядя Берти разговаривал с ним не как с равным монархом и британским фельдмаршалом, а как с надоедливым, заигравшимся мальчишкой.

— Что ж, дядя, — глухо процедил Вильгельм, ставя нетронутый бокал на стол. — Если Британия предпочитает дружбу с французскими республиканцами родной германской крови — это ваш выбор. Но однажды вы пожалеете, что отвергли протянутую руку Германии.

Он коротко кивнул, резко повернулся на каблуках и вышел из кабинета, громко хлопнув тяжелой дубовой дверью. На следующее утро кайзер отбыл в Берлин. Век королевы Виктории окончательно ушел в прошлое, а между Лондоном и Берлином легла глубокая, ледяная пропасть, через которую уже никогда не суждено было перекинуть мост.